Тактильный Голод

Она точно не знает, сколько времени провела тут. Дни сливаются в монотонную, переваренную до комочков кашу времени. Безвкусную на языке, пустую в желудке. А засевшее в белой коробке ее черепа сознание, подобно телу засевшей в белой коробке комнаты, неспешно течет, словно ртуть из разбитого термометра. Серебристыми, ядовитыми каплями, не поддающимися сбору. Хоть какому-то анализу. Сознание прокисло. Мысли, некогда острые и яростные (ненависть, ненависть, ненависть — к нему, к стенам, к этому вечному белому свету, высасывающему краски), становятся вязкой слюной, заполнившей голову. Они пузырятся медленно, лениво, теряя форму и цель. Ненависть? Какая ненависть? Это чувство, еще недавно расцветающее внутри ее тела тернистыми шипами, которые рвали органы, повреждали структуру тела, царапали кости, требовало энергии — капли жира, крупинки сахара, хоть чего-то. А здесь — только белый вакуум. Голод. Не желудочный — тот давно притупился, свернувшись в сухой, безболезненный комок под ребрами. Другой голод — голод клеток, голод нейронов, голод самой пустоты внутри костей. Он заполнил все щели, вытеснив даже страх. Вики сидит в самом углу белого куба, спиной к стыку выглаженных панелей — холод просачивается сквозь тонкую ткань того самого черного платья, так заботливо свернутого в аккуратный контрастирующей со всей белизной комнаты квадрат. Прямо у ее ног. Первой мыслью, ущипнувшей череп, было разорвать этот комок на мизерные, крохотные куски. Чтоб соответствовало внутренностям Уокер — потрепанным, висевшим на тонких нитях мышц и суставов. Однако разрастающиеся на ее одежде желтые, удушливые пятна, заставили ее решение развернуться по трассе в сторону теперь-единственного оптимального варианта. Не хотелось презирать себя больше, чем оно и так есть. Некуда. Взгляд затуманивается, зашторивается нелепо свисающими с лба темными локонами — голова упирается в подкрученные, обтянутые с двух сторон руками, колени. Смотреть нет сил. Сил в принципе ни на что нет: Вики — безмерный вакуум, наполнить который никто, кроме Мальбонте, не сможет. Она и не помнит, когда в последний раз ощущала наплыв этой самой, обжигающей руки и кусающей своим могуществом, энергии. Не помнит даже, когда в последний раз чувствовала. Ей вдруг до дрожи, до скрипа в коленях захотелось прикосновений, чужих, приятных. Человеческих. Глупые мысли щелкают в голове, а потом — щелчок. Уже настоящий, дверной. Тот, который она представляла уже тысячу раз, и тысячу раз ответом служила ясная, покорная, многообещающая тишина-сокамерница. Белая плоскость стены растворяется посередине темным прямоугольником. И входит он. Ленивые, неторопливые шаги отмеряют такт, словно напрочь позабытые в этом месте часы, удары позабытого сердца. Вики знает — он здесь. Голод. Не скелет в рваном плаще из детских кошмаров, а вполне плотный. Осязаемый. Без сквозняков ребер. От него заметно тянет знакомым ароматом. Не пищей, а скорее идеей пищи. Горячим хлебом, который только что вынули из тостера, и тут же — жирным, густым дымом от сгоревшей в духовке курицы, запеченной ко дню Благодарения, который они с отцом так любили. Весь этот замешанный из ароматов коктейль ударяет в нос Вики жестким кулаком воспоминаний. Может эти запахи и иллюзорные, надуманные истерзанным сознанием Уокер, но блять… как же становится приятно. Что-то чувствовать. Вики скрипуче запрокидывает голову, пока зрение начинает проявлять затертую, выцветшую пленку роговицы. Наверняка, радужки ее глаз, некогда яркие и светлые, как отражение самих небес, теперь выцвели, как старые человеческие джинсы, до неопределенного серо-голубого. Они рассматривают Голода начиная с ног — с этих затертых до трупного блеска берцов. Блеск