Алые розы и жёлтые хризантемы

— Мистер Шут... — Леонард несмело поднял голову, осматривая других участников собрания, оказавшихся по другую сторону изгороди, ради его личного диалога с Мистером Шутом. Его изумрудные глаза ярко блеснули... Глаз. Только один. Вторая половина лица была скрыта волосами, и вместо обыкновенной развратной рубашки поэта на нём был тёмный плащ, закрывающий тело полностью, спрятавший под собой даже голову. Шут внимательно вглядывался в его лицо, пытаясь сквозь туман разглядеть хоть какую-то причину, по которой оно могло быть скрыто. Леонард был горделив и честен, и уж тем более не напоминал того, кто стал бы прятать шрам, каким бы ужасным он ни был. Тем более — не на собрании у Бога. Скорее наоборот, он мог бы похвастаться им перед призрачным образом Мистера Мира или, в худшем случае, сделать вид, что ничего не случилось и просто предупредить остальных участников собрания: так и сяк, туда-сюда, вон та группировка была опасной, но ничего хуже, чем этот шрам на моём лице, они сделать не смогли, ведь Красные Перчатки всегда прибывают вовремя. Но ничего из этого не произошло. Леонард лишь крепко вжимался в кресло, упираясь руками в собственные ноги. И если бы он мог навредить себе, находясь в пределах тумана, то из его ног уже точно текли бы тонкие струйки крови. Клейн прикусил внутреннюю сторону щеки, сохраняя надменное спокойствие. Он не должен был вмешиваться лишний раз, чтобы не разрушить образ Шута. Шут был лишь наблюдателем своего маленького клуба по интересам. Он не был лично заинтересован ни в ком из них. — Мистер Шут, я не смогу больше принимать участия в собраниях, — он нервно сглотнул, ловя на себе взгляд Божества, что на миг стал тревожным. — Я ни в коем случае не предаю вас, просто... Просто я даже не знаю, как это объяснить. Я хотел помолиться вам и раньше, чтобы попросить разрешения, но мне не хватило сил. А сейчас, когда всё зашло так далеко, у меня, кажется, вовсе не осталось выбора. Он тихо рассмеялся, на секунду забыв о том, что скрывал лицо, и из-под пряди волос мелькнуло что-то ярко-красное. Словно лента или… Нет. Клейн отогнал эти мысли прочь, не осмеливаясь прервать монолог. Ему совершенно не нравились эти резкие смешки Леонарда. Обычно они были яркими и задорными, а сейчас казались слишком самоуничижительными для его самовлюблённого поэта и слишком горькими, чтобы быть просто средством разрядки. Словно это смеялся не он, а кто-то, нацепивший маску Леонарда Митчелла и плохо с ней справлявшийся… Даже ужасно, оценил бы Клейн этот отыгрыш как Безликий. Леонард выдохнул и поднял голову чуть выше. Ему будто было больно говорить или же неловко оттого, что он посмел жаловаться столь могущественному существу, вместо того чтобы попросить помощи у Мисс Справедливость. — Я... я заболел. Болезнью, которую никто не лечит и, по правде говоря, даже не представляет, как лечить. Болезнью, которая смешит, если не коснулась тебя самого, и превращает в развалину, если поселилась в груди. — Он снова хрипло засмеялся, но на этот раз быстро, как кашель. — Слышали ли вы про Ханахаки, Мистер Шут? И в этом вопросе прозвучала мольба… Мольба умирающего, ищущего последнюю надежду в единственном существе, которое могло бы хоть что-то сделать… Могло бы, если бы способности Клейна не были ограничены. Шут знал это. И потому только молчал, чувствуя, как в привычном холодном тумане рождался новый запах свежих, будто покрытых росой, роз. Сдавленно кивнув, как подобает фигуре на пьедестале, он начал тихо перечислять знания, сохранившиеся из его прошлой жизни, когда подобная болезнь считалась лишь легендой. — Болезнь несчастной любви, — ровным голосом отозвался он. — Цветы в груди, корни в сердце… — И лепестки в горле, — мрачно продолжил Леонард. — Я начал кашлять ими две недели назад. Сначала подумал, что это просто... сезонная аллергия. Но теперь я сплю на подушке, которую приходится менять после каждого мимолётного сна, потому что она вся в кровавых венчиках. И всё это из-за того, что я... — он осёкся, сжал губы. Имя, вертевшееся на его языке, казалось слишком