Без масок

Гала-вечер имеет успех. Толстосумы и иные нужные академии люди явно наслаждаются собой: приложившей к организации руку Мортише удалось превзойти себя. Как ни неприятно признавать, вкус у ее матери есть. Дорта, надевшего пиратские панталоны, просто трясет от восторга. Уэнсдей аккуратно проходит между гостей, осматриваясь. Берет с подноса стакан с шампанским — какая гадость — для вида, прикладывает его к губам и, не отпивая, поднимает голову. Все в масках. Слишком много малознакомых людей, чтобы вовремя распознать… Уэнсдей опускает бокал и сдвигается в тень, меняя место обзора. Слишком поздно, сфокусированная на цели, она понимает, что сзади кто-то есть. Его горячая, широкая грудь прижимается к ее спине, а рука тянется к ее рту — не закрывая, но позволяя понять, кто это. Как будто это было неочевидно. Уэнсдей заставляет себя дышать размеренно, а тело сохранять предыдущее положение. — Танец мертвых уже закончился. — Какая жалость. — И правда. Твои жалкие потуги в танцах могли бы развлечь публику. — О, значит, ты признаешь, что хотела бы со мной потанцевать. — Мечтай. — Быть может, и мечтаю. Стоять рядом — перед ним — вот так сродни чему-то знакомому, опасному и болезненно приятному. К мрачному удивлению Уэнсдей, куда приятней, нежели пикироваться с ним из-за решетки. Может, потому, что тогда ей пришлось атаковать и собственные чувства, чтобы сделать больно ему. Как будто на таком расстоянии, вопреки тому, что сейчас его руки свободны, его отношение стало мягче. Глупая иллюзия. Хайды коварны, напоминает она себе. Ему что-то нужно. Так же, как нужно было ей — тогда. Уже неактуально. Она вполне справится сама. — Ты слишком громко думаешь, — низким голосом сообщает он. — Не то чтобы я против. Так долго в своих руках я тебя еще не держал… Уэнсдей подавляет желание вздрогнуть. А еще — инстинктивный порыв сделать от него шаг. Эту слабость она ему увидеть не позволит. — Ты наконец нормально помылся и точно не убьешь меня сейчас. — Уверена? — Да. — Помнишь мой запах? Уэнсдей не сразу понимает, что он шутит. Скорее всего. — Сказал хайд, который давно запомнил мой, — парирует она вяло. Тайлер молчит, но она чувствует, как он дрожит позади нее. У нее уходит несколько секунд на то, чтобы понять, что он смеется. Какое разочарование. — Я рад, что ты жива, — из его голоса уходит хрипотца, что-то неуловимо меняется. — Хуже вещей ты мне еще не говорил. Он усмехается и ослабляет объятие, как будто готовится отпустить ее и уйти. — Польщен, что я был прав насчет таракана, — говорит он тихо, из его голоса уходят оттенки эмоций, его грудь начинает отстраняться от ее спины. Уэнсдей мысленно проклинает себя за то, что сейчас скажет. — Так лучше. Ее одобрение застает Тайлера врасплох, и он замирает. Колеблется. Прикрывая собственную глупость, Уэнсдей отпивает из бокала и морщится. Мерзость. То, что нужно, чтобы отвлечься от куда более противного щемящего чувства в груди. — Знаешь, — он склоняется чуть ниже, вновь сокращая едва существующее расстояние. — Если ты хотела, чтобы я тебя не отпускал, нужно было только попросить. Уэнсдей слишком сосредоточена на ощущениях от его близости. От нее не укрывается то, что его голос вновь стал ниже. Достойно анализа. Суть его фразы она предпочитает проигнорировать. И вместо того, чтобы сказать о проекции его желаний, заходит с другой стороны. Стороны «не отрицания». — Сможешь повторить это без хайда? Она чувствует, как он напрягается. Губы растягиваются в улыбке, прежде чем она прячет ее. — Это что-то изменит? К его голосу добавляется глубина. Он звучит отрешенно, почти горько. Таким он был, когда она сказала, что пойдет на «Вороний бал» с Ксавье ради выгоды. — Едва ли, — позволяет себе сухую честность она. Между ними нечего