не восковой, а именно трупный: глухой, впитавший всю серость неба над полями былых сражений. Подошвы его были интереснее. Там, между щелочками, если присмотреться, запеклись не комья грязи, а аккуратные крошки. Костные, мелкие крошки, как панировочные сухари для отбивной из человечины. Наверняка, при каждом шаге — легкий хруст под стопой. Голод, видимо, не просто шел. Он мостил себе дорогу — не просто тропинку, а целую церемониальную аллею. Красную мать его дорожку. Только вместо бархата — разорванные мышечные волокна и фрагменты ребер. Вместо папарацци — вороны, сидящие на торчащих из грунта тазовых костях и клюющие глазные яблоки. Вот череп с пулевой дырочкой меж бровей, вот расплющенная грудная клетка, вот кисть, все еще сжимающая пачку сигарет (может, Голод тогда и закурил. Одолжил на хранение, так сказать). Голод наверняка ступал по этому великолепию с достоинством, слегка проваливаясь в еще теплую грудную полость то тут, то там. Его красная дорожка не вымощена трупами — она из них состояла. Прямоходящий ковер из плоти и костей, ведущий прямиком к буфету Апокалипсиса. Взгляд Уокер двигается выше, неспеша перебирая складки одежды. Штаны, например, висят на нем, как на вешалке, подчеркивая отсутствие мяса, пустоту под тканью — слегка выцветшей, как воспоминания Вики о сытости. Пальто, вся эта вобранная тьма Вселенной, покорно ложится на его плечи. Обтягивает. Вики приходит к неутешительному выводу, что обтягивает его все: обхватывающая горло в кольцо водолазка, собственные ребра утягивающие комок внутренностей, натянутая на его череп кожа. Под глазами — колодцы, наполненные плевками туши. Голод устал. Устал от собственного бытия. Еще один неутешительный вывод. И все же, Голод красивый. Смертельно, по-страшному красивый. Ее сухие губы, потрескавшиеся в углах, слегка растягиваются. Бледный, шершавый язык медленно проводит по нижней губе. Вики представляет, как этот язык скользит не по ее губам, а по его руке. По той жилке, что пульсирует на трупном, сером запястье, выступая из-под водолазки. Представляет солоноватый вкус его кожи, смешанный с табачным дымом, отчего бы потом во рту непременно стояло горькое послевкусие. Представляет, как ее зубы, острые от недоедания, мягко впиваются в плоть между большим и указательным пальцем. Чтобы попробовать. Чтобы ощутить плотность, теплоту, насыщенность. Клетки в ее теле, усохшие от жуткого голода, вдруг шевелятся, как личинки в падали под солнцем, пробуждая в ней иные, странные чувства. Вики смотрит на него, по ощущениям часа три, подмечая все новые и новые детали — на деле, Уокер понятия не имеет, сколько прошло. Не имеет понятия времени. Все размытое, потресканное. — Ты…? — ее голос дрожит, выплевывает комками хрипотцы до безумия странный и логичный, казалось бы, вопрос. — Пришел убить меня? Хмурое лицо Голода теряет еще больше красок, а брови наплывают на глаза темными тучами. Он стирает подошву о кафель, как стирал лицо в труху у покойников, подходит близко. Совсем близко. Боком втирается в белую гладкость стены, удерживая равновесие, складывает руки в кладбищенский крест по горизонтали. И смотрит на Вики — бездонными, жадными глазами. Или лучше сказать, голодными? — Зачем? Поначалу ей хочется взорваться, наблюдая за тем, как Голод ее изводит, издевается. Однако, лишь присмотревшись к его лицу, достаточно, чтобы разделить все выученные за время общения с ним эмоции на разные стороны, приходит к выводу — он просто не понимает. Словно и правда никогда не размышлял об этом. Его бархатный голос, на удивление, смягчает состояние Уокер: он будто трогает ее невидимыми руками, приглаживает волосы и забирается под ткань одежды. Щекочет изнутри и внутри. И несмотря на это, заставляет