Стольный град

1 часть. К Петру жался, будто от мира хотел спрятаться. Мял тонкими маленькими пальцами жёсткую ткань кюлот, не замечая, что оставляет складки на одежде. Москва разглядывал ребёнка с внезапно проснувшимся интересом, до того он был нелеп и странен. Худой, как жердь, востроносый, как борзая. Кожа на челе серая, полупрозрачная, сквозь неё виднелись голубые вены, точно у голого птенца. А когда он моргал, на веках проступали красноватые прожилки. Весь он как бумага копировальная, нутро видать через кожу. Стоял, глядел на Москву настороженными умными глазами, серьёзно так глядел, с любопытством и опаской. И теснее, теснее жался к Петру, дрожал то ли от холода, то ли от слабости. У него же ножки, небось, тоньше спицы, а Пётр обрядил его в тяжеленный камзол темно-зелёного атласа, в котором сам щеголял восьми лет от роду. Царь с детства богатырь, Петру он был нужной длины, а для него велик, подол до щиколотки доходил, только носки голландских туфель выглядывали. Царь глядел на Москву с торжеством. Любуйся, мол, с кем честь имеешь рядом стоять. Не было ничего крамольного в его взгляде, лишь любовь и ликование, а Москве почему-то казалось, что над ним торжествуют. - Знакомься, Белокаменный! - басил Пётр . - Град перед тобой новый, европейский! Первому тебе показываю. С грубоватой нежностью Пётр запустил пятерню в волосы городишке, растрепал их, отчего городишко стал лохматым и совсем сошёл за птенца. Слова Петра Москву неприятно уязвили. Со времен Киева заведено, что новый город ведут представлять главному, а Пётр так извернул, что этим знакомством делал Москве одолжение. Поговорить бы с царём по душам, когда они одни останутся. Москва ласково улыбнулся. - Что-то городишко у тебя хиловат получился. Он быстро глянул на Петра. Царь не дрогнул лицом, остался спокоен. Пронять его было непросто. Москва склонился, чтобы стать одним ростом с маленьким городом, упёрся руками в колени, и длинные рукава опашня складками легли на землю. - Как тебя величать, град европейский? Ребёнок дернулся назад, как от зверя, не выпуская Петра, зажмурился и сжался. Москва и удивился, и развеселился, но старался не подать виду. Прошёл миг, маленький город совладал с собой, даже подобрался ближе. Он пах речной водой и кровью. - Экий ты боязливый! Чего меня испужался? - Москва выпрямился во весь немалый рост и улыбнулся уже без притворства, пусть снисходительно. - Ты его настрощал, Петька? Город твой думает наверное, что я злой, аки пёс? - Думает, конечно. Я даже не пытался скрыть нелестную правду, во всей красе тебя расписал. Москва знал, что царь был правдив. - Зря, зря городишко пугаешь! - с наигранной суровостью сказал Москва. - Я с недругами лютый, а этот, я чаю, будет мне другом? Ну, будешь? Спросил так, что иначе как "да" ответить-себе дороже. Маленький город, бледный и серьёзный, кивнул. Он отпустил наконец Петра и расправил плечи, сразу став выше и взрослее. - Зовут меня Санкт-Питербурх,- сообщил он. -Поди ж ты! Какой важный град европейский! Имя для Москвы было непривычным, неудобоваримым. Будто собака пролаяла. "Всё-то ты, Петя, не наш манер делаешь", - подумал Москва про себя. Пётр смотрел на свой город так, как на Лексея, сына родного, никогда не смотрел. С любовью и гордостью. Москва понять не мог, отчего у царя душа поёт? Город у него вышел-оторви да брось. Слабенький, тщедушный. А скольких царь согнал, чтобы его заложить на болотине да возвести? Нечему тут радоваться. А Пётр радовался. Царь наклонился, поднял его на руки, легко, как голубиное перышко, и усадил себе на плечи. - Высоко? - спросил Пётр, подкидывая его на плечах. - Больно высоко! - городишко и засмеяться хотел, а у самого дух перехватило, видел Москва, вцепился в Петров парик, как в конскую гриву. Царю хоть бы что. Лексея на плечах он никогда не катал. - Не трусь, не уроню! - пообещал Пётр. А Санкт-Питербурх и не трусил. Чего уж тут, когда сам царь держит? И видно с такой высоты стало далеко вперёд. Москву тоже. Вот он, весь, целиком, не надо голову задирать. Москва немного не доставал до Петра ростом, был почти такой же длиннющий, и Санкт-Питербурх стал его разглядывать без стеснения. Москве вроде и самому нравилось, что на него смотрят, приосанился, вздернул подбородок горделиво. Город как-то сразу полюбился Санкт-Питербурху, потому что