A Thousand Ships

Попасть в капелейон Адониса почти оскорбительно легко.   Здесь нет ни головоломок, которые нужно решить, ни отпрысков титанов, которых нужно нейтрализовать. Только запертая задняя дверь, обшарпанная за долгие годы забвения и слегка перекосившаяся на петлях. Фаенон вздыхает, не впечатленный. Он делает шаг назад и наносит точный удар ногой, ощущая даруемую ихором силу. Дверь с оглушительным грохотом влетает внутрь и ударяется о противоположную стену. Когда он заходит в складское помещение, с потолка сыплется пыль, а под ногами хрустит разбросанный мусор.   Сначала он чувствует запах дешёвого вина, пота и чего-то кислого, что витает в воздухе. Затем, когда его глаза привыкают к тусклому свету, он видит, что представляет собой это место: потёртые шторы, несуразная мебель и приглушённый гул голосов, доносящийся из главного зала. Смех, шёпот переговаривающихся людей и редкие вспышки гнева. Для капелейона — места, предназначенного для дешёвого алкоголя и простых удовольствий, — всё это так... безвкусно. Но, с другой стороны, этот конкретный капелейон славится репутацией заведения, где всё доведено до крайностей.   Фаенон потирает переносицу и медленно выдыхает.  — Пробрался тайком в бордель, — бормочет он себе под нос. — Вот до чего докатилась моя жизнь.   И всё же простота этой задачи подкупает его: никаких головоломок, никаких монстров, никаких ставок на жизнь и смерть. Если бы только миссии Златиусов были такими же простыми. Но никто и не обещал, что спасение мира будет легкой задачей. Будь это так, пророчество уже исполнилось бы и Фаенон был бы свободен от бремени воина. Возможно, он жил бы в далёкой охемской колонии, владел бы собственным антикварным магазином и был бы окружён реликвиями истории, а не отчаянием.   Напевая мелодию, которую он тысячу раз слышал на улицах рынка Мармореал, он направляется к ближайшей полке. Одежда небрежно разбросана, её выцветшие цвета и обтрёпанные края свидетельствуют о нехватке финансов в заведении — или о ненадлежащем уходе. Он проводит пальцами по грубой ткани одежды слуг, цепляясь мозолистой кожей за выступающие нитки. Шаг за шагом он сбрасывает с себя одежду, словно змея сбрасывает кожу, избавляясь от доспехов, по которым его моментально узнали бы.   Маскировка, которую он соорудил, скромна и непримечательна: свободный гиматий, местами залатанный неподходящей тканью; тонкий, почти прозрачный хитон, который неуклюже болтался на его фигуре и выглядел ещё более хлипким, чем лохмотья, в которые он был одет, будучи бедным деревенским парнем в Элизии Эйдес; и, наконец, саккос — головной убор, похожий на шарф, колючий и тусклый, плотно обёрнутый, чтобы скрыть его растрёпанные белые волосы. Саккос — это последний штрих, который указывает на то, что он один из мальчиков-слуг, работающих в более тёмных уголках капелейонов Охемы.   Застёгивая саккос, Фаенон бросает взгляд на потускневшее зеркало, стоящее у дальней стены. От вида собственного отражения у него перехватывает дыхание. Исчез Спаситель, Златиус и герой, на которого Амфореус возлагал свои хрупкие надежды. На его месте стоит человек, которого он не видел много лет: бледный, с широко раскрытыми глазами, одетый в лохмотья, сгорбленный под тяжестью невидимых цепей.   У него перехватывает горло. Стал бы он таким, если бы не стал воином? Если бы он прибыл в Охему не как герой, избранный пророчеством, а как один из тысячи беженцев, покинувших город из-за чёрного течения, — безымянный и невидимый призрак, живущий день за днём и борющийся за выживание в городе, который едва замечает его существование?   Эта мысль не даёт ему покоя, но он подавляет её. У него нет времени на подобные слабости. Покачав головой, он собирается с духом. Спаситель не может позволить себе предаваться сомнениям или воспоминаниям о жизни, которой никогда не было.   Сделав глубокий вдох, Фаенон направляется к лестнице. Хлипкие деревянные ступени скрипят под его тяжестью, пока он спускается в недра капелейона. Воздух становится тяжелее, а смешанные запахи вина и пота усиливаются с каждым шагом. Какофония голосов становится громче.   Фаенон расправляет плечи и входит в главный зал борделя.  

***

  Фаенон встретил эту женщину во время своего визита в «Сокровища времени».   Большую часть дня он провёл в магазине, осматривая антиквариат, записывая детали под пристальным взглядом Теодораса и вынося суждения о безобидных артефактах. Если Теодорас и заметил, что его критика резче, чем обычно, он ничего не сказал. Вместо этого он ухмылялся.  — Вот что случается с человеком, у которого пропадает привычный спарринг-партнёр.   Фаенон отворачивается, сжимая в руках смехотворно фальшивую копию кремносского щита.  — Я не понимаю, о чём ты говоришь.   Конечно, он понимал. В конце концов, Фаенон не видел Мидея целую неделю.   Аглая вскользь упомянула, что наследный принц подал прошение об отпуске, чтобы поприветствовать группу кремносских иммигрантов — своих старых товарищей по службе в отряде. Мидей, конечно же, не сказал Фаенону ни об отпуске, ни о его причине. Он не был обязан делиться такими подробностями. Они были соратниками, соперниками, коллегами. Но не друзьями.   Но от этого было не легче смириться с пренебрежением к себе.   — Не валяй дурака, — говорит Теодорос, закатывая глаза. — Наследный принц Каструм Кремноса слишком занят, чтобы приходить на ваши ежедневные тренировки. А теперь ты слоняешься по моей лавке, как несчастная дева, тоскующая по своей потерянной любви. — Он фыркает, глядя на выражение лица Фаенона. — Не надо на меня так смотреть. Все и так знают.   Фаенон знает, что люди Охемы — ужасные сплетники, но он никогда не думал, что он станет предметом их пересудов. Он фыркнул, разрываясь между раздражением и смущением, рассматривая стилизованного льва на щите.  — Не думал, что ты такой сплетник, Теодорос.   Теодорос не поддаётся на провокацию.  — Я не вижу проблемы, Фаенон. Почему бы просто не найти другого спарринг-партнёра?   — Таких, как он, больше нет, — признаётся Фаенон, и его слова звучат прямее и искреннее, чем он хотел. Он прочищает горло, рассеянно поглаживая изогнутый клык льва. — Я имею в виду, что он единственный, кто может поддерживать мои навыки на должном уровне. Ставит меня на место, когда нужно, понимаешь? — Его смех звучит фальшиво, а румянец, заливающий щёки, выдаёт его. — Ты же знаешь, как это бывает.   Теодорос приподнимает бровь, не впечатленный ответом. —...Конечно, Фаенон. Конечно. После этого Фаенон задерживается у лавки, прислонившись спиной к стене с сигаретой в руках. Слова Теодора повисают в воздухе, как дым, который он выдыхает, — резкие и неотвратимые. «Несчастная дева, тоскующая по своей потерянной любви». Нелепо. Мидей не потерян — он просто отсутствует. И они не возлюбленные. Они даже не друзья.   И всё же молчание Мидея ранит сильнее, чем он готов признать. Фаенон делает ещё одну затяжку и бросает взгляд на дверь, словно ожидая, что Теодорос снова появится и начнёт его дразнить. Он представляет лицо Мидея — его непреклонный взгляд, резкую, насмешливую ухмылку. Фаенон выдыхает, наблюдая, как дым рассеивается, словно оправдания. Он не тоскует. Он не…   Он только раздавил сигарету ботинком, как вдруг услышал едва сдерживаемые всхлипывания. Подняв глаза, Фаенон увидел женщину, которая плакала у входа в антикварную лавку. Её плечи дрожали, а к груди она прижимала энохоэ — жалкую подделку, чья фальшивость была болезненно очевидна.   Фаенон моргает. Затем он отстраняется от стены и направляется к ней.  

