Постскриптум к любви

— Ты хочешь… что? — Джисон поставил на громкую связь и на всякий случай проверил, уплачено ли за интернет — услышанное точно было либо помехой, либо неправильно разобранным бормотанием. — Я хочу расстаться, Джисон, — тихо, но чётко проговорил Минхо. Повисла пауза. На другом конце не было ни шорохов, ни привычных звуков поедания пудинга. Джисон же просто смотрел перед собой, как персонаж в зависшей игре — не хватало только дурацкой анимации загрузки над головой. — Окей, а я могу узнать почему? Минхо объяснял долго. Слишком долго. Так долго, что Джисон успел бы сварить лапшу, вылить в неё банку острого соуса, сожрать и пройти все этапы перевоплощения в огнедышащего дракона. Но он просто сидел — уставший, как чёрт после работы — и слышал, как его аккуратно, по пунктам и с дурацкой вежливостью выносят из жизни. «Дело не в тебе». Ага, классика. Дело всегда в планетах, в магнитных бурях, в том, что у соседа по ластичной клетке есть петух, который орёт по утрам. Но только не в нём, конечно же. «Ты хороший». Отлично. Можно так и выгравировать на надгробии: «Хороший, но не тот». «Прости». А вот это было вообще лишним. Потому что от слова «прости» становилось только хуже, чем от самого «расстаёмся». Второе хотя бы не требовало вежливого «я всё понимаю» и «я не держу обиду», когда на самом деле тебе хочется кричать и биться оттого, какой же это сюр. Джисон слушал и пытался хоть как-то уловить логику, которая, вообще-то, была — просто не для него, влюблённого по уши идиота. Между ними было три часа поездом, дебильный трудовой договор и… Он перестал слышать остальное, когда Минхо сказал, что любит его недостаточно сильно, чтобы что-то менять. И это казалось театром абсурда. Как будто он попал в чужой сценарий, где его роль — просто сидеть и кивать, как болванчик-собака в машине отца. Только проблема была в том, что кивать не хотелось. Хотелось либо заорать, либо заржать, потому что ситуация выглядела настолько нелепо, что даже плакать было лень. И когда звонок закончился, тишина показалась громче слов. Он просто уставился в экран, где всё ещё горел таймер разговора (одиннадцать минут и семнадцать секунд — почти как хороший минет), и понял, что в голове пусто. Ни мыслей, ни эмоций — белый экран с сероватым шумом. Лишь где-то на задворках сознания крутилось: а ведь вчера всё было нормально. Вот вчера — да, было. А сегодня Минхо внезапно понял, что любит недостаточно сильно (это, блядь, вообще как?), и решил, что хватит. И как будто не осталось ни переписок, ни скриншотов с долгих созвонов, ни сотни разных моментов, прожитых вместе, ни дурацкого секса на кухне под завывания «The Weastern Sky» и недопитый чай. Всё как будто стёрлось одним нажатием на кнопку «delete», только Джисон всё ещё был зависшим персонажем в убогой симуляции. И только спустя пару дней, когда первая ступорная стадия закончилась, Джисон начал по-настоящему проваливаться. Сначала всё выглядело почти прилично: он ел, спал даже больше, чем раньше, а на работу приходил в чистой рубашке и с идеально завязанным галстуком. Но это было больше похоже на дешёвый китайский косплей нормальной жизни. Как будто он — актёр массовки в чужом сериале, у которого единственная реплика «добрый день». Потом начали вылезать мелочи. Обычные, до тошноты бытовые вещи. Кружка. Та самая, с тремя котами, купленная под заказ на Рождество, из которой Минхо в последний раз пил кофе, пока Джисон наяривал бутерброды с джемом. Хочешь заварить себе кофе, тянешься на полку за кружкой — и вроде ничего, пусть стоит, возьми другую. Но тебя уже ебашит мысль: «А ведь Минхо её любил». И всё, день можно смело отправлять в помойку, потому что перед глазами не будет ничего, кроме трёх морд. Или музыка. Любая, блядь, музыка. Даже если это какой-нибудь глупый рекламный джингл. Потому что память — сука изощрённая: вытаскивает из глубин именно то, что забыл. И вот уже какой-то невинный трек из плейлиста внезапно вонзается ножом в горло, и ты сидишь с телефоном, как дебил, перелистываешь, но в голове крутится, как вы вдвоём орали «Nothing beats like a Jet2holidays». Ночами становилось совсем плохо. Потому что именно ночью мозг любит устраивать концерты из неврозов. Ты ложишься и вроде бы закрываешь глаза, а в следующую секунду замечаешь, что рядом как-то слишком пусто. Что руки тянутся в никуда. Что тело помнит чужое тепло, а в реальности его нет. Да, они не жили вместе, но Джисон привык, что рано или поздно эта пустота заполняется — объятиями, спокойным дыханием, ласковым «Хани» и чмоком в лоб вместо «спокойной ночи». Вспоминая всё это спустя месяц, Джисон ловил себя на желании просто выключиться: выдернуть себя из розетки, как старый пылесос. Прошло несколько месяцев. Сначала он пытался держать лицо. Со всеми этими «я в порядке», «нет, всё нормально», «работы много, устаю». Стандартный набор фраз для выживания. Но постепенно его затянуло в это липкое болото: всё время хотелось курить, даже если саднило горло от дыма; хотелось орать, но выходило только тихо смеяться, будто внутри живёт сломанный комик. Проще было переродиться в комара, чем отмыться от этого. Ещё больше Джисона накрывало, когда он натыкался на забытые вещи, типа футболки, потерявшей природный запах Минхо, или той кружки с миниатюрами его трёх котов — СунДонДор. Или когда вдруг осознавал, что начал забывать не только запах, но и голос Минхо. Не тот, из звонков, а настоящий. Настоящий смех, эти дурацкие «ммм» в ответ, привычку коверкать слова. Память предательски стирала то, что казалось вечным. И от этого боль становилась тупее, но куда тяжелее. Как будто в грудь вбили бетонный блок: не режет, но давит до невозможности. Помогал держаться на плаву только Феликс — его друг из универа и по совместительству наивная душа, пережившая тысячу и одно разочарование. Этот ангел с веснушками и своей повышенной эмпатией терпел слёзы, подсовывая салфетки, приезжал чисто на чаёк (тот, что обычно по широким бокалам разливают) и уговаривал выйти из квартиры на выходных. Иногда таскал его с собой и со своим бойфрендом Хёнджином на всякие мини-ивенты: кино (Джисон вспоминал, как целовался с Минхо на задних сидениях), бильярд (как Минхо объяснял технику, наваливаясь всем телом сзади), кофе (ссаная кружка с тремя мордами) в какой-то новой локации… Джисон поначалу бесился — как будто они семья выходного дня, а он приживальщик. Но всё равно шёл. Потому что оставаться одному было хуже. Да, его выворачивало, когда он смотрел, как Феликс с Хёнджином смеются, спорят о какой-то ерунде, как легко и гармонично у них всё получается. Каждый такой момент вгонял Джисона в новый виток самоанализа: «А что я делал не так, раз не смог удержать? Почему у меня с Минхо не вышло?». Но, как ни странно, именно эта боль и облегчала — постепенно становилось легче дышать, легче шутить, легче вставать с кровати по утрам. До того самого дня, пока снова не появился Минхо. Этот день был частью того «цикла», в котором Джисон вроде как реабилитировал свою личную жизнь. В офис пришла новенькая — контент-маркетологом. Они не должны были пересекаться вообще, потому что документоведение и контент имели примерно столько общего, сколько у старого факса с космическими полётами, но зависимость от кофе сделала своё дело. По классике: стояли у автомата, заговорили, у неё не хватало мелочи, потом — обед за одним столиком и лёгкий флирт. В общем, в тот самый день он припёрся в котокафе на первое свидание с новенькой. Но потом она написала что-то типа «прости, мне нужно поехать туда-то», а за вход было уже уплачено — пришлось остаться. Джисон сидел, читал какую-то статью в телефоне, одновременно гладя ленивого серого кота, и внезапно увидел Минхо. Сначала он даже подумал, что ему померещилось, а в голове встал резонный вопрос: какого хуя Минхо вообще делает в сеульском котокафе? Но чем дольше Джисон косился в его сторону, тем быстрее испарялись все сомнения. Минхо сидел на корточках, осторожно поглаживая рыжую кошку, спокойный до чёртиков, что аж злило от зависти. А потом вдруг поднялся и посмотрел прямо на него — с таким выражением, будто бы не сам закончил отношения. — Джисон? — прозвучало тихо, почти осторожно. — Нет, блядь, Леди Гага, — беззлобно отозвался он, против воли начиная улыбаться. Потому что как бы его ни бесило спокойствие Минхо, глупые чувства выигрывали в любом бою. Минхо в ответ улыбнулся куда менее ярко, но этого было вполне достаточно, чтобы ощутить излучение радости. Такое сильное, хоть снимок рёбер делай — всё будет на виду. А когда Минхо двинулся в его сторону, без разрешения усаживаясь рядом, радиационный фон повысился настолько, что начало разъедать внутренности. — Ты надолго в Сеуле? — Нет, уже завтра поезд. У одного родственника