они с Петром были похожи, притом внешне разные совершенно. Ощущались одинаково, одни в них были сила и уверенность. Москва стоял, расправив широкие плечи, нисколько не робея перед Петром. И царь так же, смотрел столице в глаза, не заискивая. Только Пётр, бывало, смурнее тучи, подойти к нему страшно, взглядом к земле намертво прибивал, а повеселеет-глаза лучились, как два солнца, лицо делалось доброе-доброе, и не скажешь, что может быть иначе. У Москвы же глаза всегда оставались злые, волчьи, даже когда он улыбался. Получалось, что только губы у него гнулись, а в глазах никакой радости, только тяжесть, будто он что скверное замышлял. И цвет у них был как у Невы в ветреный день. Санкт-Питербурх его испугался поначалу. Как не бояться, когда лицом смеется, а глаза точно свинцом залиты? Пётр про него ещё всякого наговорил. Не любил он Москву, и город тоже проникся к нему нелюбовью. Она в нем накрепко засела, так что Санкт-Питербурх загодя решил, что Москва ему не придётся по душе. Пётр говорил, что Москва изжил себя, с ним Россию ничего не ждёт. Оказывается, не изжил. Санкт-Питербурх это сразу понял, как увидел столицу. Пётр был и умен, и прозорлив, и проницателен, а так глубоко чувствовать не умел. У Москвы кровь была горячая, бурлили в нем нерастраченные сила и удаль. Это ощущалось и в позе его, и в прямом злом взгляде, и в выражении превосходства на лице. Санкт-Питербурх знал, что Москва звался Первопрестольным, и он сросся с этим именем. Платье его красное, как закат над Невой, с длинными рукавами - Санкт-Питербурх ни разу не видел, чтоб Пётр такое носил. Москва руку поднимал, рукав вслед легко взвивался, как пламя. Весь город, изнутри и снаружи, был как пожар. Санкт-Питербурх с трепетным восхищением сказал: - Я буду как ты. - Каким же? - Стольным, - просто ответил маленький город. Москве захолодило спину и тут же обдало жаром, как в лихорадке. Не зря, значит,от Петра какой-то загадочностью веяло? - Стольным? - спросил он со спокойствием, которого не было. - Все хотят, да не все могут. - Этот сможет, - кратко ответил Пётр. - Я и хотел тебе об этом сказать. Видишь, как оно получилось? - он пожал плечами, будто обсуждали они совсем неважные вещи. Москва долго жил и много видел, умел держать себя, а сейчас его так затрясло, что он забеспокоился, как бы Пётр не заметил. Он с трудом не начал бегать глазами. - Ты мне, Петя, не шути, - тихим, как из могилы, голосом заговорил Москва, - я шуток не люблю! Пётр наморщил нос, как собака. - Я к тебе в потешники не подряжался. Нет здесь шутки. Кончилось твоё время, был ты, да весь вышел. У Москвы точно землю из-под ног вышибло. Он давно сердцем чуял, что царь что-то задумал, а все же... Не чудилось ему? - Что ты такое говоришь, Петя?- не тот оборот принимала встреча с новым городом. Пётр ссадил городишко с плеч. Москва думал, что он спрячется царю за спину, ан нет, остался подле него. - Заскорузлый ты стал, Белокаменный. Я к Балтике пробиваюсь, а с тобой - какое мне море? Я выйду к Европе с новым городом и новой столицей. Пётр говорил, а Москве казалось, что словами его по щекам хлещут. В голове было болезненно пусто, а у сердца разрастался огонь и охватывал всего, с головы до пят. - И давно ты столицу задумал перенести? - С тех пор, как решил заложить город. - Ах, решил? - Москва не выдержал и повысил голос. - А люди что скажут, тоже решил? - Сам-то ты больно много людей спрашивал. Как велю, так и будет. Ты понял, Белокаменный? Москву заколотило от ярости. Чтобы им помыкал человек, будь он хоть трижды царь? Не бывать! - Не задавайся, Петя! Если б не я, тебя бы, может, и не было, а Россию по кускам растащили! Посмотри получше на свой город! Его рекой смоет, или шведы пожрут! Его ты собрался сделать стольным? Москва ещё раз оглядел новый город, как лошадь рассматривают на торгах. Чем дольше смотрел, тем больше убеждался в его немощности. - Не стращай! - у Петра начала подергиваться щека. - На века строился. Город мой в историю войдёт. Спокойней будь и поступай как должно. - Это как же мне должно? - ядовито поинтересовался Москва. - Как царь велит, - отрезал Пётр. Москва резко втянул в себя воздух. У него ноздри подрагивали по-звериному. - Ты мне вот так об этом сообщаешь, Петя? Как холопу своему, как собаке приказ отдаёшь! Не зарвался ли так со мной речи вести? Пётр