Об истинных желаниях.

Страдать для таких существ, как они, было нормально. Прошлая жизнь осталась пометками на их форме, они звали это шрамами, они пытались на них рисовать одинокие яркие звëзды. Но они затухали, не в силах быть зажëнными. Но было ли это исцелением? Была ли вообще попытка избавиться от этого ненапрасной, было ли это нормой? Было ли это естественно для Авенджера и Кастера? ‎ ‎Шрамы эти напоминали им о их прошлой жизни, напоминали о том, что произошло, что они сотворили, напоминали о том, кем они были. Хотели ли они забыть об этом? Граф совершенно нет, это то, что делало его Монте-Кристо, делало безумным существом, которое жаждет возмездия. О как же он жаждет этого. Как бы он хотел испачкать свои руки дважды, если не трижды, и это ради мести. Конечно, только ради неë. Было ли это его истинным желанием? ‎ ‎Писатель смеет коснуться его руки, чего никто не делал. Даже мастер не был настолько смел и безрассуден. Но сказочник смотрит на него по-другому, так на него ни Гайде, ни Мерседес, и точно Гудако не смотрела. Это было чистым безумием. Было ли верным тоже коснуться поэта? Руки графа обычно в перчатках, а его истинное очертание скрыто за тенью и тьмой. ‎ ‎Но сейчас они соприкасаются кожей, внимательно рассматривая друг друга. Словно им это было разрешено. Почему он показал это Андерсену? Почему же он позволил ему увидеть то, что никому не дозволено? ‎ ‎Они соприкасаются кожей к коже, и они чувствуют, как шрамы их перестают гудеть и пульсировать, эта боль утихает, ослабевает. Монте-Кристо странно от этого. Касаясь писателя, он перестаëт желать уничтожения и возмездия. Его обычно дико бьющееся сердце замирает, и он внимает речи голубоволосого. Это фантазия, это не может быть реальностью. Это желанный сон, в котором Дантес свободен, в котором он имеет шанс на счастье. ‎ ‎И Ганс в этом сне кажется чересчур красивым, его сапфировые глаза прикованы только к Эдмонду. Перед ним граф, перед ним Авенджер, который жаждет крови. Но поэт смотрит в глубину души, и Дантес замирает. Этот человек был знаком с Дюма, знал графа Монте-Кристо и его природу лучше всех других в этом месте. Почти так, как знал его создатель. И они вновь обрели форму. Для чего только? Чтобы акт страдание начался вновь и не имел конца. ‎ ‎А может для того, чтобы Андерсен попытался дважды? ‎ ‎Александр вещал ему о своих идеях, о том, кто должен был выйти из-под его пера. И вот поэт можеть видеть невооружённым глазом то, что вышло у Дюма. Было ли это страшно встретить того, кого написал твой коллега писатель из прошлой жизни? Возможно. Но для Ганса это скорее волнительно. Волнительно, ведь граф смотрит на него холодно свысока, ведь от графа тянется тень. Дантес чересчур красивый, настолько красивый, что Андерсену становится сложно дышать. ‎ ‎И он тоже является напоминаем из его прошлой жизни. Оставшийся маленький отпечаток, теперь нужный ему. ‎ ‎Монте-Кристо смеет наклониться к тому, чтобы невозмутимо осмотреть, оценить непринуждëнным уверенным взглядом Кастера. Интересно, как бы Эдмонд смотрел на него, если бы узнал, что этот писатель когда-то наблюдал за его страданием. Немного не в той реальности и действительности, но ему всë ещë вещали о боли Дантеса. Интересно, как бы Эдмонд смотрел на него, если бы знал, что Ганс знает его настолько хорошо, как и сам автор Монте-Кристо. ‎ ‎Был ли его взгляд тогда более жестоким? Или быть может лицо графа исказило недоумение? Тянулись бы руки Авенджера уничтожить этого поэта или, наоборот, он бы отступил, желал бы сбежать. Увы, остаëтся лишь гадать по этому поводу. ‎ ‎ ‎Писатель держит его за руки своими небольшими ладонями. Форма Андерсена неверна, он не должен быть таким. Но он такой. Уродливый. Весь в ожогах и шрамах. Прикасаясь к слуге перед ним, Эдмонд может чувствовать, как тот трепещет. От страха ли это, от боли или от чего-то ещë? От чего это? Вопросы остались на кончике языка, они замерли, не в силах быть произнесëнными. ‎ ‎В этом странном сне они могли чувствовать что-то ещë, то, что давно забыли. В этом странном сне вишня уже расцвела, светло-розовые цветы и веточки трепетали от ветра. А двое слуг не отводили друг от друга взгляда. Форма Ганса