***

  Фаенон пробирается по тускло освещённому главному залу капелейона, чувствуя, как на его плечи давит груз ответственности. Безвкусные украшения — здесь треснувшая ваза, там обтрёпанный гобелен — претендуют на изысканность, присущую симпозиумам, но выглядят до смешного нелепо, как и неумелое перебирание струн кифары в тёмной нише. Атмосфера гудит от тихих сделок и невнятных голосов, сливаясь в какофонию, пропитавшую облупившиеся стены и обшарпанные коридоры.   Он пробирается сквозь толпу, протискиваясь между настоящими слугами с худыми фигурами и с натянутыми улыбками, стараясь не обращать внимания на откровенные взгляды пьяных посетителей, которые смотрят на него с похотливым интересом. Его гиматий слегка колышется, когда он проталкивается вперёд и ныряет в бар.   Подлинный энохоэ женщины, отданный в залог по долговому обязательству и так и не возвращённый, находится именно там, где она и обещала, — под поверхностью барной стойки, спрятанный за рядом разномастных амфор. От этого сосуда захватывает дух, его подлинность не вызывает сомнений. Гладкий и чёрный терракотовый шедевр украшен замысловатыми сценами: нежные ухаживания Никадора и Кефала, кульминацией которых становится искажённое в экстазе лицо Кефала, пока титан Раздора прижимает его к ложе — Фаенон краснеет и отводит взгляд, поспешно сжимая энохоэ в руках.   Возвращение энохоэ законному владельцу не займёт много времени. К утру женщина продаст его Теодору и наконец получит деньги, необходимые для лечения детей. А пока Фаенону нужно лишь выскользнуть через заднюю дверь, переодеться в солдатскую форму и незаметно покинуть капелейон.   Проще, чем обезглавить отпрыска титана.   Но прежде, чем он успевает выйти из бара, его внимание привлекает какое-то движение. На его пути появляется фигура — молодой человек, чей гиматий повязан так же, как и маскировка Фаенона. Он резко прищуривается.  — Эй, ты кто такой? Ясон должен был дежурить в баре!   Фаенон замирает на долю секунды, а затем его лицо становится спокойным и невозмутимым.  — Мм, заменили в последнюю минуту, — спокойно отвечает он, поправляя энохоэ. — Ты же знаешь, как это бывает.   Официант фыркает.  — Да, конечно. Послушай, в эту смену у нас не хватает персонала... — и прежде, чем Фаенон успевает что-то ответить, официант с поразительной скоростью хватает его за руку. — ...и только что прибыла группа солдат.   — О-оу, — заикаясь, произносит Фаенон и пытается изобразить свою обычную жизнерадостную улыбку. — Ах, друг мой, произошло огромное недоразумение...   — Единственное недоразумение здесь, так это то, что ты бездельничаешь, когда должен работать, — фыркает слуга. Не дожидаясь новых возражений, он с неожиданной силой тащит Фаенона в ближайший коридор.   Дверь в коридоре со скрипом открывается и снова закрывается, когда Фаенона бесцеремонно вталкивают внутрь.   Он едва успевает сжать энохоэ в руках, как замечает обитателей комнаты: троих мужчин за низким столом, их кремносские доспехи слабо поблёскивают в тусклом свете лампы. Изрезанные шрамами лица говорят о пережитых и выигранных битвах, а острые и голодные взгляды устремляются прямо на него.   Фаенон с трудом сглатывает. Раньше воины смотрели на него по-разному: тепло, холодно, с презрением или яростью. Но сейчас в их взглядах читается что-то совсем другое: их взгляд хищный, ощутимая тяжесть давит на него.   А потом он видит его.   Мидей.   У Фаенона перехватывает дыхание. Мидей откидывается на спинку стула, и свет лампы отбрасывает резкие тени на его лицо. Выражение его лица непроницаемо, взгляд холоден и расчётлив, но в его широко раскрытых глазах мелькает узнавание.   Хватка Фаенона на энохоэ на мгновение слабеет, но он берет себя в руки, и терракота упирается ему в ребра, словно якорь. На него нахлынули непрошеные воспоминания, и боль от разлуки с Мидеем, погребенная в глубине души, но не забытая, поднимается на поверхность.   И вот он здесь, в борделе, среди своих кремносских товарищей, с Фаеноном в маскировке слуги, явно преследующим свои цели. Абсурдность ситуации была бы почти смехотворной, если бы не то, как присутствие Мидея выбивает его из колеи.   Фаенон с трудом сглатывает, сдерживая эмоции. Сейчас не время для конфронтации. Слишком многое зависит от его маскировки, от успеха его миссии. Он бы схватил и встряхнул Мидея за плечи по своему желанию, но он не хочет позорить ни женщину, ни Златиусов.   Он склоняет голову с привычным смирением — этот жест укоренился в нём с тех времён, когда он не нёс на себе ничего, кроме груза своих амбиций. Он опускает энохоэ на стол, выравнивая голос.  — Добро пожаловать, п-почётные гости. Чем я могу вам услужить?   Один из солдат усмехается, и его изрезанные шрамами губы кривятся в ухмылке.  — Один слуга на троих? — протягивает он, и в его голосе слышится намек. — Эти охеманцы недооценивают наши аппетиты.   — Он будет обслуживать только двоих, — смеётся другой солдат, толкая Мидея локтем. — Все знают, что Его Высочество наследный принц отказывается пользоваться услугами шлюх Охемы.   У Фаенона сжимается сердце — и от мысли о том, что его называют «шлюхой», и от мысли о том, что Мидей потакает своим желаниям. Он бросает взгляд на своего соратника, Златиуса. Лицо Мидея остаётся бесстрастным, но в его ухмылке сквозит тихое веселье, а уголки глаз подрагивают, когда он делает глоток из своего кубка.  — Возможно, я предпочитаю спать с нашими. В конце концов, красота кремносских девушек не имеет себе равных.   — Вы только посмотрите на это, — смеётся один из солдат. — Маленький принц вырос. Клянусь, когда-то тебя волновала только «личность». Похоже, теперь у тебя другие приоритеты.   — Не заблуждайся, Дарос. Внешность не имеет значения. — ухмыляется Мидей. — В любом случае, когда ты трахаешь их сзади, они все выглядят одинаково.   Кремносцы разражаются громким смехом, и что-то внутри Фаенона надламывается при виде такого Мидея — говорящего так небрежно, так свободно о таких пошлых вещах. Мидей никогда не вёл себя так бесстыдно в присутствии Фаенона, всегда относился к нему и к женской части Златиусов с величайшим уважением. Так вот как Мидей ведёт себя со своим народом? Такой ли Мидей на самом деле?   Дарос наклоняется вперёд, его глаза хищно прищуриваются.  — Ты что-то подозрительно тихий, парень, — усмехается он, протягивая руку и хватая Фаенона за запястье железной хваткой. — В чём дело? Язык отнялся или пытаешься придумать, как бы лучше на столе прогнуться?   Фаенон застывает, его пульс учащается, а комната словно сжимается вокруг него. Он бросает взгляд на Мидея, ожидая хоть малейшего намека на вмешательство, но наследный принц продолжает сидеть, вертя в руках бокал с отстранённым интересом.   Дарос крепче сжимает руку Фаенона и притягивает её к себе.  — Для охемца ты выглядишь крепким, — бормочет он, окинув взглядом фигуру Фаенона. — Может, ты не заплачешь так быстро, как предыдущие? — Другой солдат мрачно усмехается, явно забавляясь происходящим.   Фаенон замирает, чувствуя, как рука Дароса впивается ему в запястье, а слова свинцовым грузом ложатся ему на сердце. Комната вокруг него кажется далёкой, нереальной — он невольно вздрагивает.   — Отпусти его, Дарос, — внезапно произносит Мидей. Тон его голоса легок, но в нем слышится явное раздражение. — Мы же не хотим испортить товар, не успев как следует повеселиться. — Он бросает взгляд на Фаенона. — Давай, дорогой. Принеси нам вина, ладно?   У Фаенона перехватывает дыхание, когда он осознаёт, что Мидей предлагает ему выход, шанс вырваться из этой удушающей ситуации. В груди разливается тепло, и он испытывает облегчение, увидев знакомого Мидея сквозь этот непроницаемый фасад. Но мгновение рушится, когда Дарос крепко хватает его, возвращая в настоящее.   Солдат ухмыляется ещё шире, в его голосе слышится насмешка.  — Почему бы вам самим не испортить товар, ваше высочество? — насмехается он, притягивая Фаенона ближе, словно представляя его. — Мы уже неделю в Охеме, а вы таскаете нас по симпозиумам, капелеонам и борделям, но и вина толком не пьете, и не составляете нам компании. Мне кажется, ваше Высочество, что эти небольшие вылазки значат нечто большее, чем вы показываете.   Кубок Мидея замирает на полпути, и он устремляет на Дароса спокойный, расчетливый взгляд.  — А что, если так и есть? — произносит он легким голосом. Он медленно, нарочито взбалтывает вино в кубке, словно нагнетая напряжение в комнате. — Как ваш наследный принц, я просто обязан познакомить вас с лучшим, что может предложить Вечный Священный Город. — Он бросает на Фаенона пренебрежительный взгляд. — И зачем мне портить товар? Охемцы меня не интересуют.   Дарос ухмыляется ещё шире, его глаза лукаво блестят.  — Мы слышали другое, — шепчет он низким заговорщическим голосом. — Ходят слухи, что ты питаешь слабость к седовласым молодым людям. — Его ухмылка становится ещё шире. — Как тот твой Спаситель.   Слова поражают, словно удар молнии. Мидей колеблется, почти незаметно, но Фаенон видит это, чувствует это. У него самого перехватывает дыхание, мысли путаются, когда слова Дароса задевают чувства, которым он не осмеливается даже дать названия. Солдаты разражаются смехом, их насмешки нарушают тишину.   — Да ладно вам, ваше Высочество, - смеется Дарос, используя свое преимущество и дергая Фаенона за запястье. — Этот мальчишка как раз в вашем вкусе: молодой, симпатичный. Беловолосый. Кроме того, помнишь, что ты сказал? — Его ухмылка становится хищной. — В любом случае, они все выглядят одинаково, когда ты трахаешь их сзади.   Мидей напрягается, крепче сжимая ножку кубка, а затем тихо усмехается. — Ты ошибаешься, — говорит он ровным голосом, несмотря на напряжение в позе. — Я не смешиваю работу с удовольствием.   Улыбка Дароса становится шире, а глаза сверкают злобой.  — Кратер говорил иначе, — усмехается он низким голосом. Без предупреждения он толкает Фаенона вперед, и тот падает на стол. Твердая поверхность впивается в живот Фаенона, заставляя его ахнуть, а энохоэ угрожающе раскачивается. — Продолжите, ваше высочество, — насмехается Дарос, и в его голосе слышится яд. — Забирайте свою добычу. Этот прелестный охемец примет ваш член лучше, чем когда-либо принимал тот Спаситель.   У Фаенона перехватывает дыхание, когда он опирается на стол, впиваясь в край животом. В комнате становится невыносимо тихо, а насмешки солдат превращаются в отдаленный гул. Медленно, нерешительно он поднимает взгляд — и встречается глазами с Мидеем.   Он и раньше смотрел на Мидея, бесчисленное количество раз. Во время спаррингов, когда Мидей наносил быстрые и безжалостные удары, от которых Фаенон сваливался в грязь, задыхаясь и чувствуя себя побеждённым. В более спокойные моменты, когда Мидей сидел на его кровати и полировал для Фаенона его двуручный меч, а Фаенон лежал у его ног, и их разговор ненадолго отвлекал от тяготившего судьбу пророчества. Но не так. Такого никогда не было.   Мидей откинулся на спинку стула, его поза обманчиво расслаблена: одна рука лежит на подлокотнике, а в другой он держит кубок. А Фаенон, склонившийся над столом, в костюме слуги, облепивший его, как вторая кожа, никогда ещё не чувствовал себя таким беззащитным. Таким уязвимым. Таким ничтожным по сравнению с Мидеем.   