сам едва злость держал. Царь как море во время шторма был, ещё чуть-чуть, и разбушуется гибельная стихия. Бывало, скажет ему кто слово поперёк, он в гневе тростью мог до полусмерти забить, а тут Москва сам ярился. Но они были равны, а значит верх одержит тот, кто хладнокровнее. - Всё, что собирался сказать, я тебе сказал, Белокаменный, - спокойнее продолжил Пётр, - более говорить не намерен. Сам поймёшь со временем, что я был прав. Уж не Санкт-Питербурх ли был виноват? Бросил неосторожно, необдуманно, лучше Петру было говорить. С Москвы будто личина человеческая сошла, одна голая ненависть осталась. - Не спеши, Петя. Было похоже, что Москва сейчас прыгнет. Опять взметнулись красные-красные рукава опашня, так резко он подскочил. Они с Петром как две волны в несколько саженей, накатывали друг на друга валами, ещё немного- и столкнуться, разобьются, разлетаясь на брызги, унося с собой все живое. Пётр не шелохнулся. Санкт-Питербурх сам не понял, как оказался меж двумя этими волнами, как обнажившаяся из-под воды скала, только Москва перед ним остановился. Он запрокинул голову и твердо посмотрел в звериные глаза столицы. - Не тронь. Москва опешил. Они обменялись взглядами с царём, тот тоже выглядел пораженным, а потом лицо его озарила победоносная улыбка. Санкт-Питербурх вроде путь Москве преградил, только что с того? Он пред Москвой как котенок перед тигром. Москва потом задним умом подумал, что это было смело. Городишко решил, что Москва царю навредит? Он хоть и зол, как черт, но здравомыслия не растерял. - А ты говоришь, шведы его пожрут. Да он сам... кого хочешь. Царёв гнев сходил на нет. - Сомневаешься в нем, Москва? - Пётр положил руки городу на плечи. - Ничего с ним не сделается. Поступай, как я тебе говорю, и живи себе спокойно. А то жизни не дам. Пётр развернулся и пошёл прочь, оставив за собой последнее слово. Маленький город кивнул Москве, прощаясь. Бледное лицо Санкт-Питербурха оставалось бесстрастным, не выражающим ни счастья, ни презрения. Он побежал за царём, неуклюже двигаясь в большом ему камзоле. Москва глядел им в спины, и опустошение владело его душой. Все, чего он добивался, уходило с Петром и его несуразным городом. А мог ли Москва в самом деле что-то сделать? 2 часть -Что как просватанный, сидишь, Московушка? Квасу налью, будешь? Москва уронил голову на ладони, сидел неподвижный и неживой. Он глянул на Владимира одним глазом и снова сник. - Водки налей. - Охо-хо... - Владимир не смог сдержать тяжёлого вздоха,-нет, братец, ты больно злой после водки-то. Давай лучше кваску. Владимир потянулся к Москве через стол, взял его за руку. Москва её безвольно опустил, и Владимир отстал, глубже усевшись на стуле. Где-то слева цыкнул Смоленск. Владимир ожег его взглядом, предупреждая, чтобы чего лишнего не сказал и не сделал, а тот виду не подал, что заметил предупреждение. - Что ты носишься с ним, как с дитём? Противно аж. - Тошно ему. - А кому легко-то? - Смоленск не то оскалился, не то улыбнулся, у него не разберёшь. Он прокашлялся, как делал всегда, когда собирался нравоучать. Владимир от этого звука впадал в бешенство, по ушам резало. Когда Смоленск стал приближаться к столу, Владимир сжал кулаки. - Ну-ка, на меня посмотри. Москва даже не шелохнулся, когда возле него встал город. - Успокойся, ради бога! - увещевал Владимир! - Тихо ты! - Смоленск махнул на него рукой и грубо взял Москву за лицо. - На меня, говорю, смотри! Москва взбрыкнул, пытаясь вырваться, но Смоленск держал крепко. - Чего пристал? - он отпрянул, перехватив Смоленск у запястья, а тот склонился ближе, оперся о стол одной рукой, вторую положил Москве на плечо, вынуждая смотреть себе в глаза. - Что ты ведёшь себя так? - Смоленск отчитывал его так, будто Москва был несмышленым отроком. - Это как-так? - Как дурак! Думаешь, налижешься и лучше станет? Москва улыбнулся одной стороной рта. - А то нет? Сейчас ещё по одной-и можно в пляс! У Смоленска такое лицо сделалось, что Владимир испугался, как бы он не полез в драку с Москвой. Но сдержался, зло выдвинул стул, аж ножки по полу завизжали мерзко, и сел рядом с Москвой, сложив руки на груди. - Не дури, Москва! Будто что непоправимое случилось, - сказал Смоленск. Москва посмотрел на него искоса. - Так сходи-ка, исправь! Что ты мне тут проповедничаешь? Он вскочил, опрокидывая