Как во сне

— Надь, открой дверь. — От… Маша в комнате? — В комнате. — Отъебись от меня, Боков. Несмотря на накал ситуации, усмехнулись оба, и нервно кидающая пузырьки в пакет Райкина, и подпирающий плечом дверь ванной Боков. Ссоры ссорами, а при ребёнке они оба не матерились, и иногда ради этого приходилось демонстрировать чудеса сообразительности. Боков научился говорить «вашу маму… и там, и тут показывают» с таким зверским выражением лица, что Райкину всякий раз разбирал смех, хотя ситуация обычно была вовсе не смешной. Стоило догадаться, что совместная жизнь будет непростой. Это можно было предположить хотя бы исходя из того, что оба отвыкли делить с кем-то постель, но оба были уверены, что быстро привыкнут к хорошему. Почему и в какой момент они решили, что другой человек в постели — это хорошее, история умалчивала. И привыкать приходилось со скрипом, притираться, проворачивать через силу заржавевшие механизмы, рискуя каждый момент сломать всё к той самой матери. Которую там и тут. По прошествии эйфоричных новогодних, которые казались Райкиной каким-то волшебным сном, наступила серая и суровая реальность московских будней. Боков ей не врал — рабочее место, садик для Маши, место на полках в шкафу и ванной, честная половина кровати — всё это было. А ещё были взгляды, шепотки, насмешки, не то чтобы она не привыкла к позиции любовницы, по общему мнению получившей рабочее место через рабочий рот, но в Курортном к этому не добавлялось «лимита». Не добавлялось бабской изнуряющей зависти от тех, кто Бокова глазами пожирал. Там соседи не поджимали губ, не скользили оценивающим взглядом по её гордо выпрямленной спине и вскинутому подбородку. Надя не жаловалась, она старалась не замечать, ей просто нужно было время, зарекомендовать себя, дать всем тут понять, что она не очередная, она вообще-то профессионал, она компетентная… Хуже всего было то, что даже в её голове это не звучало достаточно убедительно. Профессионал, которая сама у себя под боком маньяка пестовала. Которая в деле расследования его злодеяний чересчур надеялась на мужчин, и как будто рассчитывала, что они там сами как-нибудь порешают, без её участия. Даже у слова «профессионал» был мужской род, от «профессионалки» слишком попахивало Любовью. Та, кстати, как-то заглянула к ним. Они же с Женей друзья — так и сказала, и повернулся язык. Райкина препятствовать дружескому общению не стала, посмотрела Бокову в глаза и ушла с Машей гулять. Когда вернулись, в квартире из людей был один Боков, смотрел хитро и довольно. Спросил, щурясь от сигаретного дыма, даже не пытаясь скрывать усмешки: — Шо, приревновала? Дурная ты у меня. Скотина был этот Боков. Знал прекрасно, как на Надю действуют эти его «моя», «мы», как она изголодалась по этому ощущению, что она не одна, они заодно. Надя села от него через кухонный стол, сказала досадливо: — Договорились же на балконе курить. И закурила сама, потому что что уж теперь. Про Любу не говорили, только вечером, в кровати уже, когда Женя привычно жадно притянул к себе, Надя упёрлась в его грудь ладонями и сказала упрямо: — Чтобы в нашем доме ноги её больше не было. Женя засмеялся в её губы. Он тоже скучал по ощущению принадлежности, она знала и бессовестно этим пользовалась. Дома Боков нежный был, больше, чем Райкина ожидала. Он трогательно заботился о Маше, которую называл не иначе как Марусей, варил ей кашу и даже пытался плести косы. Это у них обоих выходило одинаково ужасно, поэтому из сада у них ребёнок возвращался более заплетённым, чем уходил. А ещё иногда они просто не успевали забирать её вовремя, и тогда в служебной машине остервенело и устало переругивались, обвиняя друг друга, а домой ехали в молчании, под весёлую Машину болтовню с заднего сидения. Чтобы дома делать вид, что не наговорили друг другу всякого, извиняться оба не умели. А вот на работе он вечно её цеплял, она при знакомстве думала, это потому что она ему не понравилась, а потом поняла, на работе Бокову вообще никто не нравился. Он как будто обвинял каждого в том, какие несправедливые и жестокие вещи могли творить люди, и в том, что им раз за разом приходилось на это смотреть, не сметь отвести взгляд, смотреть на чужую порочность и жестокость без тени надежды, что когда-то это сможет измениться. Поэтому ему нужно было на кого-то срываться, орать, острить грубо, что в самом деле Боков только прикидывался прожжённым и бесчувственным, он чувствовал, и на это тоже злился. Надя теперь видела это, но ей от этого не легче было выносить его характер. Когда Женя в первый раз спустил на неё всех собак, она смолчала. А во второй, понимая, что готова расплакаться, заорала в ответ, чтобы этого избежать, потому