ее свести брови у центра — кто отвечает вопросом на вопрос? — Тогда что? Не вижу причин держать меня здесь, если ты не преследуешь цели навредить мне, — голос отчего-то приобретает непоколебимую твердость, внезапно напоминающую тон матери. — Для чего я тут? Он смотрит на нее долго-долго. В ответ она с таким же усилием отчетливо пытается вглядеться в бетонную плитку его лица, выискивая хоть намеки на эмоцию — банальная трещинка в бессмертной броне уже свидетельствует о небезразличном отношении. Наверное. Разбирается в этом Вики тоже — с треском. Однако Голод, затянувшись не привычным табаком, а воздухом, которого и так здесь в убытке, кажется… улыбается. Легонько, совсем чуть-чуть потягивает край тонкой линии рта. Хоть что-то. — Прикоснись ко мне. Что, блять? Она бы с радостью продублировала, озвучила возникшую в голове мысль, если б знала наверняка, что с Бессмертным существом, одним из Четырх Всадников Апокалипсиса и буквально Тьмой во плоти, можно вести себя так фамильярно, не боясь лишиться пальцев. Или головы. Черт знает, какие пытки на уме у тысячелетнего мужчины, повидавшего все. И поубивавшего тоже немало. Однако отчего-то сердце бешено гремит о клетку ребер. Уокер не успевает обдумать. Следом вылетает долгожданное пояснение, потребовавшее сбор слов в предложения, кажется, с минуту? — Видимо, нужно разжевать. Не думаю, что для тебя секрет, что я живу довольно… обособленно. Мне не особо рады в обществе, а любой физический контакт со мной, мягко говоря, не приветствуется. Но ты… — после этого слова он притормаживает, оценивая ее реакцию, перед тем, как продолжить. — Ты каким-то образом внушаешь мне нелепую мысль, что с тобой это может быть иначе. Даешь мне глупую надежду узнать, как это может быть. По-настоящему. Вики нервно сглатывает, смазывая скрипучее горло. — Погоди, ты просишь меня… просто коснуться тебя? Не более? Голод тихо усмехается. — Верно. Я не собираюсь переходить границы, если ты об этом. Забавный парадокс. Буквально сегодня Вики копалась в своем тактильном, сенсорном голоде, как в гниющей ране: мечтала о чужих руках на ребрах, о зубах на ключице, о том, как чужой пот смешается с ее собственным в соленую лужицу в яремной ямке. Изголодалась по давлению, по царапинам, по влажному теплу языка во рту. А выяснилось, что настоящий дефицит по эту сторону двери испытывал… кто? Сам Голод. Его тактильная жажда оказалась намного глубже, чем ее тоска по чьим-то мозолистым ладоням на бедрах. Ирония, жирная и сочная, как кусок мяса. Уокер пытается встать: сковыривает ногтями крошку кафеля (этот белый теперь не только мозолил глаза, но еще и проник в нее саму), царапает о стены руки в жалкой попытке встать, и наконец выравнивается. И все еще, рост не позволяет смотреть прямо. В который раз Вики приходится превозмогать себя, чтобы посмотреть в глаза Голода, в этот бездонный трупный океан, который только кажется чистым. Иллюзия. На дне, как на подошве — горы тел. Однако... Однако, Вики может сказать точно, глядя сейчас на него — ненависти больше нет. Ни капли. Той знакомой, оправдывающей все ярости нет, будто ее выскоблили ложкой из черепа. Вместо нее не пустота — что-то пульсирующее. Глухой, нарастающий гул где-то за грудиной, в районе диафрагмы. И странное ощущения влажности. Не там, где обычно от страха — испарины на лбу или рваные линии от слез. Ниже. Между ног. Плоть там словно набухает, становится тяжелой, чувствительной к каждому его движению, к каждому вдоху, раздувавшему его грудную клетку под поношенной водолазкой. Уокер делает шаг — слишком уверенный, для той, у кого дефицит кальция в костях, — и, уже менее уверенно, тянет свою руку к его лицу. Волнение вгрызается в кожу чесоткой, пошлой, тянущей