стул и заходил по горнице, не находя себе места. Владимир позабыл, когда Москва такой был. То он выглядел так, будто из него жизнь выпили, то становился бешеный, того и гляди кинется и вцепится кому-нибудь в горло. Всякое случалось, ничего, держался, виду не подавал, а сейчас сам не свой. Может, дело во хмелю. Неизвестно, сколько он выпил, когда пришли они со Смоленском, только тогда уже Москва был пьян. - Если ты не знал, так я тебе поведаю: царюшка наш столицу на болото переносит, шведам под бок! - Москва широко развёл руки. - А так все хорошо, лучше не бывает. Исправишь, ну, Смоленск? -Дурак, - спокойно сказал Смоленск. - Как есть - дурак. - Кто тебя за язык тянет, старый черт! - Владимир так ударил кулаком по столу, что посуда зазвенела. Не понимал он, что ли, когда стоит промолчать? Москва оскалился на Смоленск по-волчьи, но Смоленск продолжал: - Времена меняются, ничего не поделать. Гибче будь, Москва, сам, что ли, не понимаешь? - Видать, не понимаю, - Москва вдруг расслабился, опустил напряжённые плечи, походка у него стала мягкой и текучей. Он подошёл к столу, как лебедь проплыл, поднял свой стул и сел, закинул ногу на ногу, смахнул волосы со лба, - это как мне изогнуться надо, чтобы под время подстроиться? Петя мне знаете, что сказал? Так и говорит: заскорузлый стал, окоснел. Куда мне такому? Царю Европу подавай, а я рожей не вышел. - Пётр по носу щёлкнул, а ты на стену лезешь? - Пётр меня мордой в дерьмо мокнул, - усмехнулся Москва. - Говорил со мной, как со смердом, а потом перед фактом поставил. Хреновая ты столица, Московушка, погляди, какая хорошая в трясине возведена, не налюбуешься! У него были сухие и горячие глаза, будто Москва никак не мог оправиться от болезни. - Пётр не вечен, - сказал Смоленск. - Ты его переживешь, мне думается. - Он есть сейчас, - вздохнув, возразил Москва, и этим все было сказано. - У Петра семь пятниц на неделе, сегодня любит, завтра взбредет ему дурь какая-нибудь в голову, он город свой по кирпичикам разберёт, - не слишком-то уверенно ответил Смоленск. - Сам-то слышишь себя, нет? - Москва изогнул бровь, невесело усмехаясь. - Он городишко свой на руках носит, надышаться на него не может. Что я вам рассказываю? Сами, небось, видели. - Твоя правда, - подал голос Владимир. - Я Петра Лексеича не помню ещё таким счастливым. Город у него обласканный. - Вырастет мямля, - Смоленск утвердительно кивнул, будто то, что он сказал, уже сбылось. - Это с чего бы? - удивился Владимир. - Дерево сильным растёт на благодатной почве, город любовь через всю жизнь пронесёт. "Это тебе не на вызженной да истоптанной земле раз за разом возрождаться," - подумал Владимир и украдкой посмотрел на Москву. Москва снова был хмур, он покусывал костяшки на пальцах, глядя куда-то мимо. - Я вот тоже обласканный, - зло сказал Москва, - плетьми да огнём меня ласкали, с ног до головы. Захочешь - места живого не сыщешь. Не жаловался, правду говорил. От него, бывало, один пепел оставался. И били его нещадно. У него кожа была белая, как молоко, мягкая, не у каждой девицы такая. Кнутовище её пропахивало до мяса, до кости, а тавро насквозь прожигало. С Москвы все шрамы сошли, разгладилась обожённая плоть, не единого клейма не осталось, зато в голове все сохранилось. Помнил он, что у собственных князей был как разменная монета, как степняки заживо снимали кожу с его людей, а его самого водили на цепи, как собаку, а потом грабили и рушили до основания. Помнил, как царь Иван, один из немногих, кого Москва по-своему любил, угасал у него на глазах, помнил Смуту, когда набежавшие со всех сторон вороги драли его на части. Помнил, как сам продавал и продавался, врал, убивал, увиливал, терял и великим напряжением сил собирал Россию в единую страну, ни себя не жалея, ни других. Ничем память не истребишь, не выгонишь страх. Владимир в глазах у Москвы видел, что прошлое в нем живёт, и будет жить, пока он сам есть. - Да чего уж тут... - Смоленск тоже вспоминал. - Все мы от такой ласки чуть живы остались. - Не хотите ли вы сказать, что и городишко такая судьба должна настигнуть? - воспрашал Владимир. - Наши страдания от этого не поубавились бы. - Да Бог его упаси! - Смоленск перекрестился и возвел глаза к небу. - Только и мы, и он хлебнем ещё лиха, не упасёмся. Вслух никто не говорил, да и не надобно. И так все