личным, и Шут прекрасно это понимал. Именно поэтому он молчал. Он позволял ему самому сделать выбор. Выговариваться кому-то свыше могло казаться тяжелее, но в то же время это было намного легче, чем признаться близкому другу. После событий в Тингене его дорогой поэт так и не смог оправиться, а видя быстрый рост бывшего коллеги, его явно смущало обратиться к нему за помощью. Милый неуклюжий провидец превратился в грозного авантюриста Германа Сперроу. Шут не сдержал внутреннюю усмешку. — Я влюбился, — тихо, с отчаянием выдохнул Леонард. — И это не проходит. Я пытался перестать думать, перестать чувствовать, быть благодарным, быть занятым, быть просто капитаном Красных Перчаток… Но он в голове. И... — он снова засмеялся, но тут же закашлялся, отвернулся и судорожно закрыл рот ладонью. Из щели между пальцами вытекла алая капля, оставшись на красных перчатках тёмным пятном. В руке, едва различимо, мерцал лепесток. Клейн — Шут — сделал движение вперёд, резко склонившись над столом. Но тут же вернулся на место. Он не имел права. — Мистер Шут, — голос Леонарда дрожал, как у человека, стоящего на краю крыши, — я не прошу излечить меня. Я прошу совета. Как забыть? Как вырезать из груди имя, которое пускает корни? Я знаю, что нельзя быть влюблённым в Мистера Мира. Его больше нет. Вернее, прежнего его больше нет. И он... он всё равно бы не… — он закрыл глаза, сжал кулаки. — Он бы не ответил мне взаимностью. Это я — глупец. Но я хочу жить. Поэтому, если вы прикажете — я исчезну. Не только с собраний — вообще отовсюду. И на секунду — всего лишь на одну — Шут забыл, что он Шут. А Леонард продолжал что-то говорить, но в голове Клейна это превращалось в бессмысленный шум. Голос Леонарда почти всегда сливался для него в одно целое. Этот поэт мог трещать без умолку о самых разных вещах, которые только заползали в его голову, и Клейн обычно предпочитал отключаться, лишь бы не слышать этот безумный монолог. Однако сейчас… В его голове звучало лишь одно словосочетание… Мистер Мир. За всей этой беготнёй, за попытками вернуться домой, он почти полностью забыл, что первое, что сказал Леонард при знакомстве, было буквально: “Есть что-то в тебе, что меня привлекает”. Слово «Мистер Мир» резануло его сильнее, чем он ожидал. Вместе с болью нахлынули образы: как он сидел рядом с Леонардом в карете на одной из миссий ещё в Тингене, слушая, как тот рассказывал анекдоты. Вспомнил, как Леонард угощал его вином, которое на вкус оказалось словно уксус, и как смеялся, уткнувшись лбом ему в плечо. Вспомнил, как его глаза горели, когда он спасал людей. Как называл его «приятелем» с такой естественной теплотой, что Клейн — не Шут, не Бог — почти чувствовал себя нужным в этом… другом мире. И сейчас, в этой боли, этот гордый, беспечный поэт просил не любви. Даже не спасения. Он просил способ забыть. Шут опустил голову. — Если ты хочешь избавиться от болезни, — медленно произнёс он, — тебе нужно перестать его любить. Оборвать все связи. Не думать. Не вспоминать. Не звать. — Это невозможно. — Значит, сократить то, что возможно. Уйти с собраний. Удалиться. Перестать видеть его следы. Ты должен выжечь его образ из памяти… как пепел. Шут замолчал, боясь сказать ещё что-то, потому что хотел закричать: “Не забывай. Прошу. Не вырывай меня из сердца, иначе я сам потеряю остатки себя”. Но вместо этого он поднял руку — медленно, торжественно, как судья, выносящий приговор. — Если ты решишь уйти, — его голос прозвучал ровно, — я благословлю это. Никто не станет удерживать тебя. Леонард задержал взгляд на протянутой ладони, и на миг показалось, что он коснётся её. Но лишь покачал головой. — Спасибо, — сказал он тихо. — Я подумаю. Туман сомкнулся, и его силуэт растворился, будто и не существовал. Клейн остался один — с горечью розовых лепестков на губах и мёртвой тишиной собрания. Все взгляды обратились к нему. Не к товарищу, не к приятелю, а к Шуту — божеству, которого боялись и от которого ждали ответа. Их глаза были полны страха и тайного любопытства, как у людей, смотрящих на чудо, которое может обернуться проклятием.

