Достаточно омерзительно

— Вы, кажется, заболели. — Прислужник подливает вино в грязную тару. Подливает, хотя жидкости цвета животной крови там вполне достаточно. Уильям не может сделать и глотка — на языке необоснованная горечь, хотя насморк его не мучает, тело не перегревается, кости не ломит. С ним всё в порядке, только дыхание отчего-то сбито, как после кровавой драки. В иной день он бы наказал наглеца за такие дерзкие слова, но сегодня так растерян, что не может и подумать, что в насмешливых словах заточена злоба. — Не твоё дело. — Монета, такая спасительная, и такая жестокая, попадает по подростковому затылку неполной силой, но неприятным следом. Каттинг уже брал такое — сладкое, дорогое, никто в этой жуткой забегаловке, кроме него, не может позволить себе такую роскошь. Но с новым глотком, полным призрачной надежды, ничего не меняется, снова горечь, снова его горло разрывается от чего-то, напрягая мягкие ткани, словно внутри не гладь, а тысяча сухих бугров. Кашель кончается чём-то вязким на столе. Ничего необычного, просто слизь, но Билл не может открыть глаза. Не хочет предполагать нечто более сезонной простуды, нечто серьёзнее сгустка крови или желчи, сквозь дерево сбегающего к полу. Трехлистник. Влага слюны и несколько кровавых капель. Скромный натюрморт — растение, вино, блеск — прямо на столе. Мясник слышит лёгкий, почти невинный смешок напомазанной проститутки. — Ирландка? — Она шутит, но вовсе не сочувствует. Ирландка. Наверное, это могла бы быть ирландка, если бы Уильям знал хоть одну ирландскую женщину. Хотя бы по имени. Но он даже его имени не знает. — Дамочка из реднеков! — Другая, с неприлично глубоким декольте на выразительной груди, толкает подругу под бок, в туго перетянутые корсетом рёбра. Уильям молчит, совсем не обращая внимания на текущие по грязным устам сплетни. Пытается вдохнуть кислый смрад окружающей нативной бедности, ещё в полной мере не осознавая, что задышать нормально у него теперь никогда не получится.

***

Белый клевер. Небольшие цветы, которые мерещятся Уильяму даже под протезом. Стоит только его вынуть, окажется, что пустота, та, что прикрывает отсутствие глаза, теперь заполнена белыми цветами и крупными листками. За ярким, свирепым орлом, конечно, пока ещё ничего нет. Но это только пока. Когда он вырезал себе глаз, наглотавшись чего-то чрезвычайно крепкого, лишь бы не было больно, он совсем не думал, что это любовь. Это ведь ненависть несла его жертвовать своим гордым народом в драке с ирландским отребьем. Это презрение приковывало его взгляд к белому воротничку, что так нетерпелось сорвать. Это честь заставила его прикрепить дешёвый бант на коробку с упущенным боевым преимуществом. Белый клевер. Он влюблён настолько невинно, что проклятая болезнь не может его сразу убить. Вэллон мучает его, но совсем не смертельно. Это грозит растянуться на годы, долгие, кровавые и страшные годы без воздуха под рёбрами. Билл слышал про аконит, про чёрные тюльпаны, про дурман. Едва ли он знает, как выглядят эти экзотические цветы, и даже если бы в руки его попала энциклопедия, никогда бы он их не нашёл по кривой латинской подписи. Вместо эффектного цвета и эффективной смерти ему достался мелкий, мягкий и жалкий цветок. Он будет жить долго и страдать ещё больше. Страдать от пыльцы, что заставляет дрожать сосуды. Если бы только рядом водились достаточно смелые пчёлы — с его распоротого тела наверняка бы они собрали достаточно пыльцы для терпкого, полезного, сладкого мёда. Что-то из тех, что не жалко дать и ребёнку. Ребёнку, на которого Вэллон смотрит с такой безусловной любовью, с которой никогда не взглянет на него. Любви не хватит на руки, истерзанные мазолью от ножа. Не хватит на волосы, что не выпадают только от того, как скованы маслом. Не хватит на его безграмотность, на жалость к тому, как он держит письмо, которое не может прочитать. Не хватит на его любовь, которая не пришла спасительно, а поразила, грозя добить полумертвое тело и жалкое подобие души. Вэллон, по всем законам логики, которые из них двоих были известны лишь ему, не должен полюбить Уильяма. Но своего Бога, который с ирландским, конечно, разнится, Билл молит лишь об одном — о том, чтобы тот его полюбил. Молит словами, мыслями, свечами, дорогими обрáзами и скомканными, окрававленными цветами клевера под распятием.