ясно. Это конечно, что много разного впереди ждёт, душу другое тянуло. Зависть. Грех, а что поделать? Санкт-Питербурх взлелеянный с самых первых дней, а им всем выпала иная доля. - А вам новый город как, по душе пришёлся? - внезапно спросил Москва. Он как-то странно оживился, навис хищной птицей над столом, смотрел на Владимира со Смоленском с подчеркнутым любопытством, а в глубине глаз горели подозрение и безумство. Такой взгляд был у царя Иванца, когда в годы лихой опричнины средь пира он выдергивал кого-нибудь из-за стола, и больше человека этого живым не видели. Особенно долго Москва смотрел на Владимира, словно он чем провинился. А виновен он был в том, что заступился за маленький город. - Что сейчас говорить - по душе, ни по душе? Я его без году неделю знаю, не пригляделся пока, - ответил Смоленск, пожав плечами. - А тебе как, батюшка? - спросил Москва у Владимира, глядя на него из-под сведенных бровей. - Славный город, - ответил Владимир, не таясь. На Москву набежала тень. Он кивнул с мрачным удовлетворением, подбадривая говорить дальше. - Он светлый какой-то, добрый. Робел поначалу, а потом давай болтать. Обо всем на свете мы говорили. Пётр Лексеич его научил кораблики стругать, он мне один подарил, не отличить от настоящего. Я его на коленях качал, как тебя, когда ты маленький был... - Владимир тепло улыбнулся, погрузившись в воспоминания, когда Москву только воздвигли. Столица еще был ласковый и доверчивый. - Он все о тебе выпрашивал, правда ли я тебе что-то навроде отца? Да, мол, правда, говорю. Мы так с самого начала порешили, что Москва мне как сын. Москва фыркнул и отвернулся. Это Владимир глядел на него с отеческой любовью да сыном называл, а ему все одно: как не назови, в итоге получается, что ходишь под кем-то и кому-то принадлежишь. Москва всю жизнь за другое боролся и думал, что наконец добился своего, только вышло совсем не то, что он хотел. Пётр свинью подложил. Ни Смоленск, ни Владимир не осознавали, что случилось. Владимир так вообще полюбил новый город. Им-то что? Для них другая столица - не беда, ничего не потеряли, ничего не приобрели, а Москве как руки обрубили. Слова Петра глубоко запали в душу. Изжил себя. Значит, больше не годный ни на что, бесполезный. Значит, то, что им было сделано, больше недостаточно. Снова накатила бессильная ярость. - А знаете, что самое невыносимое? - спросил он, опять начав бегать глазами с Владимира на Смоленск. - Кого Пётр мне на замену поставил? Не тебя, батюшка Владимир, не тебя, Смоленск, а этого... Лягушонка! - голос его сорвался на злой шёпот. - Что ты, родненький? - отмахнулся Смоленск. - У меня что ни день, то гости незваные, пинками не выгонишь. - И что же, не хотелось? - Москва сощурил глаза. - Без этого хорошо живётся, - ответил Смоленск ворчливо. - Много ли вам двоим счастья было от власти? Владимир промолчал, Москва упрямо глядел перед собой. - То-то, - хмыкнул Смоленск. - А ты, Москва, коли желаешь за место удержаться, не упусти возможности. Москва повернул к нему голову, изобразил заинтересованность. - Владимир говорит, - продолжал Смоленск, - городишко о тебе справлялся. Не оттолкни его от себя, а наоборот, приблизь. Будь ему отцом, братом, сватом... Кем хочешь будь. Встань у него за спиной да говори, как нужно, как нет. Он, может, не такого крутого нрава, как ты был, послушается. Пётр его уже под себя, наверное, перестроил, но молодой город что ребёнок - мягкий и лепкий, пусть после Петра ты у него будешь. А там какая разница, кто столицей зовётся, главное ведь кто действительно руководит. Да что мне тебя учить? Ты сам всему получше меня научен, я в эти дела лезть никогда не хотел. - А то мне не знать, - хвастливо сказал Москва, - я хитрости учился у Новгорода да у Владимира. Он подмигнул Владимиру, будто на двоих у них был один секрет. Москва казался повеселевшим, но все это было напускное. - Я все это могу. Могу за спиной стоять, как страж неусыпный, нашептывать ему и из тени править, но дело не в этом. Дело в том, что меня отшвырнули, как камень на дороге перед каретным колесом, - он помолчал, разглядывая свои руки, унизанные золотом. - Так что, лягушонок вам улыбался? На меня только глядел дико, как звереныш какой. - Он ещё удивляется! - возмутился Смоленск. - Да на тебя иной раз взглянешь, захочешь подальше сбежать. С