менять. — Я все-таки воспользуюсь шансом. Плавный рывок — и вот она стоит лицом к нему. Темный костюм, в тон ему темная маска… Лишенное привычного цвета изможденное лицо. Чистые волосы. Сияющие, впивающиеся в нее глаза. Видимо, она изучает его слишком долго. — Не говори, что ждала банальность в виде маски на вертикальную половину лица, — его тон остается… нормальным, а губы дергаются в улыбке. Уэнсдей игнорирует жжение в скулах и то, что его руки по-прежнему покоятся на ее талии. — Никогда не была в восторге от «Призрака оперы». — «Джекил и Хайд» тоже не слишком оригинальны. Уэнсдей двигает бровью. С каких пор его сарказм направлен на себя? — После твоей преждевременной кончины подумаю о том, чтобы написать что-то достойнее, — сообщает она. И когда разберется со своими новеллами. Губы Тайлера трогает горькая улыбка. Он убирает руки с ее талии. — Значит, не стоит оттягивать неизбежное. Она знала, что он убил Лорел, разумеется. Предполагала, что сходит с ума. Но видеть его таким человечным — это слишком. Как будто она может ему верить, зная природу хайда. Тем более, что сейчас он ведет себя куда спокойней, чем в лечебнице. Уэнсдей колеблется. — Ты хотел танец. Она видит, как он хмурится. — Я этого не говорил. Не подыгрывает. Или блефует? Вне зависимости от этого, это большее, что она может себе позволить. Если он пришел сюда не за тем, чтобы закончить то, что когда-то начал, нет смысла держать его рядом. Его вообще нет смысла держать рядом: она не сможет ему доверять. Никогда. Никогда не говори… — Я не уточняла время, — вопреки всему, парирует Уэнсдей. Потому что когда-то — хотел и приглашал. Неверие в его глазах сменяется чем-то сродни одержимому восхищению. На его лице медленно расплывается знакомая улыбка. Кого он напоминает ей больше: обычного парня, который притворялся, что принимал ее как есть, или хайда, предлагавшего вместе стоять над этим жалким миром? Он протягивает ей ладонь. Уэнсдей, собирая всю невозмутимость, что у нее осталась, принимает решение. Она знает, что они привлекут взгляды — это не то, что ей сейчас нужно. — На балкон, — решает она, игнорируя его ладонь. Так остается шанс, что остальные примут его за одного из членов академии. Тайлер сжимает кулак, прежде чем опустить руку, и следует за ней. Уэнсдей не оборачивается. Но с каждым шагом продолжает задавать себе вопрос: зачем она это делает? Почему? Предоставляя возможность избавиться от нее так, чтобы никто не заметил. Доверяя? Последняя мысль заставляет ее поморщиться. Он может быть полезен. Может знать что-то об… исследованиях, о еще каких-то темных делах «Уиллоухилл» — если не давить на него сразу, дать приблизиться, создать иллюзию, что он поможет добровольно… Какие слабые попытки убедить себя. Ступив в темноту лестницы, она ускоряет шаг. Когда они ступают на огороженный скромный балкон, ей слышно его тяжелое дыхание. Музыка доносится до них приглушенным эхом, морозный воздух приятно бьет по щекам. Чтобы не оттягивать неизбежное, она разворачивается сама — и кладет обе руки ему чуть ниже плеч. Тайлер опускает голову, глядя на них. И медленно, не говоря ни слова, начинает раскачивать их в подобии танца. Как его понимают на школьных дискотеках, не гала-вечерах. Тишина сгущается. Уэнсдей отдает себе отчет в окружающих их звуках: шелест листьев с дуновением ветра, эхо музыки, его дыхание — едва слышное, потому что оркестр играет слишком громко. Она думает. Отбрасывает чувства, но когда он спокойно держит ее в объятиях, говорит так, как она просит, и не пытается убить — они возвращаются, заставляют расслабляться и верить, что этот монстр действительно может быть ее. И уступить место человеку. Она упрямо молчит. Тайлер, выждав минуту, тянется к ее руке, и на мгновение ей