***

Побелка в ирландской церкви напоминает те цветы, что вырывались из него безкровно. Теперь так почти не бывает. Теперь каждый витиеватый стебель напоминает о земле на пяти углах, мокрой и красной от десятка смертей. — Да. — Священник к нему даже не оборачивается. Не ждёт, пока немой покой разрушит обреченное вопрошание. У Уильяма есть только один вопрос, но столь уверенное утверждение его совсем не устраивает. Он не может поверить, что его намерения столь прозрачны. Прозрачны, как его кожа, изношенная болезнью. Но откуда ему известно о цветах? Вэллон ведь похож на человека, который держит врагов близко. Он поэтому и говорит, а не ждёт, когда к нему обратятся. Хочет меньше слушать хриплого и печального голоса. — Что да? — Пол под ногами гниёт. По крайней мере, Биллу очень хочется верить в то, что это пол ужасно ломкий, а не его тело ослабло настолько, что не может его удержать. Несколько цветков щекочут горло. Он не опустится до того, чтобы извергнуть их прямо под запыленные полы рясы. Это было бы слишком унизительно, чтобы вынести. — Ответ на вопрос, который ты не посмеешь задать. — Если бы Уильям только видел его лицо, наверняка бы заметил неприкрытую мягкими усами улыбку. Слишком зловещую для служителя храма, слишком неправильную даже для того, кто изо дня в день убивает неугодных. — Да. Разве от этого стало легче? Ваш любимый цветок — это белый клевер? Это всё, что он хотел спросить. Да. Или не всё? С уголков губ течёт свежая, почти оранжевая кровь. У него столько вопросов к своему мучителю, что на все не хватит и жизни. Его — укороченной, кровавой, обречённой, точно не хватит. Если бы я не был тем, чем являюсь, вы смогли бы полюбить меня? Конечно, нет. Не сейчас. Когда-нибудь. — Никогда? — Обескровленные губы почти не произносят этого вслух. Цветы в груди давно лишили его сладкой радости осознавать, что он мыслит, а что говорит. Всё смешалось. Всё работает против него, словно это заговор самой природы. Словно это месть ни за что. Вэллон закрывает глаза, и Билл, конечно, не видит, только догадывается по шуршанию ресниц. — Ты желаешь мерзости достаточной, чтобы я того не хотел по собственной воле. Он не обвиняет. Просто говорит, что возлюбить ближнего своего, если это американский Мясник — невозможно и унизительно. Что это мерзко. Но попытаться стоило. Без знания того, что он нечист, мерзок и ужасен, умереть было бы куда проще. Билл этого не заслужил, ему нужно больше мучений, за каждого ирландца и каждый несвойственно светлый душевный порыв. Кроме свиста Каттинг ничего не слышит. Ни досадного вздоха, ни недовольного рыка только что вошедшего прихожанина. Даже собственного кашля, удушающего тонкими путами клевера. Нож врезается в распятие прямо под деревянной имитацией жестоких гвоздей. Это всё, что он может себе позволить, пока сердце влюблено, а голова сознанию не покорна. Из него получился бы хороший циркач, раз нож попал туда, куда следует.