что она знала Бокова, дома он бы натурально испугался её слёз, а тут прошёлся бы ещё раз по тому, что бабе не место в органах. Они самозабвенно друг на друга наорали, а потом Боков навис над ней, что было той ещё задачей, учитывая, что на каблуках она была выше, и больно впился губами в губы. Не было в этом и тени какой-то нежности, было голое отчаянное желание разрядки, у неё остались синяки на бёдрах и плече, где Боков оттягивал её блузку, чтобы губами впиться, пока Райкиной приходилось губы кусать, чтобы на крики из соседних кабинетов не сбежались. Не то чтобы ей не понравилось, но, оправив одежду после, принимая от Жени виноватую сигарету, она спросила: — С Валерой тоже так стресс снимал? Боков неприязненно оскалился. — Нет, по Валериному хую у нас в семье один эксперт. Райкина бы с ним ещё пооговаривалась, с чёртом языкастым, но очень уж приятно звучало это «у нас в семье». Она научилась с ним слушать не слова, а то, что за ними было. Не сразу, но научилась. И просто прижалась к его плечу щекой. Со свадьбой не спешили. Не прежние времена были, чтобы можно было кого-то удивить сожительством, все так жили, Райкина это себе повторяла перед зеркалом и смотрела, как морщинка между бровей всё глубже становится после каждого повторения. Кольцо у неё было, вроде, что ещё надо. Прошёл снежный февраль, промозглый и холодный, куда-то провалился март, как не было вовсе. И в середине апреля, когда они в очередной раз опаздывали в сад и устало переругивались, злясь на всё вокруг, Райкина, вместо очередной похабной поговорки, намекающей, что у Бокова не стоит, чтобы тот взвился и выдал в ответ что-то столь же оскорбительное и не соответствующее действительности, спросила вдруг: — Боков, ты вообще жениться на мне собираешься? Боков моргнул, глянул на неё как он это умел, вроде на неё глядел, а вроде сквозь, облизнул свои по-мальчишески выпяченные губы и ответил: — Не сейчас. Они забрали Машу, и Райкина села с ней назад, Боков дёрнул недовольно щекой, но промолчал. А дома, когда ребёнок был переодет, умыт и накормлен, Райкина пошла собирать вещи. Начать решила с ванной, потому что она закрывалась, и там её не могли найти пронзительные глаза Бокова. Но тот всё равно пришёл под дверь, задавать свои риторические вопросы вроде «Надь, ты дура или шо?» К своему сожалению, Райкина его понимала. В этой квартире никогда не было его Маруси, и всё равно Надя не могла отделаться от ощущения призрака, которого Женя часто будто видел, когда смотрел так особенно в сторону, и по-особому кривил губы, как будто ему одновременно больно и хорошо. Они научились говорить, он про жену, она про Морозова, без того, чтобы перед этим превентивно ударить побольней. Просто говорить, как будто они прошлым были, а не располосовавшим их в лоскуты вечным, от которого не деться никуда. А потом по радио играла песня, от которой Райкина каменела, и закуривала дрогнувшими пальцами прямо в кухне, забыв про все договорённости. А потом с Жениных губ чуть-чуть не срывалось чужое имя, когда он был так беззаботен, чтобы забыться, и вся эта случайная, непозволительная для них лёгкость, слетала, как паутинка, оставляя их всё понимающими, пытающимися несмотря на это побыть счастливыми. И, несмотря на то, что они делили постель и жизнь, они как будто не предавали тех, прошлых, пока не делали следующий шаг. Наде было проще, тут никто не знал. А про Бокова знали все, и Райкина знала — её ненавидели ещё и потому, что она рушила в их головах прекрасную историю вечной любви, в которой Боков до смерти оставался верен своей единственной. «Он же живой», — хотелось кричать Райкиной прямо в их тупые равнодушные лица, для которых чужая судьба была очередным сюжетом сериала про богатых, которые тоже плачут. В праве быть живым Бокову отказывали, так он был недостаточно удобной картинкой, чтобы прицокнуть «бывает же, такая любовь». И Наде, несмотря на всё понимание боковских опасений, хотелось штамп, хотелось ткнуть во всех, кто считал себя вправе Жене отказывать в счастье, свою неудобную правду — жизнь продолжается. Трудно, неохотно, через силу, плевать, продолжается, и в ней есть место дурацким шуткам, общим привычкам, детско-собачьим шалостям. Да, не дети, да, не похоже это всё на то, как в кино, раз и на всю жизнь. Может, это они с Боковым бракованные, может, просто жизнь такая, а кто-то упрямо пытается запихнуть её в сюжет дурацкой истории, где всё по одному шаблону. — Надь, открой или я дверь снесу, — сказал из-за двери Боков так, что она поняла — снесёт. И потом, когда она обратно все пузырьки расставит, передумав уходить от него навсегда, придётся до конца недели за шторкой мыться, потому что раньше выходных за новыми