неприятности, поэтому мама попросила срочно приехать — мол, без меня не разберутся. Проще было выпросить один дополнительный выходной, чем в сотый раз объяснять, что я корпоративный юрист, — Минхо тяжело вздохнул, поглаживая ленивого серого кота. — Вот так я своим заебался объяснять, что не смогу сделать паспорт собаке. — Я помню, как мы с тобой всех моих знакомых ветеринаров обзванивали! — рассмеялся Минхо, а у Джисона вновь что-то кольнуло в груди. Должно быть, посыпалась рёберная крошка. Он решил не обращать внимание. Говорили обо всём и ни о чём. О котах, о том, что новенький бариста почему-то путает капучино и латте, о мемах из нового сезона сериала, который когда-то смотрели вместе. Минхо ни разу не упомянул о том, как чувствовал себя после расставания. Но при этом всем своим видом умудрялся дать понять, что их отношения — только горстка приятных воспоминаний в кучке других таких же. А Джисон не пытался затронуть эту тему — внушал себе, что действительно отпустил и готов к дружбе с тем, кто когда-то был всем. — Я так рад, что у тебя всё хорошо, — спустя три часа оживлённых копошений в кучке воспоминаний выпалил Минхо. — И что мы снова общаемся. Не пропадай больше, ладно? Джисон кивал, как болванчик-собака в машине отца, а в голове билось и резало больное: Тогда почему ты не писал? Когда начало темнеть, а персонал мягко намекнул, что им пора съёбывать, они оказались у Джисона дома. Вино прямо с горла бутылки, одна сигарета на двоих, тихая музыка, котов больше нет, но энергетика осталась — всё одновременно безопасно и опасно, будто пройти через охранный лазер и остаться живым. Они вспоминали прошлое так, будто это было вообще не про них или настолько давно, что начинало забываться — смешно, нелепо и с оттенком ностальгии. — Какой-то ебанутый период был на работе, — рассказывал Минхо, отвлекаясь лишь на то, чтобы украсть сигарету или бутылку. — Руководитель такую беспросветную хуйню наворотил, что мне эти налоги ни секунды покоя не давали. Ты же помнишь, как я чуть не начал читать лекцию прямо во время… ну, помнишь? — Минхо хихикнул. — Да, странно, но весело, — Джисон улыбнулся. Внутри крутился, смеясь вместе с ним, радиоактивный ёжик — колючий, большой. На какое-то время между ними повисла пауза — когда вы настолько пьяные, что мысли смешиваются в одном потоке и тянут вас за собой. Но потом внезапно Минхо протянул руку, и Джисон почувствовал, как почти стал трезвым. Они оба замерли, посмотрели друг на друга, и это было как тихое согласие: «Ну ладно, хороший секс ничего не испортит». Без планов, без слов о чувствах, без договорённости — просто они, комната, вино и запах сигарет. Во время секса Джисону действительно было хорошо — почти до странности: тепло, привычно, будто ноги вспомнили маршрут быстрее головы. Он позволил себе расслабиться, не думать, не анализировать, не вспоминать, что так вообще-то быть не должно. Просто движения, дыхание, смех вполголоса, чужие руки на своей коже. И пока это длилось — не существовало никакого «потом». Но «потом» не просто было — оно превратилось в историю, длиною в год. Минхо уехал на следующий день. Джисон проводил его, но не как «провожают любимого человека в дальнюю дорогу», а как провожают соседа, которому помог донести тяжёлые пакеты. Формально всё было вежливо: кофе на вокзале, пара тупых шуток, улыбка, некрепкие объятия и пару хлопков ладонью по плечу. Но внутри Джисон орал: «Да какого хера ты и слова не скажешь после всего этого? Это было что? Благотворительная акция? Тур ‘Секс с бывшими’?» Минхо уехал — и будто вычеркнул себя из жизни обратно. Да, они переписывались. Но как? Две строчки в неделю. В лучшем случае. Не похоже на двоих, которые четыре месяца не разговаривали, а потом внезапно оказались в постели. Скорее, как будто старые коллеги случайно добавились друг к другу в «KakaoTalk» и теперь изредка лайкают мемы про налоги. Прошло ещё какое-то время, прежде чем они встретились снова. Не потому что кто-то страстно скучал — так сложилось. Минхо приехал в Сеул по делам, написал что-то вроде «эй, у меня есть вечер, может, встретимся?», и, конечно, Джисон сделал вид, что у него тоже «случайно есть свободное окно», хотя на самом деле перенёс две встречи и соврал начальнику про «внезапную мигрень». Провели они вечер почти идеально: жрали лапшу в какой-то богом забытой забегаловке, смеялись над школьными воспоминаниями, и всё было настолько тепло, что хотелось орать. Потом Минхо проводил его домой, и у двери Джисон выдохнул: — Ну… может, поднимешься? Минхо на секунду замялся, но всё же сказал: — Я устал. Лучше поеду к себе. И всё. Точка. С прикрытым «сегодня я тебя не хочу», без — каких-то внятных объяснений и обозначений границ. И вот с этого момента начался настоящий ёбаный ад, потому что Джисон больше не понимал Минхо так, чтобы нащупать эти границы самостоятельно. Он, блядь, запутался в том, что, казалось, было очевидным для Минхо. То они спали вместе — и всё выглядело так, будто это возвращение, будто «ага, вот оно, мы снова вместе». То не спали — и Минхо разговаривал так, будто они всю жизнь были просто друзьями, и никакой интимности в помине не существовало. То Минхо смотрел на него так, что Джисон готов был сам себя распять за каждый вдох рядом. То мог не отвечать на сообщения неделями, а потом внезапно появиться с фразой «как ты?» и десятком голосовых о долбаёбе-начальнике, вкусном пудинге и неприлично высоких ценах на кошачий корм. «Ну заебись, а как я?» — хотелось написать в ответ. Но Джисон никогда не писал, потому что именно в такие моменты понимал: как человек, которого хуячит током каждый раз, когда смотришь слишком ласково, но при этом называешь «друг». Джисон пытался — правда пытался — выстроить себе личную жизнь. С девчонкой из офиса не задалось, поэтому он начал знакомиться через сайты. Ходил на свидания. Даже занимался сексом с другими. Всё было вроде «по инструкции»: нормальные парни, вежливые, симпатичные, с адекватными взглядами на жизнь. Но всё не то. Никто не смеялся с этим особенным «ах» в конце, никто не умел красть сигарету так, будто это интимнее поцелуя, и никто не знал его тело так же хорошо. И главное — ни с кем из них не болело. А без боли, похоже, Джисон уже не умел. Сначала он злился: «Нахуй это всё, если меня не любят? Мы что, любовники по расписанию? Секс-волонтёры друг другу?». Потом пытался смириться: «Ну ладно, пусть будет как есть. Он мне ничего не должен, я ему тоже». Но эта иллюзия свободы рушилась каждый раз, когда Минхо писал «я в Сеуле, давай встретимся», и сердце Джисона начинало пульсировать где-то в коленях. В итоге он оказался в той самой жопе, где дружба и отношения перепутаны в такой тугой узел, что разрубить его мог бы только Александр Македонский. Но Минхо не Македонский, а Джисон не узел, а ебучая матрёшка с чувствами. Они то обнимались, то делали вид, что обниматься не умеют. То спали вместе, то обсуждали аниме и сериалы так, будто ничего никогда не было. И вот в такие моменты Джисон ловил себя на мысли: «А может, я сам всё это придумываю? Может, он правда просто дружит, а я, идиот, цепляюсь за каждую улыбку, как за доказательство любви?». Но потом Минхо мог сказать что-то такое или коснуться его руки так, что все эти мысли вылетали к хуям собачьим. Короче, в личной жизни Джисона поселился вечный цирк. Он пытался строить отношения с другими — но сравнение всегда било в лоб: «не Минхо». Пытался забыть — но стоило услышать родной смех, и снова ёбаный ёж вставал в груди, крутился и ржал. И с каждым днём Джисон всё сильнее понимал: да, они вроде ничего друг другу не обязаны. Но эта свобода — самая крепкая клетка, в которую он когда-либо садился. Иногда Джисон реально ощущал себя тряпкой. Нет, не просто человеком с чувствами, а именно выжатой, серой, безликой тряпкой, которую кидают на пол, чтобы стереть чужой разлитый кофе. Особенно ярким это ощущение стало, когда Минхо вдруг позвонил и бодро выдал: «Слушай, у меня друг сломал ногу, путёвка на море пропадает, поехали со мной?». И не просто на море — а именно в тот сраный городок, где они когда-то познакомились. Джисон слушал и внутри горел: «Охуенно. Значит, ты хотел кататься по нашему месту с кем-то другим? Просто взять и перекрасить воспоминания под другого человека? А теперь, раз уж твой друг валяется с гипсом, я, значит, ‘запасной вариант’?». Ему хотелось орать, бросить трубку, послать Минхо на все четыре стороны. Но вместо этого он согласился. Потому что тряпка. Потому что чувства, желание быть рядом хоть как-то, любой ценой. Потому что, как бы ни бесило осознание, что он для Минхо не «первый выбор», всё ещё сильнее бесила мысль потерять такую возможность. Джисон наивно надеялся, что воспоминания об их первой встрече что-то изменят.