***

Хрупкие кости ломаются под натиском тяжёлой подошвы. Рыжие пряди, беспокойные глаза, дорогая жилетка, измаранная кровью. Юноша, гнущийся под ним от боли, ни в чем не виноват, ни в чем, кроме того, что, в отличии от Билла, он совсем не кашляет кровью. И смеет лобызаться с мужчиной. — Лучше уж это сделаю я, а не злые судьи, не так ли? — Каттинг поднимает голову к густым, низким облакам. Пытается задышать хоть чем-то кроме крови снаружи, крови внутри, крови везде, железа, из которого теперь словно вылита его носоглотка. Ничего не получается. Наваждение не сходит, он действительно избивает юношу, который был застигнут в постели с другим юношей. И он не врёт, когда говорит, что это лучше смерти. Какое решение вынес бы суд? О, они порадовали бы кровожадный Нью-Йорк своими телами на виселице. Так было бы даже приятнее, но не ему, а тому, из-за кого он взялся за самосуд. Подумал бы Вэллон, проходя мимо скорченного в последней агонии тела, что поступил правильно, когда даже не обернулся к страдающему? Наверняка. Мясник не может позволить ему такой радости, такого повода к греху тщеславия, он любит его так извращенно, что хочет забрать последнюю радость — напоминание о собственной правоте. Это не издевательство, это мягкая альтернатива смерти, от которой будет лучше всем. Пара переломанных рёбер, позор, расходящийся не громкими кивками, но испуганным шёпотом. Когда очередной удар приходится по груди, Уильям думает лишь о том, как хрустели бы под его ногой любимые кости. Так же? Слаще? Чаще? Вэллон ведь значительно старше, значит более ломок. — Почему я? — Молодые губы припухшие от ударов, изгибаются в обреченном вопросе. Уильям восхищается тем, как минута радости медленно, но верно превращается в недельную агонию. Почему он? Потому что кровь на его губах — последствие удара, а не несчастного случая любви. Его слюна не напоминает целебный отвар бедняков. Его любовник посмел раздеть его там, где слышно, там, где видно, он не считает мужское — мерзким. Потому что Уильям завидует каждому восторженному вздоху, которого не слышал, каждому влюблённому взгляду, который не видел, каждой минуте здорового существования с такой нездоровой, но взаимной любовью. — Почему нет? — Потому что нельзя оказываться не в то время, не в том месте, особенно около тех, кто это давно уяснил. Уильям сжимает зубы, перемалывая крохотные лепестки крошащимися зубами. Если бы на месте юноши был Вэллон — убить его было бы гораздо проще. Если бы он умер, проблем бы больше не было. Как можно быть влюбленным в мертвеца? Смерть оборвëт линию, которая их связывает. Обрубит корень в его лёгких, разделит с телом растения, и новых не произрастëт. Он станет свободен, он будет жить, он вдохнет полной грудью на его ухоженной могиле, украшенной пережеванными, его любимыми цветами. Подошва попадает прямо по неосторожно открытому глазу. Уильяма тошнит прямо на подëрнутые грязной тканью юношеские колени. Не потому что ему мерзко, а потому что клевер не может перестать давить на его бедный желудок. Потому что помыслить о том, что в живое, но такое холодное по отношению к нему сердце, придётся всадить нож ради собственного спасения — страшно. Страшно почти так же, как страшно каждому, кто опускает взгляд на землю, промокшую от чего-то, до невозможного напоминающего густые слëзы.

***

— Как она? — Уильям даже не прилагает усилия посмотреть на свою невольную собеседницу. Дженни достаёт из рукава, который напоминает дорогой фужер, искусные часы очередного растяпы, который не хватится воровку от стыда за грешные помыслы. Ей и самой не интересно говорить о страдающей знакомой, только Билл вынуждает её. — Умерла три недели назад. — Рыжие пряди ниспадают на глаза. Всё, лишь бы не наблюдать удивление на подернутом старостью лице. — Говорят, на могиле уже выросли розы. Билл не знает её имени. Знает, что эта, уже почившая особа, страдала тем же недугом, что и он когда-то. А её объект воздыхания, сильно старше её, сильно слабее её, умер от лихорадки, что привёз после вояжа по Европе. Но он ведь умер. Она не должна была последовать за ним. Пышные розы должны были оставить её изможденное тело, как белый клевер оставил его, после того, как нож перемолол грудные мышцы с дрожащим сердцем. После того как Вэллон впервые в смерти и последний раз в жизни взглянул на него со светлым сочувствием. — Разве она не должна была излечиться? — Осознание неприятно подбирается к горлу, словно не прошло двенадцати лет, словно он всё ещё смертельно болен своей неправильной любовью. — Он умер. Ей не по кому было горевать. Дженни прекращает разбирать награбленное. Что-то в ней меняется, спокойствие её перебивает трудноскрываемое презрение. Но не личное, глупые вопросы задевают не её собственно, а память по всем, кто умер, так и не получив желанный, последний глоток воздуха, пробившейся сквозь сад воспаленного горла. — Где ты слышал, что если тот, в кого влюблены, умирает, то всё проходит? — Она смотрит с осуждением. Словно знает что-то, о чем Уильям ей никогда не говорил. Неужели по портрету в его жалкой комнате так легко догадаться... — Это так не работает.