***

Шут медленно потёр переносицу и поправил чёрный цилиндр, чтобы скрыть часть лица. Он долго раздумывал, не создать ли ему новый образ, чтобы тот следил за состоянием Леонарда, но так и не смог оправдать ни одну смену облика, чтобы это выглядело достаточно правдоподобно и его дорогой поэт не счёл бы это издевательством со стороны Клейна. Поэтому он спустился на землю в недосягаемом образе Мистера Шута. “Спустился” — громко сказано. Скорее, просто переместился понаблюдать за состоянием своего давнего друга… Как смешно это словосочетание сейчас. А как иначе ему назвать Леонарда? Неудачный любовник? Больной от любви поэт? От любви к кому? К нему же. К нему самому… И теперь он — Шут — стоял под дождём поздним вечером, в тени от фонаря, в северо-западном парке Бэклунда, стараясь не попасться на глаза Леонарду, стоявшему на мосту. Не будь этой болезни, тот давно бы его заметил, но гнусная любовь ослепила его, затупив все потусторонние чувства вместе с остальными. Ледяной ливень полосовал город. Воздух был плотным, как в ядовитом кошмаре. Люди давно скрылись в домах, окружив себя ароматом тёплого чая и смехом близких. А Леонард, промокший до нитки, любовался тем, как капли быстро тонули в реке, оставляя после себя лишь лёгкую рябь на воде. Когда очередная капля стекла прямо с лепестка розы, растущей из его левого глаза, Клейн не выдержал и похлопал его по плечу. Он молчал, не позволяя себе даже поднять взгляда на Леонарда — не столько потому, что должен был поддерживать образ Бога, сколько из-за страха, что даже под качественным гримом и лёгким вмешательством способностей Безликого Леонард узнает в нём Клейна и не примет чёрный зонт, раскрытый в его руке. — Возьми зонт, — голос Клейна прозвучал необыкновенно величественно. — М-Мистер Шут… — Леонард стоял ошарашенным пару секунд, но уже в следующую отвернулся, тихо бормоча про себя: — не смотреть на Бога. Не смотреть на Бога. Не смотреть… Уголки губ Клейна дрогнули. По крайней мере, ему даже не нужно было пытаться походить на Шута. Нравоучений церквей и самого Шута было более чем достаточно, чтобы они даже на миг не встретились взглядами. Пока Леонард прожигал ближайшее к его глазам древо, Клейн небрежно поднимал взгляд по его шее, изучая шипастую лозу, тянувшуюся прямо от глаза. Болезнь зашла слишком далеко и слишком быстро. — У всех свои ритуалы, — тихо пробормотал он, продолжая имитировать гулкий голос божества, — но вы, Мистер Звезда, слишком хрупки для воды. Вы не та роза, что цветёт в дождь. Вы — та, что гибнет от сырости, — и аккуратно разжав руку в красных перчатках, он положил в неё зонт, вновь слегка надавив на пальцы. — Мистер Шут?.. Леонард еле сдержался, чтобы не обернуться. Великая мудрость Бога… а мудрость ли? Под дождём легко простудиться, а если он начнёт ещё и кашлять от насморка, то смерть от потери крови придёт быстрее. Но всё же хотелось взглянуть в лицо спасителя. Он обернулся, но перед ним уже никого не было. Лишь раскрытый зонт в его руке говорил о том, что это ему не приснилось.

***

Ночь. Комната на втором этаже старой лечебницы, принадлежащей церкви Вечной Ночи. Сюда его по доброте душевной определили Красные Перчатки, вторя старику, будто и сами слышали его упрёки. Леонард, измученный непрекращающимся уже вторую ночь кашлем, бился в полубреду. Подушка в лепестках розы, губы пересохшие, на ладонях и простынях — следы крови от разрыва цветочных стеблей. Он не звал. Не просил помощи. Только проклинал себя за глупость. Жалобные стоны срывались с его губ вместе с выдохом и хрипом, как у зверя, попавшего в капкан. Глаза уже давно пересохли, чтобы пролить хоть одну слезу. И всё же раздался тихий скрип паркета. Шут ступал осторожно, боясь пробудить Леонарда от кошмара и в то же время безумно желая это сделать. Он не включал свет. Не брал лампу. Просто сел на край кровати и, осторожно перебирая пряди волос, вытаскивал из них лозы и окровавленные лепестки. Голос его — тихий и нежный — обволакивал Леонарда, погружая глубже в сон и уменьшая боль в горле. Клейн попытался хотя бы часть этой боли перенести на себя. Просто попробовать понять. Но он не выдержал и десятка секунд. Лоз в его горле не было, но ощущение, будто кровь течёт отовсюду, оказалось невыносимым. Он удивлялся, каким образом Леонард ещё не умер от кровопотери. Видимо, сила его воли была слишком велика. Он хотел жить ради Клейна. И именно это стало причиной его гибели. — Отпусти… — тихо прошептал он, стараясь вновь подражать величественной манере Шута. — Отпусти, и я помогу тебе выжить. Он боялся сказать “забудь” — потому что был эгоистом. Даже если Клейн — лишь одна из его личин, он не мог позволить себе исчезнуть из памяти Леонарда. — Я помогу тебе выжить в любом случае… — снова прошептал он. Шут коснулся его лба. Ладонь холодная, но надёжная. Та, за которую Леонард мог бы схватиться, чтобы просить о помощи. Но не та, что действительно могла помочь. Наверное. Он просидел у изголовья до самого рассвета. И даже когда исчез, в руке Леонарда остался лёгкий ажурный платок. Это была первая ночь за последнюю неделю, когда он выспался.