***

Их первая встреча была по-настоящему романтичной и яркой, как блики солнца на морской ряби. Не то чтобы Джисон мечтал о курортных романах, но если уж и выбирать себе начало истории, то пошарпанный корабль в Паттайе, запах солёной воды и жаркое утро — звучало куда лучше, чем, например, заурядная переписка в «Тиндере». Джисон в тот день почти утонул в буквальном смысле: ласты соскользнули с влажного края, стекло маски запотело, в нос просочилась вода, и он чуть не хлебнул такой дозы океана, что лёгкие бы в жизни не отмылись. И вот среди всей этой катастрофы — Минхо, вмешавшийся в процесс естественного отбора (такие неуклюжие олухи, как Джисон, обычно и до двадцати двух не доживали). Он был… ну, как правильный герой рекламы «Red Bull»: загорелый, с лёгкой ухмылкой, и, главное, вовремя подхватил его за руку, выровнял, натянул на лоб маску (умудрившись не содрать парик, заметьте!), будто это происходило не впервые. Джисон ещё в ту секунду подумал: «Охуенно, я как сирена, только не пою, а тону, а этот — спасатель Малибу, версия: Азия». Они разговорились уже на палубе, когда корабль направился к следующей точке — подводным пещерам для начинающих. Джисон жадно курил, делая по несколько затяжек подряд, будто это была последняя сигарета в его жизни, а Минхо спокойно спросил: — Ты первый раз? — Если ты про смерть, то да. Если про дайвинг — нет, — выдохнул Джисон. Минхо рассмеялся, и за этот смех сразу хотелось упасть обратно в воду — чтобы снова вытаскивал. — По мне, наверное, не очень заметно, но я достаточно опытный дайвер, — максимально серьёзно начал Джисон, но губы расплывались в улыбке. Минхо же кивнул на сжатую между его коленей пачку и, получив одобрительное «угу», просто вытащил из неё сигарету. Ладно, не просто. Он чуть задел кожу, будто не нарочно, и так ловко двинул кистью, что Джисону хотелось набить себе этот жест новой татуировкой на второй сиське. — Это просто не моя экипировка! Я свою забыл дома, пришлось в прокат брать, а тут ласты такие… маленькие. И маска какая-то неприятная. А так я уже лет шесть этим занимаюсь! Не часто, но во время отпусков всегда нахожу время для таких экскурсий. А вообще, моё любимое — это вдали от берегов плавать! — О, тоже люблю это дело! Рядом с берегами ничего особенного обычно. Это либо нужно ехать вдаль от туристических зон, в какие-то локальные места, либо далеко отплывать. В любом случае, чем дальше от туристов, тем лучше. Ты собираешь ракушки? — Конечно! У меня дома две обувные коробки с ними. Кстати, вот, — Джисон зажал сигарету в зубах и полез в карман плавок, на ходу делая затяжку. На раскрытой ладони оказалось несколько двустворчатых белых ракушек в чёрную полоску и пару спирально закрученных. — Фигня это, — отмахнулся Минхо, стряхивая пепел за палубу. — Я вот на днях такую вот нашёл, — он демонстративно вытянул кулак, описывая окрас, но Джисон как будто бы оглох на минуту — и прозрел. Ровные пальцы и набухшие от напряжения венки вмиг стали такими заметными, что Джисон реально подумал, будто всё-таки упал за палубу, умер и переродился в ястреба. — … но больше не смог собрать — после пятнадцати метров уши закладывает до боли. — Ты можешь нырять на пятнадцать метров? — ещё больше удивился Джисон. Ещё больше, потому что до этого казалось, будто случайной встречи с таким красивым корейским мужчиной и так достаточно. — Я раньше и глубже мог. Старость. — А сколько тебе? — Двадцать четыре. Хён, вообще-то, — с очень важной физиономией произнёс Минхо. Дальше оказалось, что они, сука, живут в одном и том же отеле. Ну как живут — скорее сосуществуют: разные этажи, но общий бассейн и те самые завтраки, нацеленные на британцев (Джисон не знал других национальностей, которые бы жрали соус из фасоли вместе с омлетом по утрам). Совпадение выглядело настолько идиотски-судьбоносным, что Джисон даже смутился. После экскурсии они пошли гулять: вечерняя Паттайя, светящиеся вывески, дешёвый ром в пластиковых стаканах. Минхо оказался удивительно заботливым — притормаживал, когда Джисон отставал, предлагал воду, держал за локоть в толпе, чтобы не потерялся. И при этом умудрялся не выглядеть, как назойливая нянька. Было ощущение, что он умеет балансировать: и рядом, и не душит. — А ты кем работаешь? — спросил Минхо где-то на перекрёстке, когда они ждали зелёный. Транспорт в Таиланде, конечно, двигался всегда абсолютно беспорядочно, поэтому зелёный мало что менял. — Документы перекладываю, — начал Джисон, но запнулся, когда Минхо чуть дёрнул его в сторону — назад от пролетевшего перед глазами мотоцикла. — Ну, красиво перекладываю, — пьяно рассмеялся он. — А ты? — Корпоративный юрист. — О, так ты тоже перекладываешь, только бумажки подороже? Минхо кивнул, улыбнулся — глаза сощурились, и в уголках образовались морщинки, а передние зубы чуть высунулись вперёд, как у кролика. Джисон тогда ещё не знал, что эта улыбка однажды будет сниться ему, как грёбаный символ чего-то недостижимого. Они встречались ещё пару раз. Случайно пересеклись в спортзале отеля (да, конечно, случайно, будто Джисон не помнил, что Минхо приходит туда в восемь утра), вместе поехали на рынок, попробовали какие-то местные закуски, от которых потом жгло в горле, но смех всё равно перекрывал боль. И сходили в караоке для американцев, впервые поцеловавшись — с запахом хлорки, хихиканьем и тяжёлым дыханием. Джисон всё время ловил себя на том, что рядом с Минхо дышится легче. Как будто ты не в чужом городе, среди сотен крикливых туристов, а в каком-то безопасном коконе. А потом был номер отеля. Минхо сказал: «Заходи, покажу ракушки». Джисон вошёл и понял, что это звучит как начало любого клишированного порно — и, блядь, в итоге оно оказалось ближе к клише, чем он думал. Только без тупого сценария. Минхо оказался нежным до невозможности. Знаешь, таким, который сначала слушает твоё дыхание, прежде чем двинуться дальше. Он так хорошо считывал его реакции, знал — где задержаться дольше, куда коснуться, где прикусить. И Джисон, который привык, что секс чаще похож на быстрое кардио с Ютуба, внезапно оказался в другой лиге. Там, где твоё тело запоминает каждое движение, как маршрут: от губ до ключиц, от ключиц до низа живота. Он лежал, и ему казалось, что всё это какая-то пьяная сказка. Что утро наступит — и они снова разойдутся каждый к своим завтракам, но в ту ночь всё было по-настоящему. Смех, сбивчивое дыхание, приятная дрожь в ногах. И Минхо, который делал ему так хорошо, что казалось, будто он заново родился. Всё это было не похоже на бездумный курортный перепихон. Это было как-то самое: «блядь, а вдруг оно?». Это было оно. Первый год — точно. Для кого-то — просто двенадцать месяцев, для Джисона и Минхо — двенадцать цирковых номеров, где вместо клоунов они сами, а вместо каната — их терпение и билеты на поезд. И что удивительно, этот цирк не развалился. Наоборот — они ухитрялись держать баланс, умудрялись не скатиться в банальное «ну, давай, удачи». Все эти «здравствуйте, мой второй дом на рельсах» и «добро пожаловать, господин романтический поезд» быстро стали их мемами. Странными, спорными, но для них — смешными. Минхо любил издеваться: — Ну что, дальнобойщик любви, как дорога? — Заткнись, я ради тебя три часа сидел рядом с чуваком, который жрал кимпаб с чесноком. Так что цени, — огрызался Джисон. — Ценю. Особенно запах. — Боже, я теперь тоже воняю чесноком?! И это было весело. Тот редкий случай, когда не начинаешь ненавидеть другого за мелочи. Даже наоборот — эти мелочи превращались в фишки. Год складывался почти идеально. Ну, насколько идеально вообще могут складываться отношения двух взрослых людей, когда у одного работа в Сеуле, у другого — Пусан, а ещё у обоих количество тараканов тянет на целую дивизию морской пехоты. Они много разговаривали. Не только про сериальчики и скидки на айфоны, а нормально: о том, почему родители вечно что-то требовали и почему в двадцать с крюком лет всё ещё страшно звонить стоматологу. Однажды, на балконе у Джисона, они сидели с вином и как-то случайно перескочили на тему звёзд. — В сёлах они ярче, — сказал Минхо. — Там нет этого всего света, рекламы, городских фонарей. Просто тьма и небо. Я был у родственников лет в девятнадцать. Лёг на землю, и у меня впервые в жизни закружилась голова не от бухла, а от того, что звёзд реально слишком много. — Ага, в городе максимум три. И то одна из них — это самолёт, — усмехнулся Джисон, отпивая с горла. — Ну, в Пусане хотя бы море. — Да-да, и запах тухлой рыбы в придачу. — Романтик из тебя так себе. — Стараюсь, спасибо, — улыбнулся Джисон, передавая хихикающему Минхо бутылку. Вот так и было. У них получалось говорить обо всём — и серьёзно, и в шутку. Секс… тут вообще всё без комментариев. Нет, ну как — комментарии были, но немного в другом стиле. Короче, не случайная курортная химия, а настоящая совместимость. Минхо обожал отзывчивость — и Джисон её давал. Джисон обожал, когда им занимаются — и Минхо умел. Всё сошлось. Никакой неловкости, никакого «передавить или промолчать». Просто идеально. И при этом они не зацикливались только на постели. И они не только гуляли, обсуждая всё на свете, но и реально были готовы прибежать друг к другу на помощь. Как-то раз, когда Джисон слёг с гриппом, Минхо замудрил со сменами, просто, чтобы спокойно побыть с ним всю неделю. Готовил еду, прибирался, поглаживал руку, когда кости выкручивало температурой, и следил за тем, чтобы Джисон принимал все лекарства. А когда Минхо попал в аварию, Джисон