была чертовски мала, а Дантес желал спрятаться в тени. Оба хотели сбежать. Андсерен видел его, не просто тень или оболочку графа Монте-Кристо, нет, он видел Эдмонда Дантеса, того, кому уже нет спасения. ‎ ‎Но он хочет попытаться вновь пройти север босыми ногами. ‎ ‎Этот поэт слишком напрягает Авенджера, ему кажется, что все его шрамы, все его слабости видны. Было такое чувство, что Ганс его создатель. Его автор не Дюма, а тот, кто сейчас перед ним слишком близко, тот, кто сейчас нежно смотрит на него. Кастер действительно знал, многое знал, но не давил на шрамы, чтобы вызвать боль, наоборот, он аккуратно поступал к ним, а после одаривал заботой. ‎ ‎Как он хотел, чтобы и с ним однажды поступили так же. ‎ ‎Взгляд его был прикован к Гудако. Мастер вызывала у него действительный интерес. Еë хотелось изучать. Рыжеволосая не была похожа на Мерседес или на Гайде, она была другой, она была чересчур яркой, но несмотря на это ещë уставшей. ‎ ‎На плечи еë взвалился огромный груз ответственности, с которым она должна была справиться. Ведь никто другой не сможет. Ей нужна была поддержка, ей нужно было, чтобы кто-то был рядом, ей нужно было надëжное плечо. ‎ ‎И потому Дантес подсаживася к опечаленной Гудако и закуривал. Сигареты его успокаивали. Но еë, кажется, раздражал дым, вызывал удушающий эффект. Видимо, они разные. ‎ ‎ ‎Мастер нуждается во сне, и граф проникал в еë сновидения. Сопровождал еë, наблюдая за расслабленной и естественной Гудако. Монте-Кристо соврëт, если скажет, что сны его не интересовали. Но его интересовали сны в общем, а не именно те, которые снятся его мастеру. Интересно, способны ли видеть сны такие существа, как он, слуги. Кто уставал настолько, что был способен видеть сны? ‎ ‎ ‎Писатели, конечно. ‎ ‎ ‎Так как они уставали безумно, были способны погрузиться в глубокий сон. То, что ему нужно. ‎ ‎Однако, эти двое имели совершенно разный подход к работе, Дантесу пришлось уделить этому больше времени, чем он думал. Шекспир — тот, кто зачастую отлынивал, не пытался давить из себя слова, а искал вдохновение. Драматург старался выходить из библиотеки, чтобы пообщаться с героическим душами, после историй которых он сможет что-нибудь написать. ‎ ‎Ганс же почти не выходил из библиотеки, всë упорно склоняясь над рукописями. Эдмонд был уверен, что он первый скопытится и уснëт. Вот только маленький Кастер был крайне устойчив, всë продолжал писать что-то, вот только потом почти всë перечëркивал, оставляя лишь саму мысль, которую нужно будет ещë лучше преподнести. ‎ ‎Андерсен писал под лампой, только стол был освещëн, всё остальное утопало в кромешной тьме. Потому Авенджеру и было легче проникнуть к нему, пристроиться недалеко и наблюдать за тем, как писатель то и дело сминает бумагу гневно. Голубоволосый нервно пил кофе, отвлекаясь на минут десять, чтобы попытаться привести мысли в порядок. Монте-Кристо уже думает о том, чтобы подсыпать снотворное ему, чтобы уснул скорее. ‎ ‎Хотя способно ли подобное подействовать на слуг? Граф, например, был устойчив к ядам, значит, очевидно, и снотворным его не возьмëшь. Вот только Ганс продолжал работать, да потирая нервно виски, вздыхая раздражëнно и глубоко, но всë не засыпал. Дантес уже устал ждать, признаться, наверное, он уснëт раньше этого чëртового трудоголика. ‎ ‎— Слушай, может хватит? Выйди уже из своей тени и скажи, что тебе нужно. Ты меня караулишь уже несколько часов, я польщен, конечно, что граф заинтересован мной, но я устал, — вдруг твëрдо и требовательно произносит Кастер, взглядывая туда, где и была тень Эдмонда. ‎ ‎Авенджер раскрывает рот, сжимаясь. Слов нет, только китайский мат. Как писатель вообще его заметил? Обычно эта способность скрываться от глаз людских ему помогала, не подводила его. Так почему Ганс продолжает уставши смотреть на него? Вылезает он на свет, обретая свою обычную форму для Графа Монте-Кристо. ‎ ‎— Как ты это, чëрт побери, объяснишь? — произносит уже не так грубо поэт, но он всë ещë требует ответа на свой вопрос. ‎ ‎— Ты же писатель, ждал пока ты уснëшь, — решает Дантес не ходить вокруг да около и говорит так, как всë есть. ‎ ‎Лицо Кастера искажается, и если раньше оно было уставшее, то