кажется, что сейчас он сдвинет ту себе на сердце: глупо и банально. Он же лишь убирает ее с плеча и предлагает свою ладонь — снова; не прижимая сразу, но предлагая сократить это расстояние ей. Уэнсдей знает, что пожалеет об этом. Ее взгляд прожигает его руку насквозь, прежде чем принять очередное решение. Медленно, спустя несколько долгих мгновений она тянется к нему, не думая торопиться — их кожа соприкасается. Пальцы к пальцам. К окончанию фаланг. Ладонным складкам. Даже от электричества Пагсли ее не прошибало так. Подобные ощущения должны быть запрещены законодательно. По крайней мере. Так будет легче оправдать перед собой то, что она все-таки его касается, мрачно думает Уэнсдей. Что эти касания не оставляют ее безразличной. — Бояться не надо, я и сам это чувствую. Она поднимает на него взгляд, отвлекаясь от ощущений и мысленно благодаря за это. — Какая банальность. Тайлер фыркает. — О да, я ведь мастер банальностей. — И смягчается. — Всего лишь цитата. Она не знает такой книги и отмахивается. — Тебе стоит критичней подходить к выбору литературы. Его губы изгибаются в намеке на улыбку, не позволяя понять, о чем он думает. Уэнсдей же с недовольством отмечает, что вся их пикировка на этом вечере выходит слишком мягкой. Ее задача — подыгрывать. Пока она не проявляет эмоций… — А тебе — к выбору тех, с кем остаешься наедине, — спустя время отвечает он. — Долго придумывал, что сказать? — Сомневался, стоит ли компрометировать себя. Уэнсдей фыркает, и понимает, что он сам улыбается. Куда уж больше. — С какого бродяги ты сорвал этот костюм? — она решает перевести тему. Тайлер склоняет подбородок, осматривая себя. Его брови едва заметно хмурятся. Хорошо. …или плохо? — Взял в особняке, — констатирует он. — Сзади целая импровизированная костюмерная. Уэнсдей не имеет ни малейшего сомнения, для каких целей, но размера для Тайлера там быть не должно. Мать… Почему нельзя заблокировать ее видения? — Бродяги нравятся тебе больше? — Тайлер язвит. — В таком случае я мог бы и не переодеваться. От моего вида в «Уиллоухилл», ты, значит, была в… — Дело не в этом, — обрывает она, не позволяя ему договорить. Тайлер замолкает. Его ладонь ощущается невыносимо горячей напротив ее. — Мама знает, что ты здесь. Его плечи напрягаются под ее рукой, прежде чем расслабиться. Уэнсдей его настроения не разделяет. — Разве твои родители не должны быть в восторге от хайда, в которого ты влюбилась? Ей хочется верить, что у него не получается прочитать ее эмоции. — Моя бабушка с удовольствием поможет тебя закопать, — сухо отвечает она. Игнорируя то, что он прав: в обоих пунктах. — Наслышан. — Уэнсдей дергает бровью, удивленная тем, что он знает что-то о бабушке, и Тайлер ухмыляется. — Пьяные много говорят. Глупо. У старшей Фрамп замечательный слух. И достаточно наушников. — Это ненадолго, — мрачно констатирует Уэнсдей. — Так вот от кого в тебе столько жестокости… В его голосе сквозит темная нежность, едва прикрытая хрипотцой хайда, но все же — если она начала улавливать оттенки — оставляющая место человеческому сарказму. Уэнсдей смотрит на него с мрачным удовлетворением. — Она похоронила пятерых мужей. Тайлер едва не останавливается, она чувствует его секундное замешательство и понимает, что оно искреннее. И мимолетное. — Польщен. Надеюсь, впитав весь ее опыт, ты обойдешься одним. — Максимум. Если очень не повезет. Он не отвечает, но очень красноречиво склоняет голову, прежде чем отвести взгляд и посмотреть куда-то вдаль, за ее плечо. В какой-то степени его неприкрытая эмоциональность нравилась ей больше. Но не угрозы. Не язвительность, с которой он пытался ее задеть — слишком уж правдивой она была. Они топчутся на месте еще немного, прежде чем мелодия обрывается и начинается другая. Уэнсдей