сорвался с работы, сославшись на какие-то семейные драмы, — убедиться лично, что с Минхо всё в порядке. — Ирино, главное, что ты цел, — успокаивал Джисон. — Я так много пахал на эту машину, — бормотал Минхо, уткнувшись ему в плечо. — Я вообще так тупо попал в эту аварию… Мне ещё штраф огромный платить, а ремонт… — Деньги заработаются — главное, чтобы было здоровье. Ты был не пьяный, не какой-то невменяемый. Будет наука, что просто стоит лучше отдыхать. — Не меньше пяти миллионов вон… — плакал Минхо, пока Джисон боролся с мыслью, что мог сегодня потерять его — так глупо и быстро. Быт у них тоже имел свой весёлый ритм. Даже простые вещи превращались в маленькие спектакли. Например, готовка. Джисон терпеть не мог жарить мясо, а Минхо обожал. И каждый раз они начинали одни и те же препирательства: — Ты потом сам отмываешь плиту, — сразу предупреждал Джисон, заметив в руках Минхо упаковку сырого говяжьего стейка. — Я? — Минхо делал вид, что ужасно удивлён. — А почему не мы? — Потому что я в прошлый раз три часа сражался с твоим масляным апокалипсисом. — Ну, зато вкусно было. — Я согласен, но три часа моих страданий и сухая кожа на руках такой вкуснятины всё равно не стоила. Прости уж. И всё равно они готовили вместе, задыхаясь от дыма, ссорясь из-за соли и смеясь, когда Минхо, торжественно подсовывая тарелку, говорил: «Хоть нормальной еды поешь вместо своего бульдака!» — а Джисон морщился, но ел до последней крошки, потому что, ну а в чём Минхо был не прав? Да и готовил тот как Боженька. Были и милости, от которых Джисон потом грелся неделями. Вроде внезапного свидания на мастер-классе по гончарству или каких-то прозвищ, типа бельчонка. Особенно милым было то, что Минхо заметил в нём какую-то схожесть с квоккой. Все эти разговоры зашли настолько далеко, что в один день Минхо подарил ему брелок с жующим листок квоккой. И Джисон, не признаваясь, реально стал таскать его везде, даже на работу. Смешная пластмасска напоминала: там, в Пусане, есть кто-то свой. Но ровно так же легко, как они умели смеяться, они умели и сцепляться. Не часто, но у них случались мелкие ссоры на почве усталости. Настоящая трещина пошла аж спустя полтора года отношений, на Рождество. Джисон заказал еду в их любимом ресторане, украсил квартиру и ждал Минхо, но тот застрял на работе и смог приехать уже тогда, когда формально Рождество уже подошло к концу. — Я, значит, подготовил здесь всё, жду тебя, как псих на привязи, а ты даже не удосужился объяснить начальнику, что тебе нужно ехать? Ладно наши отношения на работе секрет, но у тебя же есть родственники? Почему ты не мог сказать, что у тебя семейный ужин? — сказал Джисон, срываясь. — Может, мне тоже свою работу любить больше, чем тебя? — Не начинай, — устало бросил Минхо. — Ты же знаешь, я не специально. — А легче от этого? Мне, блядь, двадцать четыре, а я сижу в праздник один, как будто жду родителей с ночной смены. Воздух повис, тяжёлый и острый. Они переговаривались короткими фразами, потом просто замолчали. Казалось, ночь всё добьёт. Но утром Минхо сел на край кровати и сказал: — Прости. Я был неправ. Мне тоже не нравится, что всё сложилось так. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя брошенным. — Я не хочу на тебя орать, — тихо признался Джисон. — Но иногда кажется, что я для тебя на втором месте. — Ты не на втором. Просто я хуёво распределяю силы. Прости меня. — Ты меня тоже прости, — вымучено прошептал Джисон и потянулся за объятиями, потому что только в них тогда и нуждался. Потом они обменялись подарками: Минхо вручил статуэтку Наны, Джисон — чашку с тремя котами, сделанную под заказ. И всё закончилось хорошо, они научились договариваться и придерживаться своих обещаний. Даже ссориться у них стало выходить по-человечески: с обидой, но и желанием не потерять друг друга. Так длилось два года — в спокойствии, поддержке и понимании. Они дарили друг другу простые радости: поездка на море, плед на балконе, смех до икоты от глупого видео. Иногда это было похоже на жизнь двух школьников, которые не доросли до серьёзности, иногда — на тихую, зрелую семью. В этих качелях и было счастье: лёгкое, обыденное, но оттого ещё более ценное. А сейчас их любовь похоронена на седьмом небе, потому что именно раем она казалась и под землей ей было нечего делать.

***

Джисон понимал, что их любовь похоронена в основном по тому, что Минхо перестал его целовать. Анализируя последние месяцы их отношений, Джисон с горечью осознавал, что Минхо готовил его к этому заранее. Поцелуи исчезли не после расставания — не щелчком выключателя — а намного раньше. Это случилось исподтишка: сперва поцелуи стали чем-то «по расписанию», типа всегда на вокзале, и никогда — во время приготовления ужина; потом их количество сократилось до уровня «лёгкий чмок перед сном», а к концу — и вовсе превратились в редкость, за которую Джисон неосознанно хватался изо всех сил. Тогда он не придавал этому должного значения, просто стараясь выжимать максимум эмоций и ощущений из процесса. А стоило, потому что когда-то давно, ещё в те золотые времена, они обсуждали поцелуи. Сидели где-то на скамейке, пили пиво и спорили, нужен ли этот «сопливый ритуал» вообще. Минхо, как всегда, включил прагматика: — Ну смотри, — рассуждал он, размахивая банкой. — С точки зрения физиологии, в поцелуе нет ничего особенного. Слюна, бактерии, давление губами. Где тут кайф? — Охуеть ты романтик, — хмыкнул Джисон. — Ага, давай тогда и секс сведём к «трению биологических поверхностей». — Я серьёзно. Поцелуи работают только, если есть чувства. Иначе это реально просто обмен микрофлорой. — Ну вот, — протянул Джисон, с улыбкой прижимаясь ближе, — значит, со мной у тебя есть чувства. Тогда Минхо поцеловал его так, что спор автоматически закончился — он не только чувствовал, но и делал это так умело, что сносило башню без всяких там прелюдий. Чего Джисон не понимал весь год с момента их встречи в котокафе, так это почему Минхо спал с ним, не имея чувств? Они негласно договорились, что секс — лишь одна из привилегий их дружбы. Но зачем Минхо спал с ним, если не имел чувств и мог делать это с кем-то другим? Все эти размышления перемешивались со сном, пока они летели в треклятую Паттайю, а Минхо, сидящий рядом с ним — мягкий, живой, родной — безмятежно дремал. И от этого становилось особенно больно. Потому что вот он — в кресле рядом, с привычно взлохмаченными волосами, со слегка приоткрытым ртом во сне, с тем самым профилем, который Джисон когда-то называл «идеальной рекламой пластических операций», хотя пластических операций в биографии Минхо и в помине не наблюдалось. Сидит, сопит, утыкается щекой в подголовник. Родной до тошноты. И при этом — чужой. Чем дольше Джисон смотрел на него, тем чаще ловил себя на мысли, что ему одновременно хочется и поцеловать его прямо сейчас, пока тот спит, и дать пощёчину за эту дурацкую затею с отпуском. Но в итоге он сделал то, что умел лучше всего за последний год — притворился, что всё в порядке. Заселение вышло предсказуемо рутинным, хотя в каждой детали таилась какая-то странная ностальгия. Отель был не тем, который когда-то свёл их вместе, но походил на него. На ресепшене сидела абсолютна такая же девушка с улыбкой робота, которая, казалось, могла смениться гримасой смертельной скуки в любой момент. Карточки от номера, протянутые через стойку, пахли пластиком и чужими руками. Лифт не гудел, но поднимался на этаж со скоростью сонной черепахи. Всё как когда-то. Комната оказалась простой, со стандартными планировкой и ремонтом: справа от входа дверь в уборную, стены выкрашены в безликий серый, у балкона — два кресла, в углу — тумба с телевизором. Но главное внимание, конечно, привлекали кровати. Две односпальные, аккуратно придвинутые друг к другу. — О, — хмыкнул Минхо, — вот это я понимаю: забота о гостях. Хочешь быть вместе — придвигай, хочешь поругаться — отодвигай. Универсальное решение. Джисон бросил рюкзак на левую кровать — ближе к стене — и устало сел. — И правда, — заметил он, вдыхая запах чистой наволочки. — Очень удобно. Особенно — для нас, — и хихикнул. Беззлобно, беззаботно. Минхо в ответ только улыбнулся, и Джисон снова поймал это ощущение, которого ненавидел и ждал одновременно: привычное тепло в груди от одного взгляда. Чёрт, как легко всё возвращалось. Они переоделись в шорты и майки и пошли к пляжу. Воздух оказался густым и солёным, солнце висело в небе, как раскалённый прожектор. Туристы вели себя так, будто завтра их не станет: кричали, играли в мяч, щёлкали селфи. Запах жареных кальмаров и кукурузы смешивался с кокосовым маслом, и всё это било по памяти сильнее, чем можно было ожидать. У кромки воды группы отдыхающих собралась играть в волейбол. Минхо загорелся сразу. — Пошли, — сказал он с тем энтузиазмом, который Джисон когда-то считал заразительным. — Ты же знаешь: у меня руки и мяч — враги народа, — проворчал Джисон. — Я максимум могу подержать полотенце. — Я, знаешь ли, тоже не профессиональный волейболист. Пошли, разогреемся — вода потом кайфовее будет. И вот они уже в команде. Мяч летал туда-сюда, песок жёг ступни, Джисон промахивался с таким отчаянием, что публика иногда даже аплодировала — будто его неуклюжесть была частью шоу. Однажды он всё-таки отбил мяч с нижней позиции… но отправил его не за сетку, а в голову девчонки из их команды. — Это было мощно, — захохотал Минхо, когда Джисон закончил с извинениями и игра возобновилась. — Ты неплохо отбил, просто