***

Леонард больше не приходил на собрания. Уже три недели. Клейн считал дни, потому что туман без него становился слишком густым, а голоса других участников слишком плоскими. Они звучали как пародия на ту беспечную манеру поэта, что когда-то заполняла тишину. Другие участники тоже чувствовали перемену. Возможно, замечали изменения в состоянии Шута и Мистера Мира. Мисс Справедливость даже предложила свою помощь как психолог. Но никто из них не осмеливался задать вопрос о том, что случилось с Мистером Звездой. Боялись, что их постигнет такое же наказание? Кха. — Клейн мысленно усмехнулся. Если бы это было лишь наказание, он, наверное, и не расстроился бы. Смирился и дальше играл роль Шута. Хотя потерять один из своих сильнейших якорей было бы обидно, особенно из-за обычной ссоры. Но потерять его из-за влюблённости… в него самого. Это было ещё обиднее. Он постучал пальцем по столу, заставляя остальных участников замолчать и обратить внимание на главу собрания. — Собрание окончено. До встречи на следующей неделе. — До сви… — Мисс Справедливость не успела договорить. Шут растворил их проекции раньше, заставив пространство вокруг измениться.

***

Бэклунд. Ночь. Старый госпиталь при церкви Богини Вечной Ночи. Леонард стоял перед зеркалом, прожигая единственным глазом собственное отражение. Пальцы его впивались в раковину. Вода стекала с подбородка, смывая алые потёки с губ. На дне раковины вновь красовались лепестки. Как обычно. Лоза — тонкая, извилистая, проросшая из-под века, словно живой шов. Она тянулась к виску, пуская почки, а её шипы плотно вонзались под кожу. Если присмотреться, можно было увидеть кровь, пульсирующую в прожилках. — Чёрт, — прошептал он, царапая кожу ногтями. Боль. Жгучая, невыносимая боль, как раскалённая проволока под кожей. Будто одного больного сердца было мало. Но крови не было, ни шрамов на коже — только влажный блеск на кончиках пальцев. Он впивался ногтями в кожу, пытаясь вырвать корни, но они лишь глубже уходили в плоть, как раскалённые иглы. Каждый лепесток, выходящий из горла, оставлял после себя рваные раны, будто его изнутри резали стеклом. Цветы не выдёргивались. Они росли из него. И чем старательнее он их вытаскивал, тем больше их становилось. Сон это был или нет? Да если и сон, то явный кошмар, посланный самой Богиней за все его грехи, и в том числе… любовь. Однако это не было сном. Он не спал уже неделю. Для Бессонных это было нормой, но он бодрствовал не из-за работы. Банальный страх — заснуть и захлебнуться собственной кровью, пока розы будут оплетать его тело. Он вздрогнул лишь от одной мысли об этом и вновь закашлялся, сплёвывая лепесток за лепестком. Единственным его спасением был Шут. Стоило ему на секунду забыться, как тот тут же появлялся перед его взглядом. Такой же холодный и далёкий, но несмотря на свою сущность — искренне заботящийся о своём верующем… Верующем, что предал свою Богиню. Он не заслуживал такой любви. Не заслуживал, но всё равно получал её. Холодные пальцы расчесывали его волосы. Тихий голос, который он слышал лишь в бреду, шептал: «Отпусти». И он старался. Старался ради Бога. Леонард вскинулся на кровати, захлёбываясь кашлем. Он вновь потерялся между сном и реальностью. Всё, что осталось в его руке, — липкий от крови бутон. — Надо… — Леонард поперхнулся и сплюнул сгусток крови (или то была роза), — перестать думать. Он сжал кулак, раздавив бутон.