теперь окрашивается нотками сконфуженности. ‎ ‎— Ждал, пока я усну, чтобы после убить меня? — смеëтся Андерсена, складывая руки на груди и откидываясь на стул. ‎ ‎— Не совсем, чтобы проникнуть в твой сон. ‎ ‎Ганс резко поднимается, и стул, на котором он сидел ранее, падает между ними, чтобы отвлечь внимания Авенджера, чтобы что-то ещë было между ними. Но граф и глазом не ведëт, он продолжает рассматривать писателя, который, кажется, начинает метиться назад в страхе. Интересная реакция. ‎ ‎— То есть смерти желаешь, а проникнуть в сон твой нельзя? — бровь изгибает Эдмонд, усмехаясь. ‎ ‎Понимает он, что поступает не очень тактично. По-хорошему он должен был уже отступить. Но Дантес не тот, кто двинется назад, совершив оплошность. ‎ ‎— С чего это вдруг граф Монте-Кристо интересуется моим сном? — шипит Андерсен, отходя дальше в темноту, знает он, что эта территория Авенджера, он более уязвим там, но всë равно ступает, чтобы сделать расстояние между ними больше. ‎ ‎— Люблю исследовать сны, вот и твой изучить хочу, — пожимает плечами светловолосый так же спокойно, не ведясь на что-либо, — Ты боишься этого? ‎ ‎Ганс вздрагивает тогда, когда теряет из своего поле зрения графа, и его прижимают к стеллажу, из которого от сильного удара книги с высоких полок падают. Как же поэт счастлив, что ему ничего не попало на голову, только этого ему сейчас не хватало. Хотел бы писатель видеть графа, но вместо этого чувствует только сильные руки, которые держат его за воротник. Да он слепой котëнок не меньше. ‎ — Отпусти, блять, — начинает сопротивляться Андерсен, хватая ладони того и морозя их. ‎ ‎Он знает, что это не поможет ему. Он прекрасно знает, что этого зверя, прошедшего ад, таким не возьмëшь, но это единственное, на что способен слабый Кастер против могущественного Авенджера. ‎ ‎— Успокойся, — требует Монте-Кристо, сжимая воротник уродливого существа в его руках, у него не было в планах убивать писателя. ‎ ‎— Не трогай меня, говорю, блять! — кричит Ганс, сопротивляясь, желая сбежать куда-нибудь, спрятаться. ‎ ‎Единственное, на что сейчас способен слабый поэт это материализовать чëртову крупную туфлю, которая падает только на Дантеса. И у него появляется шанс на спасение. Но он не побежит к кому-нибудь, особенно к Шекспиру, к чëрту это дерьмо. Андерсен не собирается унижаться. Умереть он не против, только в его голову не лезьте, только не к нему в сон. Тень Авенджера скользит к нему, и Кастер забирается под стол, закрывая себя чëртовым стулом. ‎ ‎Эдмонд садится на корточки, склоняя свою голову и смотря на загнанного в угол Кастера. ‎ ‎— Ты же прекрасно знаешь, что мне ничего не стоит сломать стол, — изгибает бровь Монте-Кристо в недоумении. ‎ ‎— Поимей совесть хотя бы перед моим рабочим местом! ‎ ‎Он только усмехается на это, и Ганс замирает, не потому что испугался, а потому что это был чëртов приятный бас. ‎ ‎— Ты это говоришь мне? Я-то своего создателя терпеть не могу, а ты. Ты ведь тоже заставляешь своих персонажей страдать, — Авенджер сжимает ножку стула, и обладатель сапфировых глаз вздрагивает крупно. ‎ ‎И ведь ему потребуется только пять секунд, чтобы выкинуть стул к чëртовой матери, а после взять и растерзать тело слабого существа. ‎ ‎— К чëрту иди. Все эти персонажи — мои проекции, — он отвëл взгляд, прижимая ноги ближе к груди, всë же в странную позу он сел. ‎ ‎— А если они выйдут из-под твоего пера, — его перебивают. ‎ ‎— Никак невозможно. Они уже вышли, отразившись на моей нынешней форме, оставшись шрамами. Я знаю, что в ответе за них, но я и автор, и герой своей сказки, — он переводит взгляд на Дантеса, сапфировые глаза угрожающе блестят, он не собирается проигрывать. ‎ ‎Граф замирает, не веря своим ушам. ‎ ‎— Докажи, — только и требует светловолосый, отодвигая стул, чтобы освободить себе путь к зажавшемуся под столом существу. ‎ ‎— Каким образом? Нет, боже, не подходи, — он уже не выдерживает и прячет в своих ладонях лицо от этого чëртового безумия. ‎ ‎Эдмонд подбирается ближе, лезя под стол к нему, и глаза поэта начинают бегать. ‎ ‎Да какого чëрта. Как вообще всë так обернулось? ‎ ‎— Один из самых простых способов — показать шрамы, — подсказывает Дантес, голос