нужно не запястьями, а большими пальцами. — Я тебя умоляю, — выдохнул Джисон, смахивая пот и краем глаза следя за сокомандниками. — Поддержи меня хоть раз, я же стараюсь. — Я поддерживаю! — возразил Минхо, отвлекаясь на летящий к нему мяч. — Я сказал, что ты неплохо отбил. Просто продолжай в том же духе, — он быстро взъерошил ему волосы, а затем толкнул в сторону — в то место, куда летел мяч. И, несмотря на лёгкое раздражение, Джисон тоже рассмеялся, отбивая мяч с нижней позиции (тот почти задел сетку, но оказался на стороне противников!). Смех вышел громким, почти подростковым — таким, каким он не смеялся давно. Словно всё настоящее стёрлось, остался только момент: солнце, песок и весёлый, поддерживающий Минхо рядом. После игры они быстро проплыли к буйку-обратно и рухнули на лежаки под зонтом, взяв пиво в ближайшем баре. Минхо откинулся, заведя руки за голову. — В следующей жизни хочу родиться ленивцем. Лежишь себе на ветке, жрёшь листья, и всем плевать. — Отлично, — усмехнулся Джисон. — А я буду туристом, который на тебя смотрит и говорит: «Фу, какой уродливый зверь». — Ну, зато ленивцы спариваются раз в год. — Ты хотел бы спариваться только раз в год? — Я бы хотел вообще никогда не спариваться. Жизнь без назойливого сексуального желания — рай, как по мне. А ещё животные не чувствуют как люди. Даже не так — они не чувствуют вообще. Кайф, нет? — Нет, — возразил Джисон. — Жизнь хороша с эмоциями и чувствами. Некоторые, конечно, не такие приятные, но просто помни о том, что ты не сможешь кайфовать от холодного пива, если родишься ленивцем. — Если я рожусь ленивцем, мне будет похуй. Я буду спать и жрать листья, вообще не зная о пиве. В этом и прелесть. Позже, когда солнце уже клонилось к горизонту, они пошли вдоль опустевшего берега. Джисон то и дело останавливался, разглядывая ракушки, хотя прекрасно понимал, что все они одинаковые и половина сломанная. Минхо не торопил, только изредка, словно выныривая из-под толщи мыслей, отпускал комментарии: — Нужно будет съездить в ту деревушку… Помнишь, какие там ракушки были? Я их, кстати, недавно вымыл и покрыл лаком — вонять начали. — О, покажешь потом! Будет повод снова в Пусан приехать, — хихикнул Джисон. — Да, нужно будет. Только я не взял свою экипировку. — Опять? — рассмеялся Минхо. — Ничего, мою возьмёшь. По очереди будем нырять. К вечеру они поужинали в маленьком кафе у дороги. Рыба на гриле, липкий рис, локальное пиво в пластиковых стаканах. Джисон чувствовал себя так, будто время повернулось назад: они снова те самые двое, которые когда-то только начинали. — Я тут вспомнил, — вдруг сказал Минхо, — как мы в первый отпуск сцепились из-за того, кто должен чистить ананас. — Ты сказал, что я всё делаю неправильно, и в итоге раскромсал себе руки, — скривился Джисон, вспоминая залитую кровью столешницу. — Нашёл что вспомнить за столом, ей-богу. — Господи, да не так много крови там было! — Ты тогда почти потерял сознание! Клянусь, я уже думал как буду объясняться перед твоими родителями. — Мне было нормально, пока ты не начал орать «Минхо, дыши, дыши!». Мне от твоих дыхательных практик плохо стало! Они смеялись до слёз, как будто и правда ничего не изменилось. И Джисон позволил себе на несколько часов забыть всё: и то, что поцелуев уже давно нет, и то, что «привилегии» заменили любовь, и то, что он вечно ждёт от Минхо чего-то большего, а получает только куски воспоминаний. На пляже, во время игры, на ужине — он почти ни о чём не переживал. Почти. А потом они пошли в караоке. Караоке вообще не изменилось — будто их тут всё это время ждали. Те же облезлые стены с постерами тайских поп-звёзд, те же липкие столики, тот же бар, где даже мухи, казалось, ходили в тапочках, чтобы не оторвать лапки. И, конечно, тот самый диджей-бармен: вечно бухой, вечно в чёрной майке и вечно орущий в микрофон своё фирменное «Бейба, бейба-а-а-а!» перед и после каждой песни. Даже американцы со своей любимой «Sweet Caroline» как будто были теми же. Джисон усмехнулся, вспомнив, как когда-то, в начале их отношений, именно здесь он вырубился после трёх сангрий. Минхо тогда тащил его до отеля на спине, ворчал всю дорогу, что у него позвоночник не грузовик «Хёндэ», но всё равно нёс. «Ещё раз так нажрёшься — пристрелю», — помнится, сквозь сдавленный смех шипел он. И всё равно нёс. Это было трогательно и максимально унизительно одновременно. Теперь они снова сидели за тем же самым столиком. В огромных бокалах плескалась сангрия, американцы хлопали очередному исполнителю «Sweet Caroline», в дальнем углу целовалась парочка. Минхо выбрал песню, взял микрофон и запел. Смотрел в зал так лениво, будто вообще родился с микрофоном в руке. Джисон сначала хохотал, хлопал в такт, но чем дольше смотрел, тем больше его накрывало. Алкоголь подкрадывался исподтишка. Сначала было просто тепло, потом всё тело начало зудеть — особенно руки. Хотелось дотронуться до Минхо, к его плечу, к линии шеи. Даже запах шампуня вперемешку с табаком и морем сводил с ума. И, чёрт возьми, вот он — сидит рядом, двигает этой своей челюстью, как в рекламе пластических операций, и выглядит так, что хочется послать к чёрту всё и остаться тут навсегда, лишь бы трогать его. Джисон пытался отвлечься, спел пару песен. Но чем больше пил, тем хуже становилось. Голос дрожал, мысли цеплялись за воспоминания. Раньше всё было просто: захотел — схватил, затащил Минхо в туалет, прижал к стене и целуй до одури. Там было тесно, пахло хлоркой и чужими жизнями, но они ржали и не парились. Сейчас же это выглядело бы как нарушение их идиотских негласных «договорённостей». Но тело не подчинялось. Когда Минхо, смеясь, обнял его за плечи, помогая попасть в строчку песни, Джисон едва не застонал. Не от голоса — от прикосновения. По коже пошли мурашки, дыхание сбилось, сердце затрепетало, как будто он подросток, впервые увидевший порнушку. Минхо выглядел так, что хотелось материться вслух. Красивый, расслабленный, чуть растрёпанный, с этой улыбкой, которая раньше принадлежала только ему. Джисон хотел так сильно, что казалось, ещё немного, и он сорвётся. Хотел, чтобы его взяли прямо здесь, между дешёвыми столами и липкими микрофонами, хотел снова чувствовать вкус губ, забыть про договоры и правила. Джисон чувствовал, как внизу живота собирается жар, как мысли превращаются в кашу из капризного «хочу-хочу-хочу». Они вышли из караоке где-то за полночь. Минхо был в ударе: смеялся, рассказывал какие-то нелепые истории, вспоминал, как их общий друг однажды перепутал гель для душа с кондиционером для волос (какая судьбоносная и смешная ошибка!). Джисон шёл рядом, кивая и поддакивая, но на самом деле ловил каждое его движение — слишком близко, слишком красиво, слишком недоступно. С каждым шагом внутри становилось теснее, будто всё тело набухло от сдерживания. Минхо то и дело касался его локтя, наклонялся, чтобы что-то сказать на ухо, — и Джисон чувствовал, как по позвоночнику пробегал ток. Хотелось сорваться, схватить, уткнуться в его губы, но он уже понял: сегодня ничего не будет. Минхо был весёлым, разговорчивым, но не «тем». Джисон знал его настроения слишком хорошо. Минхо сейчас был товарищем по пьянке, лучшим другом, да кем, блядь, угодно, только не любовником. От этого становилось невыносимо. В отель они добирались молча. Джисон первым забрался на кровать и уткнулся в телефон. Лента соцсетей мелькала, но глаза почти ничего не фиксировали. Всё это было прикрытием — чтобы Минхо не заметил, как у него всё ещё стоит и как он сжимает челюсти, лишь бы не ляпнуть с горяча дурость. Минхо возился с вещами, потом заговорил — как обычно, будто они продолжали ту самую беседу по дороге. Так часто было и в чате — ни привета, ни минета, просто очередная история и «как дела?» для приличия. Он говорил что-то про пляж, про время завтрака, про то, что надо обязательно купить патчи для глаз, «а то будет завтра утро в китайской деревне, столько сангрии убухать!». Джисон ухмылялся краем рта, не отрываясь от телефона. — Ты меня вообще слушаешь? — вдруг спросил Минхо. — Ага, — отозвался Джисон рассеянно, свайпая экран. — Ну да, ага. Ты даже не слышал, что я только что сказал. — Слышал. Про патчи для глаз. — А до этого? Джисон пожал плечами, пытаясь сбросить дополнительный вес дискомфорта от устроенного Минхо допроса. — Ты издеваешься, — Минхо хмыкнул, наклонился и лёгким шлепком накрыл его ягодицу. — Эй, очнись, зомби. Это был обычный дружеский жест. Минхо лапал за жопы абсолютно всех своих друзей, никогда не имея в виду ничего «такого». Но у Джисона что-то сработало, как спусковой крючок. Всё раздражение, которое копилось весь вечер, рвануло наружу. Он резко отодвинулся, бросил телефон на подушку и посмотрел на Минхо со злостью, которую тот явно не ожидал. — Отстань, ладно? Минхо моргнул, опешив. — Чего? Я просто шучу. — Вот именно, — резко бросил Джисон. — Вечно шутишь. Но мне не смешно, так что хватит. — Я не могу угадывать, с чего тебе станет смешно, — Минхо приподнял бровь, чуть усмехнувшись, но уже осторожно. «А я не могу угадывать, когда нужен тебе. Точнее — я устал угадывать». — Ты какой-то на иголках. — Да потому что ты доебался, — голос Джисона сорвался на повышенный тон. — Я не обязан тебе отвечать каждую секунду. «Я не обязан быть удобным всегда». — Эй, — Минхо поднял руки, словно сдаваясь. — Я не нападаю, если что. Я просто спросил, почему ты на меня ноль внимания. Вдруг тебя что-то беспокоит, я не знаю… — Потому что хочу! — Джисон повернулся