знает — второй танец она позволить себе не может. У нее своя миссия. И понимание того, что он может быть трижды спокоен, между ними — непреодолимая пропасть. Когда она останавливается, Тайлер отпускает ее руку. Она — неохотно, но резко убирает вторую с его плеча. От нее не укрывается, как начинает темнеть его взгляд, как он подается вперед, но одергивает себя и делает глубокий вдох, вновь отводя взгляд в сторону. Как в «Уиллоухилл», когда его ударили электрошоком. Она с холодным любопытством ждет, что он сделает дальше. — Мне стоит уйти. — Иди. Его взгляд остается мягким и все же каким-то неведомым образом впивается в нее, будто другого он и не ждал. И все-таки просит, требует… — Ты хотела меня поцеловать. Дерзко. Уэнсдей стискивает зубы, заставляя себя оставаться невозмутимой, и одаривает его мрачным взглядом. Тайлер мягко усмехается. Его усталые черты разглаживаются. — …я не уточнял время, — легко добавляет он. Как изящно. Использовать ее же слова в другом контексте и дать ей выход из ситуации. Уэнсдей уверена, что он прекрасно видел, как она на него смотрела — нет смысла это отрицать. Перед собой. Опять блеф? Уэнсдей восхищалась хорошими игроками, такими, как ее отец, но с Тайлером это начинало утомлять. Обладать таким зверем, быть наравне и выше — вот чего бы она хотела. Но отдавать должное хитрости и силе и доверять находиться рядом, как выяснилось, совершенно разные вещи. Хайд способен убить кого угодно. Даже своего мастера. Слишком много того, что разочаровывает неприятно. — Так… могу я?.. Ее раздражает, что он спрашивает. Сейчас, стоя на миниатюрном, огражденном от других балконе это действительно чувствуется как искренность. В каком-то смысле было бы куда проще, если бы он просто сделал это. Забрал всю ответственность — Уэнсдей знала, на долю мгновения, но она поддалась бы ему. И оттолкнула позже, больше не позволив ничего. Никогда. Никогда не говори… Тайлер ждет. Она отмечает, что даже из-за маски видно, как мрачнеет его лицо с каждой секундой ее молчания. Уэнсдей едва сдвигает подбородок вверх. Моргает. И это — ее, его ответ. Его глаза едва заметно расширяются, брови делают едва заметное движение, но сейчас этого достаточно, чтобы она знала, он этого не ждал. Его верхняя губа приподнимается, и Тайлер склоняет голову к ней — его зрачки и радужка равномерны, так непохоже на… Она выдыхает в поцелуй против воли, и он замирает; Уэнсдей моргает, одергивая себя за столь открытую реакцию, сбрасывая дрожь со своих плеч только чтобы почувствовать ее вновь мгновением позже — когда его губы уже куда более смело, знакомо, открыто накрывают ее. Она тонет. Его язык аккуратно поддевает ее верхнюю губу, прежде чем исчезнуть. Их поцелуй можно было бы назвать практически невинным — если бы не жар, не эмоции, которые Тайлер явно вкладывает в это небольшое, слишком многозначительное касание. Он отрывается от нее непозволительно скоро, его грудь тяжело вздымается, и Уэнсдей готова податься ему навстречу, но заставляет себя остаться на месте. Не двигаться. Не позволить ему понять, что чувствовала она. Его кадык дергается, и он отступает на шаг. Каждое слово дается ему с трудом, смешивает глубину с хрипотцой, запретную надежду с фактом. — Еще увидимся. Вот так коротко и вовсе нелегко; Уэнсдей смотрит ему в спину, когда он разворачивается и спрыгивает с балкона, прежде чем спокойным шагом двинуться вглубь леса… и остановиться, чтобы послать ей последний взгляд. Зачем он вообще приходил? Почему она ему… позволила? Уэнсдей знает, что должна возвращаться на бал. О нем она подумает позже. И все же, даже когда она выходит в зал к очередным хвалебным речам сияющего на подмостках Дорта, главный вопрос остается. Смогут ли они когда-нибудь поговорить без масок?