его невозмутим и спокоен, ну, конечно, ему только что не предложили обнажиться. ‎ ‎Зачем графу его шрамы? С какой целью Гансу их показывать? Чтобы получить уважение и доброту Авенеджера? Вроде запретный плод, вроде и хочется, а вроде плата за это чересчур огромна. ‎ ‎Эдмонд внимательно осматривает его вблизи, будто ранее не было на это возможности. Он изучает его в свете лампы, словно пытаясь рассмотреть шрамы. Но всë это уродство было скрыто за одеждой. ‎ ‎— Нет, подожди, ты сейчас серьёзно? — недоумевает писатель, поджимая губы и чувствуя, как уши его невольно краснеют. ‎ ‎ ‎— Что у вас здесь за брачные игры? — восхищëнно восклицает Шекспир, радостно помахивая ручонками. ‎ ‎И Авенджер, и Кастер тут же вздрагивают и подскакивают, Эдмонд вовсе головой ударяется. А Андерсен вновь прячет лицо в ладонях, пока сердце его готово выскочить из грудной клетки, удивительно, что такое существо, как он, имеет такое у себя в груди. ‎ ‎— Ты тем более пошëл нахуй, сейчас же проваливай, — злобно требует Ганс, прогоняя драматурга, который понял, что помешал этим двоим. ‎ ‎Ладно, уйдëт он, только пусть они продолжат это. ‎ ‎Дантес замечает у голубоволосого около красные уши и робкий прячущийся взгляд. Признаться, довольно очаровательно. ‎ ‎— Уйди, блять, уже, — тихо просит он, желая скрыться от всех возможных глаз. ‎ ‎Эдмонд видит невооружённым глазом эту смущëнность, а писатель хотел бы это спрятать, скрыть от всех. Зачем только? Вроде довольно мило. Но Авенджер не смеет больше мучать это слабое существо, которое продолжает сжиматься под столом. Монте-Кристо верит ему на слово, пусть будет так, пусть это будет правдой. Может быть, он сможет когда-нибудь увидеть шрамы Андерсена. ‎ ‎Дантес так уж и быть исчезает, оставляя Кастера наконец-то одного наедине со своими мыслями. ‎ ‎ ‎ ‎Но встретиться в столкнувшихся снах через какое-то время у них всë-таки удаëтся. Оба стараются забыть и замять то, что было до этого. Это ведь не имеет значения? Но Эдмонд всë же держится за это, шепча самому себе о том, чтобы он не смел давить слишком больно. Ведь, Монте-Кристо знает лучше всех, как болят шрамы, оставленные прошлой жизнью, это почти клеймо, почти то, что останется с тобой навсегда. ‎ ‎Это не смыть. Не оттереть. Не сжечь. ‎ Что-то сподвигает сны их сталкиваться, чтобы они шли бок о боком с друг другом. Монте-Кристо напрягает это, обычно он привык только ко снам Мастера. Собственные сны он вовсе не помнит, будто их и не было вовсе. ‎ ‎Граф прячет писателя под своей мантией от непогоды, а Андерсен смотрит на него снизу вверх, никак не ожидая такой заботы. ‎ ‎— Спасибо, конечно, — без сарказма, но не очень благодарно произносит он, не смея смотреть в глаза светловолосого. ‎ ‎ ‎ ‎Шрамы Дантеса ноют сильнее, и он почти готов склонить перед этим голову, но Ганс касается. Поэт осторожно берëт его за руку, и Монте-Кристо вздрагивает, ведь шрамы его не гудят. А так точно может быть? Кастер боится дышать и смотреть в глаза, но продолжает держать за руку, ведь замечает то же, что и Авенджер. ‎ ‎Кто же первый из них сдастся и скажет об этом? ‎ ‎В этом сне всë против них, и им приходится сражаться бок о бок, точнее только Эдмонду. Ганс считает, что он плох в битвах, ничего путного не сделает, но он лечит шрамы сражающегося. И вымученный граф тяжело дышит, он ненавидит это. Тело его ноет, всë внутри гудит, он почти готов взмолиться, чтобы Андерсен коснулся его, подарил ему это желанное спасение и спокойствие. ‎ ‎Минус на минус даëт плюс, может со шрамами также? Или почему тогда они перестают болеть? Этому должно быть объяснение, но пока Дантес действительно без понятия, как это работает. Шипя, он продолжает идти около Ганса. ‎ ‎— Всë ещë нехорошо? — интересуется тот. ‎ ‎— Болит. Шрамы болят, — это прозвучало слишком жалобно, он это терпеть не может, он ведь не жалкий зверь, он Граф Монте-Кристо, потому должен держаться гордо. ‎ ‎Андерсен судрожно вздыхает и вновь заключает в свою ладонь чужую, идя впереди. И Эдмонд этого никак не ожидает. Но ведь писатель тоже со шрамами, по своим собственным словам. А что если Ганс почувствовал то же самое, что и Дантес, когда их кожа соприкоснулась? ‎ ‎— Что ты