***

Кладбище в Тингене. Пустая могила. Клейн не оставил после себя тела — он до сих пор жил. Жил, не зная, как плохо Леонарду. Выполнял поручения Мистера Шута, торговал в Клубе Таро и даже ни разу не задумался о том, чтобы навестить своего старого коллегу после того, как тот просто исчез. Леонард упал на землю, чувствуя, как к горлу подступает новый приступ кашля. На руках, всё ещё скрытых перчатками, проступали тонкие полосы с выступающими из них зелёными шипами. Пальцы его вдавливались в землю. — Прости… Он не знал, к кому обращался. К Клейну? К Шуту? К самому себе? К миру? — Прости… Мне легче принять тот факт, что тебя просто больше нет, — кровь стекала с его губ, капая на могилу, на которой покоился маленький букет из розовой примулы. — Прости. Он чувствовал, как сердце разжигалось изнутри, истекая кровью, что вытекала вместе с цветами наружу, сочась из тела и окрашивая рубашку в отвратительный красный цвет. — Я… я не хочу любить тебя. Ветер рвал с его губ слова, унося их куда-то далеко, где никто не услышит. Особенно такую наглую ложь, как эту.

***

Дуэйн сидел за своим столом в гостиной. В руках у него была чашка. Была. Осколки белоснежного фарфора валялись на полу. Кофе разлилось по жилету, оставляя тёмные пятна, но он их не замечал. Всё его внимание было приковано к лепестку на ладони — жёлтому, как последний луч солнца перед грозой, и испачканному в алом океане печали. — Леонард… — пробормотал он, чувствуя, как по щеке стекает слеза. — Что же ты творишь, мой глупый поэт?

***

— Леонард… Его вырвало цветами. В этот раз целыми розами. Стебли обвили рёбра, прорвали кожу на запястьях. Люди обходили его стороной, тихо шепчась, что его прокляли. Детей, пытавшихся помочь, взрослые отгоняли. Он заразный. Он не в себе. Он опасен. — Что же ты творишь, мой глупый поэт? Голос звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, перемешиваясь с другими. Леонард даже не был уверен, что это не галлюцинация. Голос Шута был слишком похож на голос Клейна. Бред. Точно бред. Он пытался обмануть себя и сердце, за что теперь валялся на земле, пытаясь оказать самому себе первую помощь, лишь бы не задохнуться от любви. А из горла его вырывался только безумный смех. Потому что если не смеяться — оставалось только кричать.