Тобольском и то дело приятней иметь, хоть с ним уметь сладить нужно, чем с тобой, ей богу! Владимира так и глодала тоска. Не своя, тоска волнами от Москвы накатывала, серая и плотная, как мокрый пепел. Владимир хорошо знал Петра и то, что Москву он на дух не переносил. Он этого и не скрывал никогда. Они с городом начали бодаться с тех пор, как Пётр воцарился. Он хотел Москву под себя переделать, но Москва за свое держался. Врос корнями в Россию и следовал собственной правде, ни с кем не считаясь, с места его не своротишь. Вот Пётр и сделал наперекор, изъявил волю, встав у Москвы поперёк горла. Кто ж тут не разгневается? Москва стучал пальцами по столу, о чем-то думал, размышлял. Хмурился иногда, вспоминал, наверное, последнюю встречу с Петром. - Налей-ка мне кваску, - Смоленск протянул Владимиру большую пивную кружку. - Да что ж у тебя, братец, рук-ног не имеется? Встань, сам налей,-Владимир широко и радушно ему улыбнулся. Смоленск страшно вылупил на него глаза и покачал головой. - С Москвой вон носится... Московушка то, Московушка сё! А другу - во! - Смоленск потряс кулаком перед лицом Владимира, зажав большой палец между средним и указательным. - Ты Москву видел? Он сидел ни жив ни мёртв, я до него докричаться хотел. А ты встань-ка, походи, разомни старые кости. - Это я-то старый? Я?! Владимир принялся загибать пальцы, считая про себя. - Какой уж век тебе минул? - спросил он задумчиво. - Боюсь, мне не сосчитать. - Конечно не считоводишь, коль в башке ветер свищет! - Ну хватит! - оборвал их Москва.-Что вы раздухарились? Мешаете мне. - Ну вот, - Смоленск встал и сам пошёл за квасом. - Наслали на себя гнев государев. А все из-за тебя! - он ткнул пальцем во Владимира. Москва посмотрел на него исподлобья. - Смотри, Смоленск, рассердишь меня, полякам тебя отдам! - Пхах! Отдаст он... Да ты скорее Польшу себе закогтишь, больно лапы у тебя загребущие. Захочешь, не сбежишь! Смоленск взял крынку и стал шумно хлебать прямо из неё. - И что ты надумал, Москва? - спросил Владимир, став серьезнее. Москва пожал плечами. - А ничего особенного, батюшка. - Особенного-то может и нет, а что-то в голове у тебя крутится, я вижу. - Не пытай, - отмахнулся Москва и замолчал. Владимир думал, что он и слова больше не скажет, но Москва продолжил: - Петька считает, что без меня меня женил. Грозил все, что жизни не даст, если я не по-его делать стану. Плохо знает меня. Я Россию кровью своей и чужой поливал не для того, чтоб от своего отступиться. - И снова жарко заблестели глаза у Москвы. Нет, не сделалось ему лучше, в нем злоба говорила. - Я из тени править не собираюсь. Пётр уйдёт, и я все верну на круги своя. Пусть кто попробует путь мне преградить. Как там?-он замолчал, словно вспоминал. - Четвёртому Риму не бывать. Вот и все мои разумения, батюшка. Он удерживал Владимира взглядом, словно хотел через глаза перелить в него свои беспокойные мысли и растрепанные чувства или ожидал, что Владимир ему возразит. -Дел не навороти, - смиренно сказал Владимир, прикрывая глаза. - Вот уж не могу пообещать! Мало чего было, на что не пошёл бы Москва ради цели, давно уже он не мучился совестью. Затем он окликнул Смоленск. - Ты там весь квас выхлебал или мне на дне оставил? - Москва встал и с самым угрожающим видом двинулся к нему. Что-то менялось в стране, и Владимир ощущал эти изменения, будто лопалась скорлупа, и из яйца проклевывалась жар-птица. В её власти запалить все огнём, она же была предвестницей рождения. Не могли перемены быть только к добру или к худу. Хорошо, что Владимир понабрался достаточно мудрости, чтобы это понимать. То ли ещё будет! 3 часть. Заячий остров Пётр обходил не единожды, осматривал отстроенные и строящиеся бастионы. Особое удовольствие он получал от прогулок здесь, потому что отвоевал остров у шведов и ступал по новой земле, как истинный хозяин. Во весь остров царь возвел Питербурхскую крепость. Острый шпиц её поднимался высоко в небо, утыкаясь в самое брюхо мимо плывущему облаку. Остров Пётр называл колыбелью Санкт-Питербурха, а тот и чувствовал себя как в колыбели, умиротворенно и уютно, несмотря на то, что намного вёрст вокруг разливалась открытая неспокойная Нева. Как колыбель защищала младенца от падения, так и сооруженная во весь остров фортеция укрывала город от высадки кораблей сурового северного