От стыда у него щиплет в уголках глаз.   Мидей стискивает зубы, и Фаенон понимает, что наследный принц готов действовать — не ради славы или власти, а ради него. Вульгарный образ, который примерил на себя Мидей, шокирует своей дерзостью. Это притворство, призванное завоевать преданность двух недавно прибывших кремносских воинов. Но под этим образом скрывается тот Мидей, которого знает Фаенон, — стойкий, добрый и самоотверженный. Даже сейчас, находясь среди своих бывших соратников и глубоко погрузившись в тщательно выстроенную иллюзию, Мидей без колебаний рискнул бы собственной репутацией и сбросил бы маску, если бы это помогло защитить Фаенона.   Но Фаенон ему этого не позволит.   Осознание этого воодушевляет и придаёт ему смелости. Фаенон упирается предплечьями в стол и поднимается с грацией волны, набирающей силу, с осанкой антилопы перед прыжком, с точностью воина, готовящегося к убийству. Его сердце бешено колотится в груди, пока он медленно и решительно опускается на колени Мидея.   И прежде, чем Мидей успевает возразить, заговорить, вздохнуть, Фаенон наклоняет голову и соединяет их губы в поцелуе.   На мгновение всё остальное перестаёт иметь значение. И капелейон с его безвкусными украшениями и дешёвым вином, и солдаты с отвисшими челюстями, застывшие в изумлении. Даже сердце Фаенона, которое ещё несколько мгновений назад бешено колотилось, теперь затихло, сжавшись и успокоившись. Мир погружается в блаженную, мучительную пустоту, и всё, о чём он может думать, — это то, что Мидей никак не реагирует.   Но затем, словно едва заметная рябь на поверхности стоячей воды, Мидей двигается.   Пальцы наследного принца нерешительно скользят по талии Фаенона, прежде чем его рука уверенно обхватывает поясницу. Постепенно его хватка становится крепче, он притягивает Фаенона к себе и сжимает его в объятиях, как в тисках. Воздух между ними становится напряжённым, когда Мидей отпускает себя и его сдержанность уступает место уверенному, ненасытному желанию.   Фаенон растворяется в этом поцелуе, а остальной мир растворяется в небытии. Его мысли путаются и мечутся, когда он понимает, что больше не играет. Он не отвечает на поцелуй с лёгкостью мальчика на побегушках, стремящегося угодить клиенту: нет, он отвечает с пылом мужчины, который слишком долго тосковал, которому нечего терять, но который может сейчас получить всё, о чем желал.   А потом всё заканчивается. Мидей отстраняется, и его губы с нежностью отрываются от губ Фаенона. На мгновение они замирают в такой позе, достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание друг друга, а воздух между ними становится напряжённым и густым. Фаенон поднимает взгляд, и от того, что он видит, у него перехватывает дыхание: в глазах Мидея застыло изумление и благоговение, как будто что-то за пределами его самого раскрывается, отдаёт, отвечает взаимностью.   Вздрогнув, Фаенон понимает, что Мидей тоже не притворялся.   Улюлюканье кремносских солдат возвращают их к реальности, и Фаенон вздрагивает, когда Дарос разражается хохотом.  — Ха! Вы только посмотрите на это! — насмехается Дарос грубым и язвительным голосом. — Ваше Высочество, вы питаете слабость к симпатичным мальчикам, не так ли? Готов поспорить, этот парнишка заставил забыть о вашем Спасителе.   Сердце Фаенона бешено колотится в груди, пока Мидей поправляет хватку на его талии. Принц без труда возвращает маску. — Напротив, — тихо усмехается Мидей, — я сомневаюсь, что в ближайшее время забуду Спасителя Амфореуса.   Щёки Фаенона пылают, мысли путаются, когда взгляд Мидея пронзает его, словно кинжал, — мягко, но, несомненно, насквозь. Его губы приоткрываются, он пытается подобрать слова, но они не приходят, и он застывает в хватке принца. Глаза Мидея весело блестят, а на щеках Фаенона уже отчётливо виден румянец. Прежде чем он успевает разобраться в причинах своего смущённого молчания, чья-то грубая рука хватает его за плечо, выводя из оцепенения.   — Вы уже повеселились, — рычит Дарос, сжимая руку Фаенона, как в тисках. — Теперь моя очередь. — Он широко ухмыляется, и от этой ухмылки становится не по себе. Другой солдат делает шаг вперёд, его голос звучит низко и хрипло. — Разве не я должен получить его первым? — шипит он, хищно глядя на Фаенона, от чего у того мурашки бегут по коже. — Ты первым забрал двух служанок, Дарос.   У Фаенона перехватывает дыхание, грудь сдавливает, а хватка Дароса не ослабевает. С каждым резким словом в нарастающем споре воинов узел страха в его животе затягивается все туже, подпитывая нарастающую панику. Инстинкт вспыхивает, прорываясь наружу — желание действовать, сражаться или бежать, — но его свободная рука бессильно сжимается, не находя оружия. Паника подобралась опасно близко, угрожая поглотить его целиком, — пока голос Мидея не пронзает напряжение, словно клинок.   — Если вы закончили спор, — протягивает Мидей, уверенно положив руку на спину Фаенона, — возможно, стоит вспомнить, как настойчиво вы просили меня взять его первым. — Он прищуривается. — Или память так быстро вас подводит?   Воины обмениваются тревожными взглядами, один из них неловко откашливается. — Ваше Высочество, — начинает он неуверенным тоном, — мы не хотели проявить неуважение. Это была всего лишь... шутка...   — Шутка, — невозмутимо отвечает Мидей. — А я-то думал, что честь всё ещё что-то значит для нас, сыновей Каструма Кремнос.   