делаешь? — всë же спрашивает Авенджер, и плечи слабого существа вздрагивают. ‎ ‎— Когда я коснулся тебя, мои шрамы, на удивление, перестали болеть.. Я подумал, ты почувствовал то же самое, прости, — последнее Кастер произносит совсем тихо и очень виновато. ‎ ‎Поэт уже спешит отстраниться, но ему этого не позволяют. Дантес крепко сжимает его руку, опускаясь к нему и прижимая глупое создание ближе к себе. ‎ ‎— Я тоже почувствовал это, потому... Можно взять тебя за руку? — он шепчет слабо, как чëртов романтик, вот он герой из приключенческого романа. ‎ ‎— Ты ведь уже еë держишь... Если так нам будет обоим легче, то почему бы и нет? — Ганс чувствует, как становится слабым к этому, чëрт побери, его щëки горят, и только лёгкое волнение от того, что его руку окутывает чужая холодная, боль от шрамов стихает, и остаются только мысли о чëртовом Эдмонде. ‎ ‎Граф отводит взгляд, поджимая губы, на его щеках тоже невольно появляется румянец. И Монте-Кристо так уж и быть отпускает Андерсена, сохраняя между ними привычное расстояние. Но, кажется, это было не самым лучшим решением, ведь боль окутывает Авенджера, а Ганса перед ним нет. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎— Дантес? — зовëт неуверенно Кастер, оглядываясь, но перед ним только кромешная тьма, только что его шансы выжить немыслимо упали. ‎ ‎Это дело рук графа? Если это так, то будто не так уж и страшно. Но что если это кто-то другой? Голубоволосый щурится, пытаясь что-нибудь найти перед собой. Ступать страшно, ведь землю под ногами совсем не видно. Точно не упадëт? ‎ ‎Андерсен вздрагивает, чувствуя, как его хватают за воротник и поднимают так, будто он ничего не весит. Ганс пытается уловить чужие руки, дрыгает ногами в попытках задеть, ударить. Но что-то откровенно у него ничего не получалось, будто перед ним ничего и нет. Кастер стонет от боли в лопатках, его нагло и с размаху прижимают к чëртову полу, и у голубоволосого не выходит найти чужие ладони, чтобы дать отпор. Да будь это проклято. ‎ ‎— Смеешь касаться его и не боишься, что он уведëт тебя в ад, как и своих обидчиков? — слышит он бас прямо у себя над ухом. ‎ ‎Поэт дрожит, ведь руки с воротника переходят на шею, и его начинают душить. Андерсен пытается не поддаваться этой панике, он старается думать, искать выход из этой ситуации. Он бы хотел положиться на Дантеса сейчас, но его нет, неизвестно, где он, неизвестно, в безопасности ли он вообще. ‎ ‎— Пошëл к чëрту, — только и шипит Ганс, пытаясь хотя бы что-то сделать, навредить своему противнику, которого он не может разглядеть в темноте. ‎ ‎— Такой слабый Кастер и смеет огрызаться, — этот голос раздаëтся каждый раз у самого уха, вызывая сотни мурашек ужаса. ‎ ‎— Твоя слабость нравится мне, ей так приятно упиваться. Но я не вижу твоего страха, — этот голос драматично хнычет, хотя это должен делать Андерсен, чью шею сжимали достаточно больно, но недостаточно, чтобы убить. ‎ ‎— У тебя.. фетиш на удушение? Можешь ведь.. убить. Что ты медлишь? — только и усмехается Ганс. ‎ ‎Однако, кажется, это насмешка ему никак не помогла, ведь его ударяют вполне весомо по животу. Кастер болезненно стонет, но дрожит от ужаса, ведь руки с его шеи не ушли во время удара, значит ему навредило что-то другое. Но что? Сколько конечностей у существа, которое желает убить его? Он не знает. ‎ ‎— Знаешь ли, люблю мучить своих жертв, особенно таких ничтожных и слабых, жалких и нежных, — голубоволосый вздрагивает крупнее, ведь чувствует бас у уха, дыхание горячее, которое опускается ниже. ‎ ‎Его кусают, прокусывая одежду. Андерсен втягивает носом воздух, чувствуя, как колени его слабо и предательски дрожат. И вот это уже, блять, действительно страшно. Он хнычет и чувствует, как его тело расслабляется, и он не имеет контроля над ним, это пугает настолько, что он хочет позвать Дантеса. Может если произнесëт его истинное имя, то он придëт. ‎ ‎— Эдмонд, — слабо зовëт, не в силах и пошевелиться. ‎ ‎— И зачем ему спасать такого, как ты? — насмехается существо, крутя на языке сладость чужой крови, пока в тело слуги проникает яд, способный разрушить его и мучаться в агониях. ‎ ‎— Не знаю.. но может.. потому что способен унять боль его