петлями не съездить. Райкина, ненавидя себя за капитуляцию, дёрнула шпингалет. Боков ввалился внутрь, оглядел пустую полку яростным тёмным взглядом, спросил, набычившись: — Ты чего, уборку затеяла? Надя подумала вдруг — а, может, он и не хотел никогда на ней жениться? Ну, его жена — это же такой возвышенный образ, муза, песня, она видела фотографии. Красивая, светлая, лёгкая такая. Может, Райкина бы подошла на подмену, если бы сменила свои тяжёлые пальто на летящие платья, а расследования на что-нибудь более подходящее женщине с точки зрения Бокова. Тогда он бы в ней женщину увидел, а не боевую подругу. От этой мысли во рту стало кисло, и она сказала, кривясь: — Погостили и хватит, Женя, не буду говорить, что я честная женщина, чтобы тебя не смешить лишний раз, но мне… Боков ухватил её за голову сразу обеими руками и поцеловал горячо. Не так, как в кабинете целовал. Тут и отчаянно было, и нежно, и почти испуганно, как будто он в самом деле поверил, что она уйти могла. Она сама-то не верила. Надя его всё равно за губу укусила, чтобы не перебивал, Боков сдавленно промычал в губы что-то, наверняка матерное, но поцелуя не разорвал. И Райкина поплыла, хоть и продолжала себя ругать за безволие, за то, как на неё действовали эти его приёмчики, и как, стоило ему оказаться рядом, прижать её, окутать своим запахом, она из профессионала и сотрудника московской прокуратуры становилась женщиной. Бесило страшно. Разорвав поцелуй, Боков лбом к ней прижался, всё равно не отпуская, но Надя уже и не пыталась отстраниться. Понимала обречённо, что никуда она не денется, а Машу куда, ну снимет она квартиру, а садик, а Шо, которого Маша обожала всей искренностью детской любви. А она сама как без его горячих рук, без глаз этих, насквозь её видящих, без всего невыносимого, ехидного, неуживчивого, необходимого как воздух Бокова. От этого осознания в груди было тесно и почему-то хорошо, как будто долго себе врала, и наконец призналась, и стало легче. Как в детстве после долгих слёз, когда наступал штиль. — Ты шо думаешь, Сашка твоя с дитём маленьким сюда поедет? Или хто, Валя твоя? Она услышала, как сильно в речи Бокова звучит его ростовский говор и улыбнулась, прикрывая глаза. Женька волновался, и это приятно было. Не стоит с таким заигрываться, конечно, но иногда приятно знать, что ему это всё не просто шуточки. — Никто не поедет, не понимаю, к чему это ты, — отозвалась она тихо. — Так и нахуя тогда жениться, Надь? — рассердился Боков, — Ни семьи, ни друзей. У меня-то ладно, никого нет... — У тебя Валера, — не согласилась Надя. — Таких друзей за хуй, да в музей, — огрызнулся Женя и погладил её кончиками пальцев за ушами. Надя страшно млела от этой простой ласки, столько в этом было боковского неумелого желания показать нежность. Женя помолчал и продолжил хмуро: — Поживём пока, через полгода будет отпуск, так и справим в Курортном. — Ладно, — выдохнула Надя, которая сейчас на что угодно готова была согласиться. И всё равно намерена была ещё не раз Бокову потрепать нервы по этому поводу. Но не портить же сюрприз. Женя помолчал и спросил: — Шо пойдёшь гулять? Райкину всё ещё смешила эта дурацкая кличка. А ещё она боялась, что Маруся начнёт «шокать». Но переназывать было поздно, и она просто каждый раз закатывала глаза, прежде чем кивнуть. И теперь закатила. И кивнула. На улице было темно, но сумерки уже были не такими густыми, как были вчера. А завтра станут ещё немного светлее. Маша в резиновых сапожках бежала напрямик по лужам, а Шо вился вокруг неё счастливым вихрем, то и дело припадая на передние лапы и не сводя умильного взгляда с вскинутой в детской ручке палки. Боков закурил, поймал её холодные пальцы своей горячей рукой, сунул обе руки в карман своей куртки. Сказал, глядя на детскую возню: — Мне в командировку надо будет уехать на пару дней. Ты за старшую. Шо с поводка без меня не спускай, бегать потом по району его искать. Документы должны прийти по группировке, займись. И ещё. Он замолчал, и Надя повернулась к нему, только тогда, глядя ей в глаза, хмуро и упрямо, Боков припечатал: — Я тебя люблю. Всё поняла? — Всё, — улыбнулась Райкина. — Ничего мне сказать не хочешь? — потребовал Женя, поглаживая в кармане её пальцем по кольцу на безымянном. — Не-а, — беззаботно отозвалась Надя, игнорируя его делано возмущённый взгляд и сурово сведённые брови. Всего лишь слова. Что она, так не знала, не видела, не чувствовала? По тому, как обнимал, как смотрел, как принимал её равной, хоть и стояло ему это поперёк горла. Но всё равно услышать было приятно. — Подумаю до твоего возвращения, — сообщила она со смешком и потянула его догонять убежавших вперёд детей, собачьего и человечьего.