Не отрывая взгляда, Мидей слегка сжимает руку на талии Фаенона, притягивая его ближе, словно заявляя свои права. Его свободная рука намеренно движется, раздвигая ткань гиматия Фаенона. Движение неторопливое, почти ленивое, но в его взгляде, устремленном на солдат, читается вызов, словно он провоцирует их заговорить.   — Если это то, чего вы хотели, — протягивает Мидей низким голосом, в котором слышится насмешка, — то позвольте оказать вам услугу.   Фаенон чувствует, как жар поднимается к его шее, его дыхание учащается, когда пальцы Мидея начинают стягивать хитон с его спины. Его кожа покрывается мурашками в свете лампы, каждый нерв напрягается под пристальными взглядами солдат. Движения Мидея мучительно медленные, размеренные, и с каждым рывком ткани в животе у Фаенона затягивается узел страха.   Когда хитон опасно сползает вниз, задевая воротником выступ на его позвоночнике, паника вспыхивает, как лесной пожар. Сердце Фаенона бешено колотится от осознания того, что, если хитон сползёт ещё немного, то обнажит татуировку в виде солнца на боковой части шеи — знак, который безошибочно определяющего его как Спасителя, слишком известного в Охеме.   Но прежде, чем хоть один луч попадает в поле зрения кремносцев, рука Мидея — мягкая, но уверенная — ложится на заднюю часть шеи Фаенона. Его ладонь закрывает татуировку от посторонних глаз. Этот молчаливый жест одновременно успокаивает и поддерживает Фаенона, помогая ему справиться с паникой.   — Не своди с меня глаз, дорогой, — шепчет Мидей низким голосом, в котором слышится тихое веселье. Слова звучат мягко, но то, как его свободная рука сжимает руку Фаенона — нежно, мучительно нежно, — говорит само за себя. Этот жест он использует после особенно напряженных схваток — тонкий знак удовлетворения и товарищества. На этот раз он имеет другое значение — молчаливое заверение в том, что он защитит его, обещание, что все это лишь для вида.   Хитон едва успел сползти ниже, обнажив плечи Фаенона, как дверь со скрипом распахнулась. В комнату хлынул поток звуков: шлепанье босых ног по камню, игривый охемский смех и тихое позвякивание дешёвых украшений при каждом шаге.   Сквозь все это пробивается голос Дароса, слабый, как эхо, отдающееся в глубинах разума Фаенона.  — Слава Никадору, — с облегчением произносит он, — остальные слуги уже здесь.   Пока слуги скользят по комнате, их мелодичные голоса переплетаются с застенчивым смехом, приглушённым нежными ладонями. Фаенон все еще напряжённо сидит на коленях у Мидея. Руки Мидея нежно обвивают бока Фаенона — прикосновение одновременно непринуждённое и успокаивающее. Сердце Фаенона бешено колотится в груди, его взгляд прикован к ложбинке между ключицами Мидея, и он не хочет смотреть ни на слуг, распускающих свои хитоны, ни на солдат, жадно тянущихся к ним.   В этот момент Фаенон понимает, что может уйти. Солдаты, отвлечённые искусными чарами слуг, ничего не заметят. Энохоэ лежит в пределах досягаемости, его полированная поверхность слабо поблёскивает в свете лампы. Достаточно одного быстрого движения — он мог бы соскользнуть с колен Мидея, схватить его, и никто бы его не остановил.   Но затем его взгляд поднимается выше и встречается с взглядом Мидея. Выражение лица его соратника, Златиуса, остаётся непроницаемым, и теперь, когда нет нужды притворяться, он ведёт себя как обычно, непоколебимо. И всё же что-то в глазах Мидея — проницательных и ярких — приковывает внимание Фаенона, словно невысказанный вопрос.   Невысказанное желание.   У Фаенона перехватывает дыхание, и он понимает, что ему совсем не хочется покидать Мидея.   Фаенон соскальзывает с его коленей, и его дрожащие ноги снова находят опору на земле. Мидей наблюдает за ним с непроницаемым выражением лица, медленно откидываясь на спинку кресла с непринужденной грацией. Он раздвигает ноги, намеренно заявляя права на пространство вокруг себя, и рука, которая еще мгновение назад обнимала Фаенона за талию, теперь лениво лежит на подлокотнике кресла, пока другая рука с привычной легкостью возвращает кубок. В этот момент он излучает царственную власть, как и подобает наследному принцу своего народа: непоколебимый, неоспоримый и, что ужасно, властный без особых усилий.   У Фаенона пересыхает в горле.   Мидей подпирает подбородок рукой и невозмутимо смотрит в глаза Фаенону. Он никак не показывает, чего хочет от Фаенона.   Итак, Фаенон делает свой выбор.   Он сглатывает, облизывая губы, и позволяет гиматию опуститься на плечи.   Взгляд Мидея сужается. Воодушевлённый, Фаенон опускает руку к талии и с нарочитой нежностью проводит по краю гиматия. Ткань соскальзывает, мягким, тихим каскадом стекая к его ногам. Его дрожащие пальцы переходят к хитону, вытаскивая булавки и разглаживая складки с кажущейся лёгкостью. Преграды рушатся слой за слоем, пока не остаётся только его нижнее бельё. Сделав глубокий вдох, Фаенон встречается взглядом с пронзительными янтарными глазами Мидея — тёмными и всепоглощающими, с разгорающимся пламенем в глубине — и позволяет последнему клочку ткани, защищавшему его достоинство, упасть на пол.   Мидей не двигается. Он сидит, медленно и размеренно дыша, и разглядывает Фаенона: его лицо, изгиб ресниц, линию подбородка. Он моргает, опуская взгляд ниже: на впадинку на шее, ключицы, грудь, бёдра — о, он ощутимо задерживается на бёдрах — и длинные, стройные ноги.   Мидей осматривает его, томный взгляд скользит по чертам лица Фаенона с пьянящим восхищением. Мидей не в первый раз видит его обнажённым, и не в последний, но Фаенон впервые замечает, как взгляд Мидея поглощает его, словно он — нечто ценное, что нужно беречь… На что хочется заявить права…   Что хочется поглотить целиком.   