шрамов? — голос его звучит слабее. ‎ ‎‎— Ты-то? Даже если так, смысл этого? Он ведь знает, что ты будешь упиваться его ничтожностью. ‎ ‎— Не буду.. я ведь такой же.. Тоже со шрамами.. болящими. ‎ ‎— Да ты бросишь его. Сбежишь. Его сама Мерседес покинула, та, кто любила его. А ты подавно не выдержишь его мощи рядом, — смеëтся и дышит в рану, в которой уже бушевал яд. ‎ ‎— Я не сбегу. ‎ ‎— Нет, сбежишь. ‎ ‎— Я не оставлю.. Эдмонда. ‎ ‎— Андерсен! — кричит граф совсем рядом, и Ганс хочет двинуться, хочет добраться до него, но тело его не слушается. ‎ ‎Голубоволосый видит только тьму перед собой, ничего более. Он слышит только удары и кряхтение существа около. Голос Дантеса он не слышит, только его тяжелое дыхание, словно он бежал сюда, спешил. Конечно, спешил, ведь слабый и ничтожный Кастер не способен справиться сам с могущественным существом, у которого яд в зубах, которого можно было победить только тьмой. ‎ ‎— Андерсен, как себя чувствуешь? — слышит он ближе и чувствует сильные руки, которые подбирают его достаточно аккуратно и заботливо. ‎ ‎Ганс хватается за одежды Эдмонда и пытается смотреть на него, но перед ним всë ещë тьма, он ничего не видит. Это не первый их совместный сон и рейшифт, но Кастер впервые так крупно дрожит в руках графа, и это очень напрягает Монте-Кристо. Ещë очень огорчает Авенджера то, что глаза поэта затуманились, лишились сапфирового оттенка. ‎ ‎Писатель сжимает его одежды сильнее, рвано втягивая носом воздух. ‎ ‎— Дантес.. Дантес, я тебя не вижу, — он почти хнычет, паникуя и сжимясь. ‎ ‎Все слова о том, что он не Эдмонд Дантес замирают на кончике языка, сейчас совершенно не до этого, Авенджер хочет стукнуть себя за это весомо. ‎ ‎— Всë будет хорошо, Андерсен, я здесь. Сейчас выведем из тебя яд, — произносит он спокойно и заботливо, как же Ганс хочет ему верить, но пока что получается слишком плохо. ‎ ‎Светловолосый осторожно усаживает Кастера к себе на колени, держа его достаточно крепко, чтобы он боялся меньше, чем раньше. Как же крупно поэт дрожит, почти трясëтся. Граф касается его лба и понимает, что тот безумно горячий, а лицо его пылает. Нужно поспешить. Потому Эдмонд снимает жилетку, после растëгивает чужую рубашку чуть-чуть, чтобы оголить плечо, на котором и была рана. ‎ ‎Глаза Авенджера распахиваются, ведь помимо укуса получается видеть ожоги. Да это не просто шрам, это огромный след на всë тело. Ганс невероятно трясëтся в агонии, сгорая внутри заживо, как же все эти раны болят, безумно болят, он готов взвыть от этого. Обычно он справляется со своими шрамами, но сейчас эта боль стала гораздо сильные, это невыносимо настолько, что он не может молчать. Потому и хныкает периодически, постанывая от боли. ‎ ‎— Больно? — спрашивает аккуратно Дантес, наклоняясь ближе к Кастеру, чьи глаза были затуманены. ‎ ‎— До безумия, — кусая губы, произносит писатель, сжимая чужие одежды. ‎ ‎Эдмонд касается укуса, и Андерсен шипит, но ластится к этой руке, надеясь, что это поможет, что это уменьшит его боль. Ганс чувствует губы графа на своëм плече и тут же вздрагивает, обвивая чужую шею дрожащими руками. Авенджер устойчив к ядам, он плотно прижимается губами к ране, высасывая эту дрянь. Голубоволосый чувствует, как его трясëт одновременно и от боли, и от губ на своëм плече. ‎ ‎Дантес выплëвывает тот яд, который смог высосать, после вновь подступает к ране, и поэт стонет от нетерпения. Монте-Кристо хотел бы попросить Кастера быть спокойнее, но понимает, что сейчас это невозможно для него. Эдмонд весьма долго возится с раной, исключая и малейшие капли яда, у Андерсена взгляд проясняется, а глаза снова становятся необычайно красивыми, сапфировыми. ‎ ‎И даже когда граф заканчивает возиться с ядом, Ганс продолжает сидеть у него на коленях и прижиматься ближе к чужой груди. Авенджер, кажется, даже не против, ведь он не отталкивает писателя, наоборот, осторожно и заботливо поглаживет спину, надеясь, что это поможет ему успокоиться. ‎ ‎— Тебе лучше? — спрашивает светловолосый, пытаясь поймать робкий взгляд сапфировых глаз. ‎ ‎— Гораздо. Спасибо тебе, Дантес, — вздыхает он, всë ещë не смея отстраняться, только прижимаясь ближе. ‎ ‎Монте-Кристо даже представить