***

Клейн так и не смог успокоиться после последних событий. Окружённый серым туманом, он держал в руке маятник, а на столе разложил карты таро. Всеми силами он пытался взять себя в руки, чтобы не гадать на эмоциях. Но у него не выходило. Как только он задавал вопрос, связанный с Леонардом или с самим собой, он тут же начинал обдумывать всё подряд. Ситуация, не требующая отлагательств, внезапно стала такой, что руки не поднимались. И поднять их было невозможно. Что бы Клейн ни сделал, он не мог изменить предназначенного. Чувства к Леонарду, ранее несуществовавшие или глубоко спрятанные, резко пробудились и тут же начали его душить. Любовь же самого Леонарда давно зацвела внутри него алыми розами. Единственное, что мучило Клейна, — вопрос, почему тому не становилось лучше. Если его чувства настоящие, Леонард должен был исцеляться. Или всё дело в том, что это была лишь обыкновенная жалость? Он не понимал. Не понимал, где заканчивалась жалость и начиналась любовь. Не понимал, что происходило с его дорогим поэтом. Не понимал и того, что происходило с ним самим. И единственное, на что он мог полагаться как провидец, были предсказания. Только вот гадать на эмоциях нельзя. Ответ не приходит. Карты не любят, когда их используют ради единственного успокаивающего ответа. Клейн тяжело вздохнул, откинувшись на спинку каменного трона. Зал был пуст, а тишина — холодна. Стучание пальцев гремело сильнее любых раскатов грома снаружи. Он замер. Резкая боль в груди заставила его согнуться пополам и схватиться за горло в попытке ослабить чёрный галстук. Горячая волна подкатила к губам, и прежде чем он успел сжать зубы, на карты упал лепесток. Жёлтый. Хризантемы. Один раз — случайность. Два — совпадение. Три… закономерность. Он искренне хотел верить, что тогда просто подавился кофе, потому что дворецкий или повар ошибся и поставил чашку слишком близко к букету. Но сейчас в его руках не было чашки. Он не пил и не ел давно. А приступ кашля… Чёрт, его сердце готово было остановиться в ту же секунду, а по лбу каплями струился холодный пот. Он закашлялся. Из горла продолжали вырываться лепестки, которые он с трудом удерживал перед собой, не позволяя им потеряться в сером тумане. Если хоть кто-то из участников их заметит… вопросов не оберёшься. Хотя, может, вновь побоятся спросить? Их Бог явно не в лучшем состоянии. Он позволил себе самокритичную шутку, но усмехнуться не смог — его вновь захватил приступ кашля, раздирающий лёгкие и горло насквозь. Мысленно, насколько это было возможно, он перебирал в голове значения жёлтой хризантемы. Все они были положительными… Были. Но будь всё так радужно, разве стал бы он кашлять именно ими? Красная роза означала страстную любовь, а порой и мужественность, но в первую очередь — силу, которой проявлялись способности Леонарда. Но жёлтая хризантема… успех, радость и счастье? Всё это никак не вязалось со случившимся, сколько бы Клейн ни думал об этом. Не перестанет же он быть Богом счастья оттого, что безответно влюбился. Да и разве уж безответно? Но вот другое значение объясняло больше. Утрата чувств. Клейн резко смахнул все лепестки в ладонь, прихлопнув их второй рукой. Прах, будто от сгоревшей бумаги, осыпался между пальцев, словно вместе с ним могла уйти и любовь. Он не верил, что Леонард любил не его. Да, эгоистично, но не верил. Его дорогой поэт не стал бы врать на этот счёт. Тем более — Богу. Он перевёл взгляд на пол, где оставались частички праха — едва заметные, но золотистые, как последний луч заката перед наступлением вечной тьмы. Дающие надежду и в то же время её забирающие. По залу прокатился громовой рокот. Он топнул, вжимая лаковую туфлю в пол с такой силой, что туман поглотил остатки пепла или хотя бы разнёс их по залу. Никто из участников Клуба Таро не должен был увидеть их. Пойдут разговоры. А от сплетен ничего хорошего ещё не было. Уж он-то знал это лучше всех, будучи руководителем именно такого клуба. — Шут, непринадлежащий этой эпохе… — в тумане раздался спокойный голос Мисс Справедливости. — Что? — Клейн опешил от неожиданности. — Как она… Он хотел было сказать «догадалась», но вовремя вспомнил о заранее назначенной консультации с Мистером Миром. Удивительно, но они до сих пор не обсуждали всю эту ситуацию с Леонардом. Клейн тут же собрался с духом, примеряя на себя облик Германа и пересаживаясь на другой конец стола. Он не видел смысла в лишнем пафосе и показе Мистера Шута только ради того, чтобы отгородить их… В отличие от Мисс Справедливости. Молодая аристократка уже готова была поклониться во главе стола и поприветствовать Шута, но вовремя заметила, что там никого нет, и с лёгким удивлением обратила взгляд на другой конец, откуда послышалось лёгкое покашливание. Ещё один жёлтый лепесток спрятался в кулаке Мистера Мира, а на его губах, обычно безэмоциональных, появилась лёгкая, будто извиняющаяся улыбка. Клейн сейчас был не в состоянии отыгрывать Германа и просто надеялся, что это скроется от острого взгляда психолога. — Добрый день, Мистер Мир… — неуверенно пробормотала девушка, сделав лёгкий реверанс. — Добрый день, — сухо произнёс Клейн. — Мистер Шут позволил нам встречаться без его личного вмешательства. Неужто он забыл вас предупредить? Мисс Справедливость легонько кивнула. — В последнее время состояние Мистера Шута оставляет желать лучшего, — она прикрыла рот рукой. Фраза явно вырвалась из неё, не пройдя полной обработки внутри. — Простите, я ни в коем случае не желаю ничего плохого Мистеру Шуту. Наоборот, искренне беспокоюсь за него. Но не буду же я предлагать свою помощь Богу… Разве смогу ли я хоть чем-то ему помочь? Клейн мысленно усмехнулся, но виду не подал. Возможно, он стрелял себе в ногу, говоря о забывчивости Мистера Шута, но была ли у него другая возможность оправдать собственную слабость? — Мистер Шут не посвящал меня в свои проблемы. Лишь говорил что-то про божественное испытание… Кхм, — очередной лепесток начал подниматься выше по горлу Клейна. — Простите, — он судорожно пытался сглотнуть его, чтобы не смущать Одри лишний раз. — Кхм, я немного подзаболел в последнее время. Надеюсь, Серый Туман не позволит вам заразиться. Девушка легонько поджала губы и опустилась в кресло рядом с Мистером Миром, осторожно подбирая кружева платья. Она судорожно пыталась вернуть уверенную позу, но неудачное начало встречи постоянно сбивало её с верного пути. Одри сидела неподвижно, опустив ресницы, прислушиваясь к собственной тени. Она чувствовала, как воздух в Сером Тумане стал плотнее, тяжелее, и как в этом тумане сердце Мистера Мира билось слишком заметно. Его пальцы на миг дрогнули — то ли от усталости, то ли от чего-то иного — и в тишине это дрожание прозвучало громче любого слова. Она подняла глаза. С рукава Мистера Мира медленно упало что-то яркое. Крошечный лепесток, не растворившийся в дымке, а напротив — выделявшийся неживым светом, упал к его ногам и исчез в серой пустоте. Одри не сказала ни слова. Она боялась, что если заговорит, её голос прозвучит как обвинение. Её учили, что нельзя сомневаться в величии Бога и в тех, кого Он избрал. Но сердце билось быстрее. Она заметила, как вновь дрогнули пальцы Мистера Мира, будто сдерживая новый приступ. Он говорил ровно, его голос звучал так же уверенно, как всегда. Но дыхание выдавалось тяжелее, а взгляд — чуть более рассеянным. Когда встреча закончилась и Мистер Мир отпустил её домой, Одри ещё долго сидела в одиночестве. Её ладони были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Она не смела произнести вслух даже мысль: Мистер Мир что-то скрывает. Он болен.