соседа. Нева лениво плескалась у самого берега, ласково облизывая подошвы туфель Санкт-Питербурха и шла рябью от лёгкого ветра. Она была как спящий зверь, и, казалось, это не волны шелестели, а тихо вздымалась его грудь. Санкт-Питербурх стянул туфли и отставил подальше от воды, чтобы не размочило. Он босиком прошёлся по крупной круглой гальке и ступил в реку. У самого берега она была тёплой, согретой редким солнцем, а чуть дальше уже холодила ноги. Город пробрало холодом до самых косточек, он зябко передернул плечами и зашлепал по Неве взад-вперёд, поднимая вокруг себя брызги. Вода пенилась у его ног, молочная пена напоминала белозубый дружелюбный оскал молодого пса. Холод бодрил, заставляя тело двигаться, брызги поднимались так высоко, что долетали до сорочки, оставаясь на ней крупными потемневшими пятнами. Санкт-Питербурх сплавал бы с большим желанием, и наверное решился бы, но сзади подошёл Пётр. Он завершил свой обход и вернулся за городом. Закатав штаны до икры, царь сам стоял в Неве и строго глядел на город, но глаза у него смеялись . - Пошто в воду босой залез? Простудишься, - царь привычно подхватил Санкт-Питербурх подмышки и усадил себе на предплечье. Город сидел на руке Петра, как диковинная птица. - Не простужусь,-уверенно сказал Санкт-Питербурх. Но не говорить же Петру, что он из воды почти не вылазил, когда его рядом не было, и быстро спросил:- А тебе не тяжело? Пётр издал звук, похожий на фырканье и на смешок одновременно. - Повеселил! Ты такой же тяжёлый, как былиночка, я тебя не чувствую почти. - Ладно тогда. Пётр не надел парик, а вместо коротких кюлот и шелковых чулок на нем были обычные рабочие портки. На Заячьем острове он был как дома, и Санкт-Питербурху нравилось знать, что царю здесь так же хорошо, как и ему самому. -О чем думаешь? - спросил Пётр. - Дышится здесь легко, точно Нева силой питает. Пётр кивнул с очень довольным видом. - У меня то же самое. Получается, мы с тобой об одном мыслим. Санкт-Питербурх радостно улыбнулся. Очень тепло было от того, что царь заговорил об этом вслух. Они смотрели на реку и на белопарусный струг, неуклюже переваливающийся с боку на бок по волнам. Издалека он был похож на большую чайку, спустившуюся на воду за рыбой. Может, это было одно из тех судов, для которого Пётр сам выбирал дуб. - Я тебя корабли научу мастерить, - сказал царь,-настоящие, не кукольные. Он уже давно грозился, и в Санкт-Питербурхе нарастало нетерпение. Пётр заразил его любовью к кораблестроению и морю. Город считал, что должен знать морское дело не хуже царя. Пётр вышел из воды, опустил город на землю и сел на берег, вытянув перед собой ноги. Санкт-Питербурх присел рядышком, доверчиво привалившись к Петровому боку. - Прежде чем перейдём к кораблям, сдашь мне екзамен. Ты в навигации блуждаешь, но ничего, освоишься. Будем чаще по реке ходить, поймёшь. Больше всего Санкт-Питербурху нравилось работать с деревом. Особенно любил он пристраивать мелкие детали. Его тонкие пальцы легко управлялись с хрупкими мачтами, ни разу у него не рвался шёлковый парус, и брашпиль, похожий на катушку ниток, всегда вставал на место. А Пётр мог неаккуратным движением порушить всю конструкцию игрушечного кораблика. Санкт-Питербурх беззлобно посмеивался над царём, когда тот начинал бурчать себе в усы, пытаясь верно установить весь такелаж и не снести при этом мачту. Но простора воображения, чтобы сладить с навигацией, городу не хватало, тут царь его обходил. Пётр к тому же был не слишком терпеливым учителем. Он плохо умел объяснять то, в чем сам хорошо разбирался. Ему казалось, если он понимает, значит все вокруг тоже должны понимать так же хорошо. Но Санкт-Питербурх был старателен и упрям, с горем пополам изучал нелегкую науку всякого мореплавателя и делал успехи, пусть дело шло медленно. - Времена настанут поспокойнее, я тебя всей Европе покажу. Поплывем в Голландию, побываем во Франции, Англии. Весь мир перед тобой открыт будет. Пётр уже воочию видел, как представляет свой город иностранным столицам и их королям. Ему страстно хотелось, чтобы люди знали о Санкт-Питербурхе и говорили о нем. - Потом к тебе сами будут приезжать, когда станешь стольным. Со всего света съедутся, вот увидишь, - продолжал Пётр. - Учись у них, подмечай все новое и полезное и множь знания в своей стране, вот и будет тебе