чесоткой — Вики хочет потрогать этот лишь на первый взгляд кажущийся человеком фасад. Хочет увидеть его преломляющееся в эмоциях лицо. Хочет исследовать грани и пределы Всадника — тоже своего рода полезная информация для Ордена. Голод замирает. Совершенно. Веки смыкаются, отрезая мутно-голубые озера от мира, от Вики. Ни вздоха, ни дрожи, ни даже привычного микродвижения зрачков под тонкой кожей век. Абсолютная системная остановка. Сама пустота внутри него ахуевает от нелепого избытка ее тепла. Кончики пальцев осторожно добираются до скулы. Кожа подушечек встречается с кожей Всадника — неживой гладкостью, как у отполированной речной гальки, вынутой из ледяной воды. Ни кровинки, ни пульса, ни привычного человеческого дрожания капилляров. Только абсолютная минеральная холодность. Сероватый оттенок его худощавого лица вблизи кажется сеточкой едва заметных, как трещинки на фарфоре, линий. Острые черты — скулы, подбородок, нос — моментально режут пальцы Вики своей выточенной аккуратностью, как лезвия бритвы. Только завернуты в бархат. Ее собственная кожа, влажная и розовая, рядом с его кажется вульгарно-мягкой, почти жирной от жизни. Она почти чувствует его внутренний лед: тот, что должен был кристаллизоваться вокруг точки соприкосновения, вымораживая ее тепло дотла. Вот она какая, кожа Всадника. Голод даже не дергается. Или ему просто… все равно. Укол осознания наступает внезапно, и от этой мысли становится еще холоднее, чем от его кожи. — Холодный ты... Он кажется спящим — отвечает ей лишь тягостным, текучим молчанием. Совершенно не думая, Уокер выплюнула очевидный факт, констатацию, но для некой благодарности можно было хотя бы и кивнуть. Его молчание гремит в ушах набатом. Она и так наслушалась его за все эти хер знает сколько дней. А потому, Вики, не думая уже в который раз, приближается лицом к его шее — куда достает. Ее лицо утыкается в пространство под острым углом его челюсти, где кожа была тоньше пергамента, а под ней голубоватая тень вены, натянутая струной. Дыхание Вики замирает на миг. Потом язык — влажный, розовый, откровенно живой в этой ледяной геометрии — выползает изо рта. Шершавая верхняя плоскость языка, вся в микробугорках, вдруг скользит вдоль хрупкой линии вены. Оставляет за собой дорожку вязкой, теплой слюны. Слюны, которая кажется здесь чем-то постыдно биологическим, почти вульгарным. Вики кротко посматривает на Голода в попытке засечь хоть какую-то реакцию тела, и кажется, ее находит. В уголке зрения — его рука. Пальцы, до этого висевшие, как мертвые ветви, отчего-то сжимаются в кулак. Сухожилия выступают резкими зигзагами под ледяным покровом кожи. Неужели… — Нравится? — она выдыхает этот вопрос в мокрое место, оставленное языком. Слюна пузырится от ее дыхания. — Или это далеко от твоих представлений? Тишина. Только ее собственное сердце, колотящееся где-то в горле, и едва уловимый скрип — то ли его суставов в кулаке, то ли трения его зубов за сомкнутыми губами. Но вскоре, чуть усмехнувшись и опалив ноздри Вики горьким перегаром, Голод отвечает: — Ты знаешь, как задавать сложные вопросы, — он приоткрывает глаза, его голос звучит ровно, почти отстраненно. Выдают только приподнимающиеся против его воли уголки губ. — Не то, чтобы я имел какие-либо представления. Не могу сказать даже, что я когда-либо испытывал что-то подобное. Предположим, что я нахожу это… занятным. Просто… занятно? Обида клокочет на самом дне, скручивает все внутренности в тошнотворный комок. И она же, срывает с петель все предохранители некогда смертной девушки: Вики, все еще утыкаясь в изгиб ледяного столба его шеи, подключает по-змеиному ползущую по плоскости живота руку, где не дрожит ни один мускул, где ребра проступают, как