***

Дни складывались в недели. Мистер Мир всё чаще замолкал, прерывая фразу коротким кашлем. Его рука торопливо прикрывала рот, но каждый раз, когда он опускал ладонь, на пальцах блестели тонкие следы — не кровь, не слизь, а мягкие лепестки, будто вырастающие прямо из его дыхания. Сначала они были единичными, невесомыми, но вскоре становились целыми цветами. Клейн прятал их, уводил взгляд, словно и сам не желал видеть доказательства. Иногда он раздавливал их в ладони, пока не оставалось лишь липкое месиво. Иногда просто отбрасывал в сторону, позволяя Серому Туману пожирать их. Никто не решался заговорить. Одри на каждом собрании чувствовала, как слова подступают к губам. Она хотела сказать, что видела, как упал лепесток. Что заметила дрожь в пальцах. Что её пугает кашель, всё чаще разрывающий тишину. Но каждый раз опускала взгляд и молчала, боясь, что её забота станет оскорблением. Она боялась, что за её спиной возникнет тень Шута, и Его смех рассечёт её сердце.

***

Скоро Мистер Мир перестал скрывать кашель. Он сдерживал его лишь на мгновение, а потом тело выгибалось, и из горла выпадали целые бутоны. Жёлтые, с влажными лепестками, тянущимися к свету. Они появлялись всё чаще, и он отводил руку в сторону, чтобы их никто не заметил. Он уничтожал их так быстро, как только мог. Но Одри знала: в его ладонях не могло быть ничего святого. И если лепестки не исчезали мгновенно — значит, они были реальны. И каждый раз, когда очередной цветок осыпался в его руке, её пальцы дрожали от желания вскрикнуть, признаться, попросить его позволить помочь. Но она молчала. Она молчала, потому что боялась, что одно её слово станет предательством.

***

Леонард медленно приходил в себя. С каждым днём кашель становился тише, лоза, прораставшая из его глаз и горла, теряла силу. Боли было меньше, ночи уже не срывались криками. Красные Перчатки заметили улучшения первыми, но молча приписывали это молитвам и дисциплине. Никто не знал, что каждую ночь к нему приходил Шут — садился рядом и, холодными пальцами осторожно освобождая волосы от застрявших лепестков, сдерживал боль поэта. В один из вечеров, когда дыхание Леонарда стало ровным, а лоб уже не был в жару, он заметил то, чего раньше не было. Шут, наклонившийся слишком близко, едва успел отвернуться, и в тишину комнаты прорвался хриплый, срывающийся кашель. На белой перчатке осталась алая клякса. Леонард замер, дыхание его перехватило, сердце ударилось о рёбра. Он видел, как по ладони Шута стекала кровь, а вместе с ней — яркие лепестки. В голове вспыхнула мысль, холодная и беспощадная: это наказание за мои грехи. Моя любовь стала его болезнью. Но он не произнёс ни слова. Не протянул руки, не осмелился коснуться. Взгляд его упал в сторону, будто он и не заметил ничего. Бог не может страдать от его чувств. Бог не может быть слаб. Шут вытер ладонь, поднялся. На миг задержался у изголовья. И исчез, словно растворившись в воздухе. На простыне остался только жёлтый цветок хризантемы — свежий, полный жизни, слишком реальный для сна.