к стене, но тут же снова обернулся. — Не могу я всё время быть в режиме «удобный собеседник Минхо». Тоже имею право залипнуть в телефон. Джисон понимал, что злится совершенно не из-за этого. Что на самом деле его рвёт потому, что хотел совсем другого: не разговоров про патчи для глаз, а поцелуя, руки на пояснице, тяжёлого дыхания над ухом. Но слова упорно не складывались в признание. Вместо этого — раздражение, как пар изо рта. Минхо всмотрелся в него, и по выражению лица было ясно: он догадался, что дело не в телефоне. — Хани… — осторожно начал он. — Что с тобой? — Ничего, — отрезал тот, хотя это нежное «Хани» больно запекло солью на открытом переломе. — Ну не «ничего». Ты на меня орёшь из-за ерунды. — Просто оставь меня, ладно? — Не оставлю. Мы ж договаривались — если что-то не так, говорим. — Минхо! — вспыхнул Джисон, вскакивая на ноги. — Сука, я сказал, отстань! В комнате повисла тишина, густая и напряжённая. Минхо смотрел на него широко открытыми глазами, будто пытался разглядеть, что именно его так вывело. Сердце билось в горле, ладони вспотели. Он ненавидел себя за то, что не мог сказать прямо: «Я хотел тебя. Хотел весь вечер. А ты смеялся, рассказывал истории и даже не посмотрел так, как раньше. Потому что я удобный. Потому что я нужен только тогда, когда совсем невмоготу». Это звучало бы жалко. Поэтому он выбирал злость. Злость всегда проще. С каждой секундой в этом молчании, где, казалось, было слышно даже гулкое биение чужого сердца, на Джисона накатывала паника — и страх за эмоции и чувства, которые больше не получалось держать внутри. И вдруг пришло решение: уйти. Просто взять и выскользнуть из этой давящей коробки, из этих слов, из его взгляда. Джисон схватил телефон и оставленные на тумбе сигареты. — Куда ты? — осторожно спросил Минхо, стоя на том же месте. — Прогуляться, — коротко бросил Джисон. — В два ночи? Серьёзно? — А какая, блядь, разница? — он уже тащил на себя кеды в прихожей. Минхо подошёл ближе. — Разница в том, что я за тебя переживаю. — Он сделал шаг ближе. — Ты психуешь, уходишь непонятно куда, а я что, должен лежать и спать спокойно? Джисон резко дёрнул шнурок, поворачиваясь. — Да! Должен! Я не ребёнок, со мной не надо нянькаться! — Тогда почему ты ведёшь себя, как ребёнок? — голос Минхо был жёстче, но без крика. — Обиделся на хуйню и демонстративно уходишь. Джисон застыл у двери, пальцы белели на ручке. Хотелось хлопнуть ею, убежать, размазывая по лицу сопли и слёзы, как герои аниме. Но ноги дрожали, а горло сжимало так, будто он вот-вот сорвётся на месте. — Отстань… — выдохнул он почти жалобно. — Пожалуйста, Минхо, я не прошу много… Просто отстань. Минхо не отставал. — Я не могу. Я вижу, что ты на грани. Скажи уже, в чём дело. Не из-за телефона же. — Хочешь правду? — Джисон резко обернулся, горло сжало и запекло так невыносимо, что проще было бы уже запеть собачью песню. — Я больше не могу быть удобным. Я весь вечер смотрел на тебя и ждал от тебя каких-то действий, думая только о том, как хочу тебя. Но я нужен только когда есть настроение трахаться, а у тебя сегодня — ржать, бухать и рассказывать истории про сраный гель для душа и кондиционер. Да срать мне хотелось на эту историю! Мне вообще срать на всё, что ты рассказывал. Я… — он запнулся, голос сорвался и больше не поддавался контрою, а слова вообще лились каким-то странным потоком. — Я чувствую себя ебаным идиотом, понимаешь?! Я вот, блядь, кроме этого нихуя уже не понимаю. Тишина. Он тяжело дышал, почти дрожал, и сам себя ненавидел за то, что вывалил это. Хотел забрать слова обратно, вот только те уже съебали в далёкие и тёплые края. Минхо медленно приблизился, не отводя взгляда. Его лицо было серьёзным, немного испуганным, но всё ещё мягким. Как он, ничего не чувствуя, умудрялся смотреть на него с такой нежностью? Где он её находил, какими силами доставал?! — Хани… — он произнёс имя тихо, будто боялся спугнуть. — Не надо, — простонал тот, закрывая лицо руками. — Я не хочу слушать, не хочу снова чувствовать себя жалким. Просто отстань, я просто хотел выйти, чтобы не… Он не успел договорить. Минхо осторожно взял его за запястья, убрал ладони от лица и, не давая отвернуться, склонился ближе. Поцелуй был внезапным — не мягким, не привычно-нежным, а настойчивым, почти требовательным. Джисон замер, а потом рвано вдохнул и тут же почувствовал, как его глаза запекло от слёз. Губы Минхо давили сильнее, чем нужно, будто он хотел не просто поцеловать, а прорваться сквозь сопротивление, проломить ту стену, которую сам же возводил весь год. Тело отозвалось раньше, чем мозг успел выдать команду: пальцы сжались в футболке Минхо, ногти вонзились в ткань. И от этого стало только больнее — вот оно, желание, блядь, вот он весь год в ожидании. Но вместе с ним накатывало что-то другое: обида, злость, тошнотворное чувство, что это «сейчас» не стирает все те «нет» и «потом». Он хотел закричать, оттолкнуть, убежать. Хотел сказать, что ненавидит это — ненавидит Минхо, ненавидит себя за то, что всё равно отвечает. Но губы сами поддались, язык дрогнул в ответ, и какие-то невнятные слова смешались с дыханием. «Я не удобная тряпка. Ты не можешь исчезать и появляться, когда тебе вздумается. Отстань-отстань-отстань! Оставь мне меня…» Минхо подхватил его легко, будто тот и правда был всего лишь тряпкой, которую можно поднять с пола. Джисон дёрнулся — хотел вырваться, но не хватило сил, да и, честно говоря, желания до конца тоже. Его тело сдавалось само против воли разума — противно послушное, дрожало не от страха, от той самой тяги, что сидела в нём весь вечер и бесила ещё сильнее. Кровать встретила мягко, тихим хрустом простыней. Минхо не дал времени опомниться — снова накрыл губами, прижал к матрасу, так что голова закружилась от нехватки воздуха. Джисон издал какой-то сдавленный звук — то ли стон, то ли ругательство. Минхо потянул за подол футболки, стянул её одним движением, и воздух в комнате показался ледяным океаном. Губы скользнули к шее, жадные, горячие. Каждое касание было как электрический разряд: приятно до судорог и мучительно одновременно. Джисон задыхался, пальцы сами тянулись к волосам Минхо, но вместо этого он вцепился в простыню, будто хотел удержать себя здесь, в настоящем. Потому что настоящее, чёрт возьми, было слишком похоже на прошлое. Вот это давление губ на шее — вспышка воспоминаний о лете, когда они уехали на пару дней из своих городов и сутками не вылезали из постели. Вот этот поцелуй в ключицу — картинка, как они ржали после, потому что Минхо случайно оставил слишком большой засос («Подумает же кто-то, что я от одиночества с пылесосом развлекался!»). И вот сейчас — он целовал над татуировкой «Blessed» (какая ирония, ведь происходящее было похоже на блядское проклятие), проводил языком по соскам, и всё внутри Джисона рвалось пополам: тело стонало, а разум орал, что это подлянка, что так нельзя, что он окончательно теряет себя — или потеряет в тишине и пустоте после. — Блядь… — выдохнул он, неясно к кому обращаясь. Минхо спускался ниже, к рёбрам, задерживаясь губами на каждой косточке, словно хотел убедиться, что впитал в себя каждый миллиметр — словно забирая то единственное, сохранённое как «я». Джисон выгибался навстречу и одновременно пытался отстраниться — дёргал плечами, морщился, но стоило теплу коснуться кожи живота, как его дыхание сбилось от рвущихся наружу стонов. В голове мешалось, мигало, рвалось и разлеталось в разные стороны. Хочу. Ненавижу. Хочу ещё. Отстань. Я больше так не могу. Он прикрыл глаза, и на секунду показалось, будто время отмоталось на год с лишним назад, и всё по-прежнему — они вместе, они любимы, они целуются без страха, что завтра это исчезнет. Но тут же пришла мысль, ледяная, режущая по венам на запястье: «Это не тогда. Это сейчас. И завтра будет опять нихуя». — Минхо… — его голос дрогнул, как дрожало лезвие у запястья, прежде чем пустить кровоподтёк. — Я задыхаюсь. Не дави, хватит. Минхо не ответил. Просто переместил вес в локти, в очередной раз не поняв сказанное, но всё равно остался ближе, горячий, тяжёлый, со своим дыханием, которое щекотало ожоги на оголённой коже. И от этого было так хорошо, что хотелось орать. И так плохо, что хотелось бежать. Джисон не заметил, как оказался почти без одежды — только нижнее бельё всё ещё останавливало Минхо от того, чтобы присвоить хрупкое джисоново «я» себе. Он задержался на животе, оставил пару жадных поцелуев, потом медленно поднял голову. Их взгляды встретились — и Джисон почувствовал, что дыхание сбилось, как от удара. Лучше бы его ударили разок-другой, вдруг тогда вышло бы закричать. В глазах Минхо было что-то такое прямое, бесстыжее, и от этого хотелось то ли разозлиться ещё сильнее, то ли провалиться куда-то в его тепло. — Ты готов? — голос Минхо был низким, хрипловатым. Джисон сглотнул, отвернулся на мгновение и почти прошептал: — Да… я готовился. Ответ дался трудно — как будто признание в собственной слабости. В том, что он ждал этого, что всё-таки рассчитывал. Что, при всей злости, при всей обиде, хотел именно этого момента. Минхо ухмыльнулся краешком губ, но ухмылка была не издевательской — скорее напряжённой, даже немного благодарной. Его пальцы мягко коснулись бёдер, стягивая бельё — отнимая это единственное «я» — и раздвигая колени чуть шире, и Джисон почувствовал, как волна жара прокатилась от груди к низу. Он хотел выругаться, но вместо этого зажмурился и сжал простыню. Когда Минхо приподнял его, подкладывая