От осознания этого у Фаенона по спине пробегает дрожь.   — Иди сюда, мой хороший, — шепчет Мидей низким, интимным голосом.   И Фаенон подчиняется.   Не успевает он опомниться, как снова оказывается на коленях у Мидея, и сильные, покрытые боевыми шрамами руки с удивительной лёгкостью обвивают шею наследного принца. Он опускает голову, и на его лице мелькает стыд, когда его слуха достигает какофония стонов — звуки, которые издают кремносцы, пока другие слуги ублажают. Он смутно осознаёт резкий контраст между своим телосложением и их телами: его воинственная фигура, крепкая и несгибаемая, в отличие от их более стройных и изящных тел.   Но эта мысль ускользает, становясь неактуальной, когда он встречается взглядом с Мидеем. Наследный принц обнимает его с тихим благоговением, глядя на него так, словно он самый красивый мужчина во всём капелейоне, нет, во всей Охеме.   — O kallistē mou, — с невыразимым трепетом шепчет Мидей, касаясь рукой щеки Фаенона. — Лицо, ради которого можно отправить в плавание тысячу кораблей.   Фаенон смеётся, его глаза засверкали, а руки крепче сжали шею Мидея.  — Ты выпил слишком много вина.   — Я испил сполна тебя и твоего общества, — бормочет Мидей, и на его губах появляется слабая улыбка, когда он большим пальцем нежно проводит по скуле Фаенона. — И всё же мне этого недостаточно.   У Фаенона перехватывает дыхание, слова Мидея окутывают его, словно тёплый, непродуваемый плащ. И тут он понимает, насколько реально всё это. Мидей, сбросивший маску, видит его не как переодетого слугу или Спасителя. Он видит его истину, скрывающуюся за всем этим. И впервые за долгое время Фаенон позволяет себе быть увиденным.   На мгновение мир вокруг них — шёпот, стоны, тускло освещённый капелейон — растворяется в небытии. Остаётся только взгляд наследного принца, пристальный и непреклонный, словно бросающий вызов. У Фаенона не остается никакого выбора, кроме как принять эту искреннюю нежность в его глазах.   Сердце Фаенона бешено колотится, когда он убирает руку с плеч Мидея, он ненадолго замирает, прежде чем несмело поднять её. Их пальцы соприкасаются — это мимолетный безмолвный жест, — и Мидей повторяет его, прикасаясь с невероятной нежностью. Из груди Фаенона вырывается тихий смешок — не от веселья, а от переполняющего его благоговения перед этим моментом, как будто он пытается убедить себя, что это происходит на самом деле.   Он тянется к алой татуировке на щеке Мидея, но он перехватывает его руку и направляет её ниже. Пальцы Фаенона находят губы Мидея, нерешительно очерчивая изгиб, и у него перехватывает дыхание. Пространство между ними гудит и искрится, когда Фаенон приближается, медленно наклоняя голову, и его дыхание касается губ Мидея. Он делает паузу, наслаждаясь дрожью, которая пробегает по чужому телу, когда тот тихо вздыхает.   Внезапно его охватывает беспокойство, и он кладёт руку на шею Мидея. Мидей остаётся неподвижным, а тишина давит на Фаенона до тех пор, пока что-то хрупкое не ломается внутри него.   Прикосновения Фаенона становятся более чувственными, он задерживается на шее Мидея, на острой линии его подбородка и на ровном ритме его пульса. Его рука движется выше, следуя за алыми отметинами, выгравированными на коже Мидея, и его пальцы касаются их с неподдельным любопытством. Указательный палец замирает на переносице Мидея, любуясь её линией, а затем скользит вниз, задевая изгиб его губ. Мгновение тянется, не желая заканчиваться, а затем его рука касается подбородка Мидея и отстраняется.   Глаза Мидея сужаются, в них мелькает что-то более глубокое — что-то нечитаемое, почти хищное.   Фаенон опускает голову, его храбрость улетучивается, а стыд достигает оглушительного крещендо. Он начинает отстраняться, но Мидей резко подается вперед, обхватывая его затылок твёрдой и непреклонной рукой. Мидей притягивает его ближе и в одно мгновение, затаив дыхание, утягивает его во второй поцелуй за час.   Этот поцелуй совсем не похож на их первый — этот поцелуй глубокий и неторопливый. Никакой нежности. Никакой сдержанности. Мидей завладевает каждым сантиметром его тела, отказываясь от любых ограничений.   У Фаенона перехватывает дыхание, когда Мидей отстраняется, задержавшись на мгновение дольше, прежде чем прервать поцелуй. Фаенон моргает, его взгляд расфокусирован, грудь вздымается и опускается, как будто он забыл, как дышать. Он смотрит на Мидея затуманенным взглядом, его лицо смягчается и расслаблено, он совершенно растерян.   Кремносцы вокруг них ахают, пока слуги обслуживают их, и зал наполняется их грязными словечками и бесстыдными стонами. Но Фаенон не обращает на них внимания. Вместо этого он остаётся в объятиях Мидея и смотрит, как его светлые волосы переливаются на свету самым несправедливо привлекательным образом.   Желание разгорается в груди Фаенона, это неумолимая жажда, которая с каждой секундой становится всё сильнее.   Медленно, словно ведомый невидимой нитью, Фаенон соскальзывает с коленей Мидея. Его движения осторожны, но решительны. Он переводит взгляд с лица Мидея на его тело, в его взгляде читается смесь нерешительности и желания, пока он не опускается перед ним на колени. Воздух между ними сгущается, наполняясь невысказанным, но неоспоримым напряжением. У Мидея перехватывает дыхание.   Фаенон наклоняется и расстегивает ремень Мидея.   Член Мидея встречает его, полувозбуждённый, — привычное зрелище в общих банных помещениях и раздевалках. Но в полумраке капелейона он выглядит совсем иначе: свет и тень сталкиваются и сливаются по всей его длине, а на кончике поблёскивает в свете лампы предэякулят.   