***

Серый туман дрожал под его пальцами, когда он опускался на холодный камень, сжимая горло так, будто это могло остановить очередной приступ. Воздуха не хватало, лёгкие разрывались, и каждое дыхание приносило с собой не жизнь, а цветы: живые, тяжёлые, чужие. Хризантемы падали на колени одна за другой, и в каждой он видел собственную глупость — промолчать, спрятаться за маской, позволить себе быть Богом, когда он хотел быть всего лишь человеком, всего лишь Клейном рядом с Леонардом. Он знал, что умирает, и самое страшное заключалось в том, что в этой смерти не было ничего героического. Ни победы, ни искупления. Лишь наказание за слабость, за то, что он не решился произнести простые слова: «Я люблю тебя». Внутри всё кричало, что если бы у него был хоть миг, он отдал бы всё за возможность сказать это вслух. Но голос рвался только кашлем, и вместо слов из груди выходили новые цветы, окутанные кровью. Если бы он признался раньше, Леонард мог бы остаться рядом. Если бы он хотя бы протянул руку, показал своё лицо, не спрятанное под чужим образом… Но он боялся. Смешно — Бог боялся быть отвергнутым человеком. Он прятался за величественным голосом Шута, чтобы скрыть дрожь в руках, чтобы спрятать любовь, которая жгла внутри. И всё равно даже сейчас, даже с разорванным горлом, он не жалел, что любит. Жаль только, что Леонард никогда не узнает этого. Никогда не услышит, что для него он был якорем, был спасением, был всем, что держало Клейна в этом мире. Леонард выздоровел — и в этом была его радость, и в этом же его смерть. Значит, он смог отказаться от любви. Значит, он смог спастись. Но Клейн теперь был связан навечно. Он задыхался, чувствуя, как тепло покидает тело, а вместе с ним и последние силы. Цветы падали и падали, и казалось, что туман уже не серый, а золотой, переливающийся, сотканный из хризантем. Если бы можно было начать заново, он бы не позволил себе этой глупости — он выбрал бы Леонарда сразу, выбрал бы его всегда, снова и снова, даже если каждый раз это кончалось бы смертью. Губы расползлись в слабой улыбке. Он не жалел о себе. Жалел лишь о том, что слова так и остались в его груди вместе с кровью и цветами. Жалел о том, что не успел дотронуться до Леонарда как Клейн, а не как Бог. Жалел, что умер в молчании. Последний вдох сорвался кровью. Последний кашель вырвал целый венок жёлтых цветов, и тело рассыпалось в туман, словно его никогда и не было. На холодном полу остались только хризантемы — свежие, яркие, живые. Как напоминание о том, что он любил.

***

Леонард снова закрыл глаза, касаясь мысленно серого тумана. Его голос дрогнул, едва только он попытался произнести имя, которое раньше отзывалось всегда. — Мистер Шут? Пустота. Ни шороха, ни отзвука. Лишь вязкая тишина, как застывшая вода. Он пробовал снова и снова, крепче вцепившись в иллюзорный образ Мистера Шута, так отчаянно, что пальцы побелели от напряжения. Из его выздоровевших уст вылетала молитва, но она отзывалась лишь тишиной. Ему ничего не оставалось, кроме как повторять имя вновь и вновь. — Мистер Шут… пожалуйста. Но серый туман рассыпался вокруг него, и каждый раз, когда он звал, он получал только ответ собственной тишины. На третий день, уже не зная, что делать, он обратился к единственной, кому решился довериться и знал, как: — Мисс Справедливость… скажите… вы… слышали его? Молчание. Потом тихий, едва различимый вздох, в котором было слишком много боли, чтобы это было простым отрицанием. — Леонард… собраний давно не было. — Голос Одри был мягким, как будто она боялась разрушить его последнюю надежду. — Очень давно. Он не ответил. Лишь позволил леди подхватить подол своей юбки и исчезнуть в толпе горожан. Вместе с ней исчезли и её слова, но они продолжали резать внутри, в каждом вдохе, в каждом ударе сердца.

***

Серый вечер. Старое кладбище, куда ноги сами привели его, хотя он не помнил, как свернул на эту дорогу. Леонард стоял у могилы, вглядываясь в камень с чужим именем, и сердце отказывалось принимать реальность. Здесь не было ни табличек, ни следов чужих рук. Только холодная земля, влажная после дождя, и маленький кустик жёлтых хризантем, проросший из ниоткуда прямо у подножия. Он долго смотрел на цветы, не решаясь даже коснуться их. Внутри всё сжималось, будто каждая лепестковая тень ложилась прямо на его сердце. Он просто не мог принять правду. Хотя правда была прямо перед ним… Это — всё, что осталось. Боль, которую он, казалось, давно позабыл, вновь расцвела в его груди, но резче и ярче. Цветы, что он когда-то ненавидел, стали расти снова — крепко, невырываемо. Но теперь они не душили его. Теперь они пускали корни, проросшие навсегда. — Мистер Шут… Леонард опустился на колени, чувствуя, как руки дрожат над землёй, и шёпотом произнёс то, что должен был сказать давно, но сказал слишком поздно: — Я любил вас… тебя… всегда. Хризантемы качнулись от ветра, как будто слушали. А внутри, в груди, алые розы раскрылись навсегда.