арматура в руинах. Ногти цепляются за водолазку, но не сбиваются с дороги тела — скользят вниз, пока не обжигаются о пряжку ремня. Она громко выстреливает в этой всепоглощающей тишине. Вики замирает. В голове мысли отчетливо рикошетят от черепной коробки. Лжец. В простонародье, чисто по-человечески — пиздабол. Вики видит, что здесь, под тканью поношенных штанов, вспухает не просто «занятно», а «пиздецки-как-приятно». — Отвечай прямо. Нравится или нет? Одна из закрепившихся смертных привычек Вики — докапываться до голой правды. Если Голод и дальше начнет увиливать, Вики клянется самой Матерью Жизни, что тут же перестанет. Как бы сильно ей не хотелось продолжить самой. И будто прочитав ее мысли, он нехотя, приглушенно отвечает: — Нравится. Нравится достаточно, чтобы заставить меня изнывать от нетерпения. Гадать, что будет дальше. Кислотная волна гордости ударяет Вики прямо в живот. Жар воспламеняется на кончиках ушей. Голод продолжает откровение, не сводя с нее полуприкрытых глаз: — И это пугает меня ровно настолько, насколько и привлекает. У Вики рвет дыхание. Ее рука незамедлительно ныряет под пояс, в темный шелк штанов, натыкаясь на гладкий, как все у него, но теперь — обжигающе твердый член. Жила, туго налитая ртутью или расплавленным свинцом. Пульсирующая, совершенно нечеловеческая эрекция, чужеродная в его ледяной анатомии. Размер, упругость, живая плотность — все кричит о желании, вывернутом наизнанку. Уокер чуть ли не фыркает от победного восторга. Ее пальцы окольцовывают основание, легонько сжимают плоть бессмертного — все равно, что сунуть руку в раскаленную топку, обитую льдом. Голод выдыхает — резко, рвано, как будто нож вгоняют под ребро. Воздух выходит из легких, из самой пустоты внутри него свистящим, надтреснутым звуком. — Устроил тебя такой ответ? Вики чувствует, как под ее ладонью вздрогнула вся конструкция. Корсет мышц на животе и бедрах рвется вперед, на встречу движениям. Это происходит механично, настолько, что Голод, наверняка, сам удивлен своему поведению. — Более чем... Его рука, до сих пор висевшая мертвенной плетью, вдруг впивается ей в волосы у затылка. Фиксирует ее тисками, не позволяя оторваться от его шеи — Голод так усердно скрывает свое лицо, способное выдать весь спектр ранее невиданных Вики эмоций, что это почти что мило. Она усмехается прямо в его синюю вену, движения руки становятся наглыми, ритмичными. С каждым рывком вверх, волосы на ее затылке стягиваются прутьями его пальцев все туже, практически сматывая с черепа скальп. Только сейчас Уокер думает как бы не перестараться — одна такая предоргазменная судорога может стоить ей жизни. Пальцы ее — живые, шершавые от обкусанных ногтей и вечного стресса, с трещинками на костяшках — ускоряют свой темп. Ей все еще не верится, что она делает это взаправду. С тем, кто, возможно, подведет ее к погибели, или же, в противном случае, станет ею сам. Член Голода — чертов артефакт апокалипсиса: обжигающе горячий у головки и прохладный у разлинеенного жилками основания. Каждое сжатие заставляет его огромные, неподвижно вмурованные в пол ступни сорваться на миллиметр. Вики прижимается губами к его подергивающемуся на шее кадыку. — Не знала, что Всадники такие чувствительные… — ее голос выходит сиплым от усилия, каждое слово вылетает через толчок работающей руки. — Только не надо притворяться, будто это ниже твоего достоинства. Просто расслабься, Голод. И позволь себе это почувствовать. Из него вырывается глухой смешок, изгнанный из самой преисподней его диафрагмы. И для нее это кажется почти самым красивым звуком, когда-либо услышанным за смертную и бессмертную жизнь вместе взятых. Так странно испытывать к нему что-то, кроме плотно засевших внутри