счастье. - У Москвы тоже учиться? - осторожно спросил Санкт-Питербурх. Пётр умолк и посмотрел на него недовольно. - Чему ты у него научишься? На месте стоять? Не гляди на старую столицу, он тебе не проводник. Ты его сам проведёшь, а заортачится, не жалей. Ни его, ни людей. - Ты не слышишь, дядя, а он такой же, как ты - кипучий... - Санкт-Питербурх всегда робел перед царём, если разговор был о Москве, но продолжал гнуть свое. А о нем они заговаривали часто с последней встречи. Санкт-Питербурх заходил то с одной, то с другой стороны, пытаясь добиться от Петра доброго слова о Москве. - Вода он стоячая, больше никто. После таких разговоров у царя всегда портилось настроение. Если Пётр кого не любил, то редко замечал в нем хорошее. Санкт-Питербурху все сложнее было обелять Москву в глазах Петра. Его так-то сложно в чём-то переубедить, а тут ещё сам город сомневался - стоит ли оно того? Чаще вспоминались не Московский красный опашень, не гордая стать старой столицы, а его свинцовые глаза и взгляд, которым он смотрел царю в спину, взгляд смертельно раненного. Ещё лучше Санкт-Питербурх помнил, как город бросился на Петра, словно дикая кошка. - Что ты про Москву опять заладил? - раздражённо спросил Пётр. - К слову пришлось, дядя,-примирительно сказал маленький город. - Он Россией долго правил, знает всякое. - Ты по-своему править будешь, - твёрдо ответил Пётр. - Москва присоветует, как ему нужно, а не тебе. Слушай его поменьше. Он хитер да ухватист, не ведись на его уловки лисьи. Станет тебя умасливать, знаю я его. Но если ты сам не подсудобишь, ничего он не сделает. Не будешь? Пётр выжидающе смотрел на свой город. Москва так же спрашивал, станет ли Санкт-Питербурх его другом. - Не буду! - порывисто ответил Санкт-Питербурх. - Он хотел быть другом Москве, но слово Петра имело для него больший вес, чем чье-либо другое, если Пётр говорил, что лучше будет так, а не иначе, город поступал по его велению. - Вот и молодец, - царь одобрительно кивнул. Он снова повернул голову к реке. Санкт-Питербурх успел заметить, что он улыбается, прежде чем улыбка исчезла. -А европейцы? - спросил Санкт-Питербурх. - Что-европейцы? - Волю свою начнут навязывать. - Пока я с тобой, они нашей воле будут послушны. - Ты же умрёшь, дядя. Само как-то вырвалось. Санкт-Питербурху думать об этом было тошно, а вслух когда сказал, совсем стало невыносимо, потому что он осознал, как это страшно, если Пётр умрёт. Город уставился на Неву, широко раскрыв глаза, так слезы легче было держать, и прикрыл рот рукой. Пётр надолго замолчал, и Санкт-Питербурх нарек себя великим глупцом. - Я телом умру, - спокойно сказал царь. - А душой, если хочешь знать, я врос в тебя. Я тебя почитай что из души своей и выстроил, не определить теперь, где ты начинаешься, а где я. Получается, ты мне сына родного дороже и ближе, - он немного помолчал и добавил: - выходит, никуда я на самом деле не денусь, навеки останусь с тобой и в тебе. Санкт-Питербурху было немного обидно за Алешку, сына Петра. Не жаловал его царь. А все равно, то, что Пётр сказал, вылилось бальзамом на сердце маленького города. Санкт-Питербурх вскочил на ноги, обнял Петра крепко-крепко, словно царь вот-вот умрёт, и ткнулся ему в шею, как кот. Он поцеловал царя в горячую щеку и клюнул в плечо. - Чего лобызаться лезешь? Я ж не прям сейчас преставлюсь, - он прижал к себе город одной рукой. Опять они с Петром об одном и том же подумали. - Лучше подольше живи, дядя! -проникновенно попросил Санкт-Питербурх. Если бы царь мог это решать. Если бы вообще хоть кто-нибудь мог. - Как прикажешь,-усмехнулся Пётр. - Какая-то лирика на тебя напала. Пойдём лучше навигации учиться, там не до этого будет. Пётр осторожно отстранил от себя город, поднялся, оперевшись о колено, отряхнул портки от песка и пошёл вдоль берега, важно заложив руки за спину. Санкт-Питербурх влез в туфли, все-таки изрядно отсыревшие. Пусть лучше ненавистная навигация занимает мысли, царь был прав. Петру, видать, самому не по себе стало от этого разговора. Город посмотрел на крепость, давшую ему имя, на взлетающий до неба шпиц. Здесь впервые забилось сердце Санкт-Питербурха, здесь же навеки упокоится душа царя. Он засеменил за Петром. Санкт-Питербурх пообещал себе хорошо выполнить урок, тогда Пётр возьмёт его с собой сплавиться до Финского залива.