Рот Фаенона наполняется слюной, когда он осознает вседозволенность. Не успев как следует всё обдумать, он наклоняется и целует головку.   Над ним стонет Мидей, низко и глубоко, и чёрт возьми, это самый возбуждающий звук, который когда-либо слышал Фаенон. Сильная, тёплая рука сжимает волосы Фаенона, пальцы воина зарываются в светлые пряди, и что-то в Фаеноне безвозвратно щёлкает.   Он обхватывает руками ноги Мидея и берёт его в рот.   Рука Мидея сжимает волосы, и в тот же момент Фаенон стонет. Вкус незнакомый: соль, кожа и мускус, но за этой непривычностью скрывается нечто совершенное и прекрасное, что можно охарактеризовать только одним словом – Мидей. Фаенон довольно скулит и скользит дальше, прижимая язык к нижней части члена, и проводит рукой по всей длине наследного принца.   Фаенон никогда раньше этого не делал. Он был слишком молод, чтобы предаваться подобным занятиям в Элизии Эйдес, и был слишком занят ролью Спасителя всю остальную жизнь. Но он старается ради Мидея, облизывая и посасывая с бесстыдной жадностью, движимый азартом и потребностью угодить. Это Мидей — его соперник, Златиус, тот, кто раз за разом доводит его до предела. И теперь Фаенон так сильно хочет его, что готов проглотить его.   Мидей снова стонет, и его рука крепче сжимает волосы Фаенона.   Фаенон удваивает усилия, поддерживая ровный ритм и запоминая вкус наследного принца. Его бёдра дрожат, собственный член жаждет внимания, но он сопротивляется желанию прикоснуться к себе — по крайней мере, пока. Он всхлипывает и поднимает взгляд на Мидея, слабый, со слезами на глазах и слишком жаждущий угодить.   Каждое отчаянное движение, каждое мучительное сдерживание подпитывают что-то более глубокое — преданность, тёплую, непристойную и, несомненно, ненасытную. Когда он стоит на коленях, он уже не Златиус, не Спаситель, на чьих плечах лежит вся ответственность за Амфореус, но ему это нравится, нравится делать это для человека, которого он любит больше всего на свете, поэтому в конце концов он заглатывает член целиком, чтобы выразить свою благодарность.   Эффект мгновенный. Мидей задыхается, издавая короткий прерывистый вздох, от которого Фаенон едва не кончает прямо на месте, а между его ног разливается жар. Он засовывает член глубже, желая довести Мидея до оргазма, но рука, вцепившаяся в его волосы, оттаскивает его. Мидей совершенно растерян, он краснеет и молчит, а с его губ срывается прерывистый вздох. Между ними по-прежнему существует молчаливая связь, выкованная в боях. Мидею не нужно ничего говорить, чтобы Фаенон понял, чего он хочет, что ему нужно. Чего он просит у Фаенона. И несмотря ни на что — несмотря на шаткость их отношений, несмотря на хаос ситуации, — Фаенон вздыхает и соглашается.   Он кивает.   И вот член Мидея снова оказывается у него во рту.   Фаенон возобновляет движения, с нескрываемой жадностью обхватив губами член Мидея, и вздрагивает, когда Мидей снова сжимает его волосы в кулаке и входит в его рот. Затем он делает это снова. И ещё раз.   Фаенон стонет от того, что его используют, у него болит челюсть и ноют руки, пока Мидей наслаждается процессом. Несмотря на то, что ещё недавно он сохранял самообладание, теперь Мидей утратил всякую сдержанность: он долгими глубокими толчками трахает Фаенона, крепко вцепившись пальцами в его волосы и притягивая мужчину ближе в молчаливом требовании взять ещё глубже. Фаенон вздрагивает и изо всех сил старается расслабить челюсть, в то время как другая рука прижимает его к промежности наследного принца, заставляя его задыхаться.   — Спас… — процедил Мидей. — Блять, Фаенон... — Он кончил без предупреждения.   Фаенон задыхается, застигнутый врасплох, но впивается пальцами в бёдра Мидея, глотая его сперму. Убедившись, что проглотил все без остатка, Фаенон поднимает взгляд. Его глаза покраснели, а на языке остался острый привкус горечи Мидея. Он видит, что Мидей смотрит на него без улыбки, но в его взгляде читается что-то до дрожи искреннее и нежное, и это противоречие пробуждает что-то глубоко внутри Фаенона.   Член Фаенона дёргается у него между ног.   Когда Фаенон снова поднимает взгляд, улыбка Мидея расцветает и превращается в ту самую убийственную ухмылку, от которой у него краснеют щёки. Мидей усмехается и убирает руку с волос Фаенона, чтобы обхватить его челюсть. Фаенон подаётся навстречу этому прикосновению, испытывая в равной степени смущение и желание.   — Спаситель, — шепчет Мидей низким, убаюкивающим голосом. — Мой Спаситель. — Он обхватывает подбородок, слегка приподнимая его лицо. — Давай, kalós mou. Возьми то, что тебе нужно.   Он сдвигает ногу, прижимая голень к головке члена Фаенона.   Фаенон краснеет до кончиков ушей, понимая, что он имеет в виду. В другой раз он, возможно, захотел бы чего-то другого. Потребовал бы чего-то другого, если бы это стало обычным делом, потому что они с Мидеем равны, и Фаенон знает, что заслуживает большего, чем нога, после того как позволил Мидею воспользоваться своим ртом. Но тихая победа в глазах Мидея что-то пробуждает в нём, как и острый клык, блеснувший в насмешливой улыбке, и Фаенон отдается этому мужчине окончательно.   Он прижимается кончиком члена к предложенной голени, и в его груди борются стыд и желание. Мидей наблюдает за ним, прикрыв отливающие золотом глаза, наполненные щемящей нежностью, которая точно не свойственна капелейону, и Фаенон дрожит. Он медленно облизывает губы, наблюдая за тем, как наследный принц следит за движением его языка, и берет себя в руки. Преодолевая гордость, он упирается руками в ногу Мидея и берет то, что ему нужно.  