ненависти и страха. И так странно, что это чувство — желание — сильнее раза в три. — Не знал, что смертные могут быть столь… интересными, — он делает паузу с легкой отдышкой, хотя и пытается ее скрыть, придав голосу строгость. Божественность. — Признаю, ты вызываешь во мне реакции, которые я раньше не считал возможными... Именно поэтому я и настороже, Вики. С тобой не расслабишься. Упоминание бывшей смертности укалывает острием очередной обиды. Но сейчас поправить его и напомнить об уже давно сменившемся статусе было бы просто глупо. Не к месту. Ее больше волнует упоминание собственного имени из его уст, звучащее так странно-нежно, по трепетному абсурдно, что она на пару секунд отключается. А потом, в попытке угнаться за его словами, путается в собственных мыслях еще больше. Выходит так по-человечески неловко. — Это… нормально… Ну, чувствовать что-то новое… Каждое движение вверх — ладонь, обжигаемая гладко-горячей кожей головки. Каждое движение вниз — кулак, сжимающий жилистый канат вены у основания. Уокер пугает это нечеловеческое давление под его кожей: кажется, еще сжатие — и он разорвет ей сухожилия. Когда она ведет большим пальцем по щели на кончике, собирая липкую каплю, его бедра снова дергаются вперед — резко, неконтролируемо. Неосознанно. Она чувствует под пальцами каждый бугорок, каждую жилку, каждую угрозу, спрессованную в эту нечеловеческую твердость. Ее рука горит, стирается в кровь — ей кажется, что кожа на ее ладони вот-вот вспучится волдырями. Суставы ноют, но она ловит каждый его микросрыв. Подсматривает, чуть поднимая глаза вверх. Его лицо обращено в потолок; шея — напряженные канаты под кожей цвета мертвенного мрамора; челюсти, словно зажаты в тисках. Но в уголке рта, она вдруг замечает выбивающийся на фоне мертвенной белизны знак — каплю крови. Он прикусывает губу до мяса, до алой точки, постепенно сочащейся из рваного разреза. Неужели так сильно терпит? Вики ускоряется, вгоняет острые, как скальпель, ногти в выступ его тазовой косточки, продолжая ритмичное движение другой рукой по диагонали. А потом… Свет погас. Темнота. Так резко, будто глаза выдернули с корнем. Ядерная белизна комнаты сменяется непроглядной чернотой, которая на самом деле — цвет ее собственных сомкнутых век. Тишина звенит в ушах, кажется оглушительной после гортанного рева его легких. Выдохи Голода, которые она ловила ртом, как умирающий, теперь переформатированы в свист ветра в раме окна и собственное, слишком громкое, слишком сытое дыхание. Кажется, последнее, что зафиксировали нервы перед полным отключением — фантомное давление на ладони. Вики не открывает глаза сразу. Не получается. Руки горят, между ног — мокро, липко, и мышцы бедер дрожат мелкой дрожью, как после десятикилометрового забега. Уокер растерянно переворачивается на бок, с удивлением, утыкаясь не в твердую плиту белой стены, а в шершавую фактуру собственной кровати — в штабе Ордена Сопротивления. Простыни прохладно-мокрые от пота, неприятно липнувшие к спине. В нос ударяет запах вчерашнего кофе и затхлости помещения. Она снова здесь. Снова в месте, которое почему-то может назвать домом. Страннее этого только чувство, ранее казавшееся Вики чем-то давно забытым. Чувство полного, тошнотворного насыщения. Не в желудке — в клетках, будто ее накачали тяжелым, теплым свинцом через каждую пору. Каждая мышца становится тяжелой, ленивой: она лежит и смотрит в потолок, заляпанный тенями от уличного фонаря, вот уже как минут десять. Белая комната... Была ли она? Или это все проделки Голода? Иллюзия, посланная на нее Всадником? Сон на грани бреда? Доказательств не было. Только вмятина на нетронутой стороне кровати. И на белой наволочке — один-единственный длинный черный волос.