под поясницу подушку (когда он успел её взять?), и склонился к промежности, Джисон на секунду забыл, где находится. Его дыхание сбилось, в груди застрял какой-то стон, будто там, внутри, разорвали тонкую плёнку. Было чертовски приятно — до дрожи, до онемения пальцев — ощущать его горячий, влажный язык меж ягодиц. Но вместе с этим накатывало всё то же: злость, обида, страх, что это очередная вспышка, которая сгорит и оставит пустоту. Сколько их уже было за год? Такие числа вообще проходят? Он прикусил губу, пытался удержать себя в настоящем, но в голове всё равно мелькали картинки: как они смеялись, когда-то, в старые добрые дни пробуя что-то новое; как Минхо точно так же склонялся к нему раньше, и тогда это не казалось запретным. Тогда он не думал, что каждое «да» может обернуться будущим «нет». — Чёрт… — выдохнул он, и сам не понял, было ли это про удовольствие или про боль. Минхо скользил, надавливая, языком, и делал это так внимательно, так осторожно, что становилось только хуже. Словно он не просто хотел доставить удовольствие, а пытался доказать что-то: «Я здесь. Я с тобой. Я всё ещё умею тебя слушать телом». Только Джисон знал, что это лишь его домыслы и больные фантазии. Тело Джисона предательски отзывалось — дрожью, тёплыми волнами в животе, громкими звуками, которые вырывались помимо воли. И именно это бесило сильнее всего. Хотелось сказать: «Хватит. Отстань. Ты не имеешь права». Но вместо этого он выгибался навстречу, ловил каждое движение, словно боялся, что оно закончится. Эта амбивалентность сводила с ума — приятное и больное переплелось так тесно, что Джисон уже не знал, где заканчивается одно и начинается другое. Он уткнулся лицом в сгиб локтя, приглушая рваное дыхание, и всё, что смог процедить сквозь зубы, это: — Ненавижу тебя, сука… Но пальцы сами потянулись вниз, к волосам Минхо, и сжались там, вызывая приглушённое довольное мычание. «Мой котёнок…» — от этой мысли вновь начинали наворачиваться слёзы, потому что больше не «мой». У Минхо было всё джисоново «я», а у Джисона от Минхо — только вспышки и куски счастья. Минхо, наконец, отстранился, провёл большим пальцем по дрожащему бедру и посмотрел вверх. Взгляд был тяжёлым, но тёплым — и от этого у Джисона внутри всё стягивалось тугим жгутом. Затянуть бы его на предплечье, провести бы лезвием по сгибу локтя и прекратить эту муку — красиво, на белоснежных простынях. — Ты такой красивый, — выдохнул Минхо, подушечками пальцев смахивая со лба волосинки. — Красивый и мой. Слово ударило в грудь, как кулак. «Мой»… он ещё имеет наглость это говорить. Джисон хотел оттолкнуть, сказать «заткнись» — столько раз уже хотел, — но язык словно прирос к нёбу. Минхо поднялся, скинул с себя одежду несколькими быстрыми движениями, и это тоже было до боли знакомо — та же спешка, та же уверенность. В руках мелькнул маленький тюбик, и сердце Джисона пропустило удар. Смазка. Значит, он и вправду намерен идти до конца. — Расслабься, — тихо сказал Минхо, словно это было так просто. Для Джисона звучало примерно как «если вы заблудились в лесу — идите домой». Два тёплых, мокрых от смазки пальца скользнули внутрь медленно, но легко. Всё тело тут же отозвалось дрожью, бёдра сами раздвинулись шире, хоть в голове отчаянно звучало: «Не пускай. Ему нельзя. Ему не должно быть так легко». Но Минхо умел быть внимательным — слишком умел. Плавные движения, нарастающий ритм, и каждый раз, когда казалось, что вот, уже слишком, он возвращался назад, давал выдохнуть. Джисон зажмурился и почти выл сквозь зубы, пытаясь понять, где удовольствие, а где унижение. И тут же — холодный контраст: влажное тепло его рта, язык, осторожно скользящий по всей длине, обволакивающий член так, что дыхание на миг застряло в глотке — там, где уже стопорилось всё невысказанное. Минхо двигался медленно, в том же ритме, что и пальцы внутри, — синхронно, выверено, как будто каждое его движение было чистой дозой безумия, рассчитанного окончательно свести Джисона с ума. Тело выгнулось само, резко, почти судорожно. Джисон уткнулся лицом в простынь и прохрипел так, что в собственных ушах это прозвучало как стон, как жалоба, как что угодно, только не сила. — Мне так… агх, — сорвалось у него с губ, больше как очередной стон, чем что-то внятное. «Мне так хуёво-охуенно». Это правда было хуёво-охуенно. Слишком. До дрожи в пальцах, до подкашивающихся коленей, до той самой грани, где уже нельзя остановиться. Каждое движение Минхо било как по оголённым нервам: то поглаживающий круг языком, то чуть сильнее втягивающий губами, то снова едва-едва, до щекочущего безумия. А внутри — плавное, уверенное растягивание, которое казалось одновременно вторжением и заботой. Он не знал, где кончается удовольствие и начинается злость. Всё сплеталось в один огромный попрыгунчик, скачущий от крайности к крайности: «Нет-нет, не должен, не имеешь права, оставь меня» — и вместе с тем «ещё, глубже, сильнее». Когда Минхо усилил движение, Джисон понял, что не выдержит. Тело предательски тянуло к оргазму, всё быстрее, всё сильнее, и он ненавидел себя за это тоже. — Хватит, — он дёрнулся, сжал пальцы в простыне, едва удерживаясь. — Хватит меня мучить… И голос сорвался где-то между просьбой и требованием, между злостью и мольбой. Минхо — о чудо! — наконец услышал его: отстранился, откашливаясь и вытирая о запястье губы. Джисон, запутавшийся в собственном дыхании, только и смог, что уткнуться лицом в простыни, пытаясь прийти в себя. Казалось, сердце уже давно оторвалось и поднялось по кровотоку в горло, потому что билось именно там, слишком громко, слишком отчётливо — будто вот-вот выскочит вместе со всеми словами наружу. Минхо между тем потянулся к тумбочке. Движения его были спокойные, деловые, но всё равно слишком интимные. Он достал из ящика тонкий квадрат блестящей упаковки, на секунду поддел её зубами — и Джисон поймал себя на том, что наблюдает за этим, как загипнотизированный. Зашелестела фольга, тонкая латексная плёнка блеснула в его пальцах, и этот звук оказался каким-то неприлично громким в тишине. Минхо раскатал презерватив неторопливо, будто показывая — он никуда не торопится, у них есть время, у Джисона есть выбор и стоп-слово. И всё это время он смотрел на него — не с той жёсткой уверенностью, что раньше, а с каким-то тихим теплом, с бережностью. — Всё хорошо? — спросил он так, будто скажи Джисон свой честный ответ что-то бы поменялось. Потому что на самом деле нихуя не было хорошо. Джисон резко отвёл взгляд, но тело снова откликнулось — то ли на слова, то ли на эту медленную, уверенную подготовку. Минхо склонился ближе, провёл ладонью по бедру, приподнял его, чтобы устроиться удобнее. Джисон понял, что в этот момент уже нет пути назад: дыхание сбилось, сердце грохотало, и всё нутро жадно тянулось вперёд, даже если мозг шипел, что нельзя. На задворках помутневшего сознания мелькал Феликс, говорящий, что идея с отпуском — полная хуйня. Как же он потом будет шипеть… И пусть, Джисон не заслужил утешений — безликую серую тряпку, вытершую чужой разлитый кофе, ведь никто не успокаивает. То ли подушка под поясницей делала угол проникновения резче, то ли Джисон слишком изголодался по Минхо, но первый толчок сразу же стал бензиновыми пятнами под веками. Он зажмурился, закинул голову, пальцы сами сжались в простыне — и вцепились так, будто от этого зависело, удержится он или сорвётся. — Тише, бельчонок, — выдохнул Минхо почти ласково, и от этого слова Джисон чуть не сорвался в истерику. Тише? Как будто это вообще возможно, когда каждый толчок выжигает изнутри. Губы сами вырвали очередной стон, громкий, отчаянный, слишком откровенный. Никакой силы больше не оставалось, только эта отзывчивость — и злость на неё. Минхо всегда получает то, что нужно ему. «Ну как ты мог меня разлюбить, сука, если ты такой нежный? Как мог исчезнуть, когда вот оно — всё ещё есть, всё ещё работает?» Минхо в нём двигался плавными волнами, неторопливо, но с какой-то выверенной точностью, словно рассматривал каждый камушек в новом водоёме, прежде чем сделать рывок ко дну. Каждый толчок оказывался именно там, где нужно, и Джисон никак не мог понять — это случайность или проклятая память, будто Минхо всё ещё знал его лучше, чем он сам. Удар — и внутри вспыхивало то самое сладкое напряжение; пауза — и можно было выдохнуть, только чтобы снова задохнуться через миг. От этого ритма кружилась голова, тело выгибалось само, отвечая, как натянутая струна в пустом помещении с сильным эхо. И это было неправильно до боли — если он так хорошо чувствует его сейчас, значит, всё это время, тоже чувствовал. Минхо тем временем шептал между паузами что-то невнятное, рваное, но слишком тёплое: — Такой красивый… ты всегда такой красивый. — Мой хороший. — Скучал, слышишь?.. И это разрывало. Неправильность происходящего ощущалась острее, чем оргазм, который был всё ближе. Потому что если он скучал — какого хуя ушёл? Если он «мой хороший» — почему тогда больше не «мой»? Джисон ловил себя на том, что поддаётся даже во время секса: бёдра сами двигались навстречу, спина прогибалась, а губы раз за разом выдавали такие звуки, что становилось стыдно. Но остановиться он не мог. Каждое новое движение Минхо только глубже вбивало мысль: никто другой не может так, никто другой не чувствует меня вот так. — Ах ты, сука… — прошипел он, но сам вцепился в плечи Минхо, будто боялся, что тот уйдёт, отстранится. — Я здесь, — ответил тот тихо, прямо в ухо. — Ты близко, Хани? Это «Хани», казалось, протянуло свои внутренности от одного уха к другому, скрутило ими шею и начало душить. Вмиг стало так больно, что хотелось одновременно плакать и кончать. Он и кончил громко, почти выкрикнув, выгибаясь всем телом, как будто этот оргазм рвал его изнутри на части. Всё смешалось: облегчение, злость, тошнотворная нежность, от которой никуда не деться. Минхо держал его, помогая пройти эту волну, шептал что-то успокаивающее — слова тонули в гуле крови и звоне в ушах. И потом — как раньше, всегда раньше — он обнял его. Плотно, крепко, прижимая к себе, будто закрывая от мира — а лучше бы закрыл от себя. Его ладонь гладила по волосам, по плечам, по шее, вкрадчиво, мягко, как будто не прошло этих месяцев. — Мой… — успел выдохнуть Минхо, но Джисон вздрогнул, как от пощёчины. Это «мой» не имело права существовать. Минхо — не его. Давно не его. Джисон резко отстранился, не сказав ни слова. В груди всё сжалось, дыхание рвалось обрывками — почти как во время паничек. Он поднялся с кровати, натянул бельё, выудил из кармана шортов пачку сигарет и зажигалку. Руки тряслись, когда он вставлял сигарету в зубы, но он всё равно шагнул к балкону и распахнул дверь, впуская прохладный воздух. Первая затяжка обожгла горло, и только тогда стало чуть легче дышать. За спиной тихо шелохнулся Минхо, но Джисон не обернулся. Он стоял, глядя в темноту, сдерживая подступившие слёзы, с сигаретой в дрожащих пальцах и горечью во рту, и думал только одно: «Это конец. Это реально конец». Минхо потребовалось всего семь шагов, чтобы оказаться за спиной — Джисон считал, чтобы хоть как-то унять накатывающую панику. Но когда Минхо обнял, уместив голову на плече и сказал: — Спустил пар? Мы можем теперь поговорить, Хани? Слёзы покатились по щекам, плечи затряслись от рыданий. Джисон прижался мокрыми от слёз губами к фильтру, но затянуться не смог, поэтому бросил сигарету в пепельницу на столе и осел на пол, избавляясь от таких желанных прикосновений Минхо. Руки дрожали, и казалось, что не удастся выдавить и одного внятного слова. — П-почему ты это делаешь со мной, Минхо?.. Минхо опустился перед ним на колени, как перед маленьким ребёнком, но не коснулся, словно начав наконец понимать, в чём дело. — Если ты меня больше не любишь, почему ты это со мной делаешь? Почему говоришь, что скучал? Тебя никто не заставляет исчезать. Я всегда, блядь, готов быть рядом — только попроси по-человечески… Почему говоришь «мой», когда сам же бросил? Зачем это всё? Разве я настолько ничего не значу, чтобы ты видел, как мне плохо, и всё равно продолжал? Джисон поднял взгляд — и на удивление увидел плачущего Минхо. Вмиг захотелось забрать все свои слова назад, обнять, стереть влагу с родных щёк и целовать-целовать-целовать, пока не начнёт привычно ворчать сквозь смех. Но он просто смотрел, чувствуя, как ещё больше слёз скатывается к губам. — Я не разлюбил, Хани, — прошептал Минхо, осторожно касаясь его подбородка подушечкой большого пальца. — Тогда почему?! Почему ты бросил меня? Почему перестал целовать? Почему сказал, что любишь недостаточно, чтобы что-то менять?.. — Джисон льнул к родным рукам, которые делали ему сейчас так хорошо и больно одновременно. Блядский врач, назначил высокую дозировку отравы-лекарства. — Я правда не хотел ничего менять, но… тебя повысили на работе, ты купил свою квартиру. Я не хотел рушить твою жизнь, прося о переезде. Я много думал о том, что мог бы изменить сам, но расставание казалось единственным разумным решением. Я подумал, что, может, мы просто занимаем места тех людей, которые могли бы быть с нами по-настоящему рядом… Джисон смотрел на Минхо, в голове роилось столько вопросов, что он даже не знал, с чего начать. Какой же это… бред. Бред сумасшедшего! Они просто оба сошли с ума, в этом дело! Блядский врач назначил высокую дозировку антипсихотиков, вот оно что! — Минхо, любимый, — выдавил он и приблизился, беря лицо Минхо в руки — чтобы смотреть прямо в глаза. Большие пальцы скользнули по влажным щекам. Между всхлипами вырвался смех — нервный, нелепый, истерический. — Не нужно было думать, не нужно было, нет… — за этим вырвалось ещё несколько смешков с примесью слёз и обиды — такой горячей и жгущей, хоть золото ею плавь. — Мы же… мы же договаривались всё обсуждать. Ты мог поговорить со мной, мы могли что-то придумать. Ты понимаешь это? — Я не хотел портить тебе жизнь, ведь… боже… — Тогда зачем было возвращаться и портить год моей жизни? — Джисон вновь рассмеялся. — Уходя, не оборачиваются, Минхо. А ты не просто обернулся — ты вернулся… — Я не знаю, как так получилось… Я не хотел делать тебе больно, но когда мы встретились в котокафе, мне стало так хорошо, что я просто не мог ничего с собой сделать. Джисон крепко держал лицо Минхо в руках, пальцы скользили по его щекам, сметая влагу слёз. Минхо опустил взгляд, и Джисон уловил, как его собственное сердце сжимается от осознания того, что человек перед ним мог столько раз думать: «Лучше уйти, дать нам шанс на счастье врозь». Его разрывало от эмоций — своих и Минхо, который, наконец, не пытался играть в дружбу и равнодушие. — Ты… ты всё время… ты исчезал, — дрожащий голос Джисона вырвался сквозь всхлипы. — Я думал, что я… что мы теперь просто друзья. Ты заставлял меня верить, что это… просто память… Минхо медленно поднял глаза, губы чуть дрожали. Его пальцы нежно касались запястья Джисона, перебирая по коже, как будто пытались нащупать пульс, слиться с его гулким постукиванием. — Я думал, что должен… — прошептал он. — Я столько раз хотел просто уйти. Чтобы мы оба могли найти своё счастье. Но каждый раз, когда я уходил… я чувствовал, что теряю тебя навсегда. И это… — он замялся, как будто искал слова, которых нет, — это было худшее, что я делал. Прости меня. Джисон оперся лбом о плечо Минхо, ногти царапнули по обнажённой коже спины, и вырвался тихий смех — нервный, трепетный, со слезами: — Ну и что теперь? Что теперь делать, если всё так, и я… — он задыхался от эмоций, пришлось прерваться на кашель, перемешанный со смехом. — Я готов переехать, кха кха! Минхо, я могу что-то придумать ради нас! Я могу продать квартиру, оставить работу, — он шмыгнул носом и вновь закашлялся в истерике. — У меня за последний год вообще столько пропусков из-за «мигрени», что, наверное, моё увольнение только вопрос времени… Я найду нормальную работу в Пусане, всё сделаю — лишь бы быть рядом! Минхо качнул головой, губы сжались, глаза блестели от слёз, но взгляд был твёрдым: — Нет… — тихо, но решительно. — Теперь это будет неправильно. После всего, что я сделал, после того, как я исчезал, игнорировал твои чувства, заставлял верить, что это прошлое… — он вздохнул, тоже рассмеявшись сквозь слёзы. — Я не могу… мы не можем всё вернуть так, будто ничего не было. Джисон чуть отстранился, почувствовал, как воздух вырывает у него из груди всё, что он держал целый год. Мир сжимался, рушился, и казалось, что под ногами исчезла земля. Он опёрся лбом о лоб Минхо, пальцы сжали волосы — мягкие, родные — а слёзы стекали без остановки. Кто-нибудь, скажите водителю, чтобы остановил автобус!.. Ему так не хотелось отпускать даже то хрупкое и неясное, что было весь год. Хотелось вернуться в тот момент, когда он сорвался, и дать себе пощёчину — чтобы челюсть опухла и не двигалась больше никогда. — Но… — выдавил он сквозь комок в горле. — Но я готов ждать, терпеть, делать всё. Я не хочу терять тебя. Я… — он замялся, не в силах сказать больше. И всё же, шёпотом: — Я люблю тебя, Минхо. Минхо коснулся его подбородка подушечкой большого пальца, провёл по губам, словно проверяя, жив ли он ещё. Его глаза были полны мягкости, но и грусти: — Хани… — тихо произнёс он. — Прости меня. Я во всём виноват… Прости-прости-прости… Джисон опустил голову, плечи дрожали, и сердце билось так, что казалось, вот-вот разорвётся. Он понимал каждое слово Минхо, но внутренне не мог с ними смириться. Каждый сантиметр кожи, каждое прикосновение руки Минхо — всё говорило о чувствах, которые невозможно было игнорировать. И это делало боль ещё острее. — Я могу всё… — пробормотал Джисон, всхлипнув, — всё для тебя. Я могу терпеть, ждать… но я не могу… не могу… Минхо покачал головой, улыбнулся сквозь слёзы и начал целовать — в щёки, лоб, нос, губы, как когда-то в самые тёплые дни. Он прижимался губами, смешивая их дыхания и слёзы, задерживался, вдыхал, будто желая запомнить. Только его всхлипы и дрожащий голос напоминали о том, что это правда конец. И поцелуи почему-то перестали быть такими желанными — Джисон готов был отказаться от них, лишь бы Минхо оставался рядом и продолжал с таким трепетом перебирать волосы и гладить кожу. — Нет, Хани… теперь это будет неправильно. Я люблю тебя, но… — он замялся, — мы слишком много времени провели порознь. Я сделал тебе много плохого, так нельзя… Прости меня, молю… Джисон сжался, всё внутри сжалось, как будто вся его жизнь свелась к пустоте и к одному имени: Минхо. Он вдохнул, сжал кулаки, чувствуя боль, обиду, тоску и любовь одновременно. Всё переплелось в один огромный клубок эмоций, от которого невозможно было ни уйти, ни отделить одно от другого. В голове, сквозь всё это, пробралось одно — тихо, как постскриптум ко всем словам: Я так люблю тебя, и никогда не перестану. И этот тихий постскриптум висел между ними, будто воздух, которым дышали, холодный и тёплый одновременно, напоминающий, что даже когда всё рушится — любовь остаётся, пусть и спрятанная в слезах, обидах и невозможности быть вместе.