***

  Через час Фаенон покидает комнату.   Горький привкус Мидея все еще ощущается на его языке, а энохоэ давит на грудь, пока он, хромая, идет по богато украшенному залу капелейона. С каждым шагом его тело пронзает боль, напоминая о том, чего ему стоил этот последний час. Но несмотря на дискомфорт — несмотря на боль и страх перед тем, что произошло, — он испытывает неожиданное, легкое удовлетворение.   Фаенон спускается по лестнице, ведущей в подвал, и в его памяти всплывает воспоминание о последнем прикосновении Мидея. Не было ни громких прощаний, ни драматичных признаний в сложившейся ситуации или в той близости, которая их связывала. Лицо Мидея лишь смягчилось, и сквозь привычную стоическую маску проскользнуло невысказанное признание. Он положил руку на затылок Фаенона и большим пальцем провёл по татуировке в виде солнца, прежде чем отпустить его.   У Фаенона мурашки по коже.   В темноте он находит свою одежду. Шаг за шагом он сбрасывает с себя наряд слуги, как змея сбрасывает кожу, избавляясь от маскировки. Затем он одевается в свою обычную форму, ощущая привычную тяжесть доспехов, и в последний раз смотрит в зеркало.   От отражения, смотрящего на него в ответ, у него перехватывает дыхание. Исчез мальчик-слуга — бледная фигура с широко раскрытыми глазами, одетая в лохмотья, сгорбленная под невидимыми цепями. На его месте стоит Спаситель, Златиус, герой, на которого Амфореус возлагает свои хрупкие надежды.   Но теперь в нём появилось что-то ещё. Если присмотреться, можно заметить следы близости, которую он только что пережил: растрёпанные волосы, выбившиеся пряди; заметные синяки на шее, которые едва прикрывает воротник; усталость в его позе, удовлетворение, из-за которого его обычно безупречная осанка стала менее строгой.   У Фаенона перехватывает дыхание. Перед его мысленным взором возникает блаженное лицо Мидея, и он понимает, что не знает, что чувствовать. А может, он чувствует слишком много: в голове пульсирует смесь восторга, замешательства и, возможно, даже стыда. Он привык бороться с этими эмоциями, подавлять их и наказывать себя за моменты слабости или спонтанности. В конце концов, самоистязание всегда было ему свойственно. И всё же впервые за долгое время, несмотря на шок и хаос вокруг, он не испытывает сожаления.   Вместо того чтобы потянуться за сигаретами, Фаенон бросает последний взгляд в зеркало, задерживаясь на отметинах у основания шеи. Тихо выдохнув, он берёт энохоэ и направляется к двери.   Под голубым небом позднего охемского вечера Фаенон останавливается у фонтана и умывает лицо холодной водой. Его руки дрожат, когда он полощет рот, но прохлада почти не облегчает жар, все еще пылающий в груди. Он разражается кашлем, резким и глухим в этой тишине. На него наваливается усталость, тяжесть событий отдает дискомфортом в мышцах. Он думает о Мидее — о его вкусе, о тепле его кожи — и его чуть не охватывает стыд. Но этого не происходит. Пока нет. Его разум колеблется, испытывая странную смесь тоски и усталости, но он стряхивает это чувство и продолжает идти вперёд.   Фаенон проскальзывает через купальни и направляется прямиком в свои покои. Прохладный воздух окутывает его, словно саван, когда он кладёт энохоэ на стол. В его голове уже зреет план, как к полудню вернуть его законному владельцу, но пока он находит тихое, уединённое утешение. Он раздевается и надевает свой спальный хитон, чувствуя, как с каждым сброшенным слоем одежды его покидает груз добровольно взятой на себя миссии. Наконец он падает на кровать, и мягкость приятно контрастирует с тяжестью событий, которые привели его сюда.   Стук заставляет его отвлечься от мыслей.   Прежде чем он успевает что-то предпринять, дверь в его комнату со скрипом открывается, и на пороге появляется Мидей. В полумраке, в свете лампы, освещающей его фигуру, Фаенон пытается разглядеть его черты, но это не имеет значения. У него всё равно перехватывает дыхание.   Беспорядок капелейона исчез. Мидей стоит с видом человека, которому потребовалось время, чтобы прийти в себя. Его волосы аккуратно уложены, светлые локоны, которые когда-то падали ему на лицо, теперь зачёсаны назад с особой тщательностью. Его одеяние, которое больше не сбито и не облегает тело после их жарких ласк, элегантно ниспадает с его плеч. Тьма скрывает мелкие детали, но в его неподвижности есть что-то почти царственное, что застаёт Фаенона врасплох.   — Ты вернулся, — протягивает Мидей. Его голос звучит ниже и тише, чем обычно, а в речи слышится лёгкая неуверенность. Слова повисают в воздухе на мгновение дольше, чем следовало бы, как будто он не знает, чем заполнить тишину.   — ...ага, — отвечает Фаенон, и его голос звучит грубее, чем он ожидал. Он прочищает горло, но это никак не помогает избавиться от странного, невысказанного напряжения между ними. На долю секунды ему почти хочется, чтобы они вернулись к привычному подшучиванию — непринуждённому товариществу, перебрасыванию фразами воинов, сражавшихся бок о бок. Но сейчас атмосфера изменилась, она пропитана чем-то, с чем ни один из них, похоже, не готов столкнуться.   — У меня в покоях есть гранатовый сок, — говорит Мидей тихим, почти неуверенным голосом, как будто начинает сомневаться в своих словах, как только они слетают с его губ. Однако в его взгляде, устремлённом на Фаенона, есть что-то такое, что ясно даёт понять: это не просто случайное предложение. Он на мгновение замирает, едва заметно меняя позу, затем откашливается и продолжает: «Я хотел спросить, не хочешь ли ты составить мне компанию».   Приглашение повисает в воздухе, наполняя его невысказанным напряжением. Мысли Фаенона скачут. Есть тысяча причин, по которым он должен сказать «нет». Почему он должен лечь спать. Почему он должен отправить Мидея восвояси и уединиться в своих покоях, пока утром не нахлынет буря его обязанностей как Златиуса и снова не лишит его покоя.   Он этого не делает.   Вместо этого Фаенон вспоминает их близость: как руки Мидея скользили по его волосам, как тепло в его глазах, казалось, горело ярче, чем мерцающий свет лампы, и как нежность сквозила в каждом прикосновении, резко контрастируя с последовавшими за этим страстью и безумием. У него сжимается сердце, что-то внутри него меняется. Он ещё не готов отказаться от этого — ни от той искренней нежности, которую они обнаружили, ни от возможности того, во что может перерасти их связь.   Фаенон пошевелился, и мягкие простыни зашелестели, когда он оперся на локти и встретился взглядом с Мидеем. Его улыбка была спокойной и уверенной — практически признание.  — Я бы с удовольствием.