не мог ни в их первую встречу, ни во вторую, что когда-то ему станет приятно держать Андерсена в объятиях. Это действительно помогает им обоим справиться со шрамами, и больше небольно, наоборот до необычного спокойно. Будто прижимающийся к нему поэт — это тот, кто всегда ему нужен был, чтобы обрести желанный покой и умиротворение. Эдмонд утыкается в голубую макушку и чувствует приятный аромат. ‎ ‎Чëрт, как же ему спокойно и хорошо, это странно, так не должны чувствовать себя Авенджеры, жаждущие крови. Но граф только нежно поглаживает чужую хрупкую спину, а после сжимает одежду, прижимая ближе к себе. Кажется, он начинает быть зависимым от этого, Ганс необходим ему, чтобы подавить эту боль, чтобы подавить и боль Андерсена. ‎ ‎Ведь если честно признаться, то Монте-Кристо слишком испугался, когда заметил, что это странное существо, не похожое на слугу, душило писателя, хотело уничтожить. Конечно, Дантес и ранее не хотел особо, чтобы его товарищ поранился, но в этот раз он почувствовал странный страх, желание защищать. Это точно свойственно Авенджерам? Он не уверен. Но это точно нормально для Эдмонда Дантеса. ‎ ‎Взгляд светловолосого скользит по фигуре Андерсена, желание касаться просто невероятное, это только потому что это успокаивает его шрамы или что-то ещë? Взгляд янтарных глаз застывает на ране, оставшейся от чужих зубов, он сжимает губы. Граф укладывает ладонь на затылок, забирается под рубашку и ведëт к ране, оттягивая и внимательно, подозрительно по-собственически рассматривая чужую кожу. Он замечает, как Ганс сжимает губы. ‎ ‎— Всë ещë больно? — спрашивает нежно, невольно касаясь щеки мягкой. ‎ ‎— Совершенно нет. Благодаря тебе, всë хорошо, — Кастер это почти мурчит в ладонь Авенджера, ластясь под тëплое касание, что было им, холодным существам, совершенно не свойственно. ‎ ‎И Эдмонд кусает свои губы, чувствуя, как кончики его ушей вспыхнули, а странное желание появилось. Это уже, кажется, немного ненормально. Граф утыкается в оголëнное плечо поэта и вдыхает его аромат, облизывая обсохшие губы. ‎ ‎— Дантес! — воскликцает, вздрогнув, Андерсен, а после решает напомнить, — Нам, кажется, нужно идти... Выбраться из сна, да. ‎ ‎ ‎ ‎Они ускользают из этой фантазии, возвращаясь в Халдею. После тоскущий зверь, у которого болят шрамы, всë чаще и чаще приходил к писателю, а именно уединялся с ним. Монте-Кристо даже не может отрицать того, что он чертовски хочет обнять Ганса, без него мучительно и больно. Граф всë чаще избегает мастера и проникает в пространство поэта, делая ему кофе, а после утыкается в чужое теплое солнечное сплетение. ‎ ‎Андерсен всегда протягивает руки Авенджеру, прогоняя мысли о том, что ему навредят. Он вбил себе в голову то, что Дантесу это невыгодно. Ведь только Ганс сможет подарить ему тепло, скрасить его шрамы золотыми звëздами. Монте-Кристо касается его руки и внимательно изучает, она меньше, чем рука Эдмонда, гораздо теплее и мягче, как и полагается рукам творца. ‎ ‎Светловолосого напрягает только одна деталь. Авенджеру, которому совершенно не свойственна ласка, потребность в ней, всегда склоняется перед писателем и просит запретного тепла, чтобы излечить раны, чтобы заглушить эту боль и почувствовать желанное спокойствие. Но почему этого никогда не делал Андерсен?  ‎ ‎У него ведь тоже есть шрамы. Ему ведь тоже до безумия больно. Почему он не идёт к графу и не просит касаний? Гордость не позволяет? Он боится Монте-Кристо?  ‎ ‎Дантесу это не нравится, и он решает не проявлять инициативу некоторое время. Он хочет последить за Гансом, узнать, как он самостоятельно подавляет свою потребность в касаниях. ‎ ‎ ‎Андерсен сжимает ручку, тяжело дыша. Он прячет лицо в ладони, вздыхая глубоко. Чëрт побери. Эти проклятые шрамы мешают ему работать, сбивают с мысли и снижают его работоспособность. Это невероятно бесит. ‎ ‎Поэт кусает губы и пытается соображать. Когда Эдмонд последний раз его навещал? Нет, боже, нет, он не помнит. Ганс вливает в себя половину кружки кофе и надеется, что это поможет ему обрести разум снова.  ‎ ‎Но нет, никакого эффекта не оказывает. Он укладывает голову на поверхности стола и гладит себя по мягким волосам.  ‎ ‎— Касания ведь помогают? Касания? — неразборчивым шëпотом почти в бреду мямлит Кастер.  ‎ ‎Но его собственные касания ему не помогут. То же самое чувствует и Дантес? Ему так же больно, как и Андерсену? ‎ ‎Ганс вздрагивает крупно и чувствует, как шрамы его мучительно горят. Они, конечно, могли его периодически помучать своей болью, но она ранее не была такой до абсурдности сильной. От чего же это.. От чего его шрамы болят. ‎ ‎Внутри него пылает пламя, сжигая его изнутри, заставляя всë внутри перевернуться и разрушиться. Там ничему и никому не место. Там должно быть пусто. Ядро Ганса Андерсена должно быть уничтожено. ‎ ‎Кастер, шипящий от боли, готов взмалиться. Неужели это из-за того сна? Неужели капля яда осталась в нём и теперь будет его периодически добивать? ‎ ‎Ганс ударяется головой об стол, надеясь таким образом подавить боль. Он признаётся самому себе, сейчас ему нужен Дантес. Чëртов граф Монте-Кристо, который поможет ему заглушить эту агонию. ‎ ‎Андерсен касается своего лица, он горячий и красный, и он тихо про себя матерится. Где ему сейчас найти Эдмонда? Где отыскать? Вдруг занят сингулярностью?  ‎ ‎— Дантес, — остаётся только на губах тихим шёпотом и тоской по желанным рукам, и он трясётся. ‎ ‎Он надеется, что он скоро просто уснёт от усталости страдать от этой боли. ‎ ‎ ‎ ‎Писатель, укрытый тëмным плащом, просыпается на крепкой груди. Граф под ним расслаблен, находится в царстве Морфея, спит сладким сном. Кастер кусает губы, боль исчезла, растворилась после прихода Эдмонда. ‎ ‎И он жмëтся ближе. Авенджер холодный, как и полагается таким существам. Ганс касается шеи и вздрагивает, пытается хотя бы немножко согреть, поэтому поглаживает кончиками пальцев самое основание шеи, касаясь ключиц. ‎ ‎Он всерьёз задумывается над тем, как можно его отогреть. ‎ ‎Поэт вздрагивает тогда, когда чувствует, как руки его касаются, сжимая в крупной ладони. Дантес смотрит на него сонными глазами, но всë ещë серьёзным взглядом. ‎ ‎Но граф тянет его ладонь к своим губам и целует костяшки. ‎ ‎— Дантес! — вскрикивает от неожиданности Андерсен и хочет потянуть руку назад, но Авенджер держит еë крепко, держит так, словно это принадлежит ему. ‎ ‎— Ты пытался этой рукой... Согреть меня? — он изгибает бровь в вопросительном жесте, внимательно наблюдая за смутившемся Гансом, который всë ещë лежал на нём.  ‎ ‎— Возможно, да...  Это было глупо и опрометчиво, я понимаю, — писатель отводит взгляд, но вновь чувствует губы графа на своей ладони и хлопает глазками и отчаянно возится, желая сопротивления, — Да что же ты! ‎ ‎— Эти руки, излечивающие меня от боли, заслуживают этого, — и вновь прижимается губами к костяшкам, целуя нежно и бережно, жмясь к такой желанной руке. ‎ ‎Андерсена это почти выбешивает и выворачивает. Если граф ещë раз скажет что-то такое, то он его заткнëт своими собственными губами, Кастер клянётся. ‎ ‎ ‎ ‎И Авенджер, и писатель тянутся к друг другу, понимают, что справляться со шрамами самостоятельно не получается. Им нужно это успокаивающее тепло, они нуждаются в нежности, образовывающейся между ними. ‎ ‎Это то, что ощущается на физическом уровне. Но это не позволит зародиться нечто большему. Точно? ‎ ‎Они нуждаются только в физическом контакте, чтобы не сойти с ума от боли. Они стремятся к друг другу только из-за самих себя, не из-за волнении друг о друге. Но ведь нет. ‎ ‎ ‎ ‎— Небольно? — спрашивает Андерсен, поглаживая светлую макушку, обнимая Дантеса, уткнувшегося в его грудь.  ‎ ‎— С тобой ничего не болит, — выдыхает граф в мягкие одежды Кастера и жмëтся к нему ближе, желая услышать учащëнное сердцебиение. ‎ ‎И это чистая правда. С Гансом у него ничего болит. ‎ ‎Это так всë смешно. Он Авенджер. Тот, кто должен бесконечно страдать от своих шрамов, жаждать крови и возмездия. Но вместо этого он находит желанное спокойствие в руках поэта, и он жмëтся к нему ближе. ‎ ‎Эдмонд чувствует ладони Кастера на своей голове, он перебирает его волосы, временами почëсывая ноготками кожу. Это до безумия приятно. Это успокаивает, это убаюкивает. ‎ ‎ ‎ ‎Монте-Кристо стал действительно часто засыпать на груди у Андерсена. Гудако и Жанне Альтер стало сложнее находить графа. Обычно он был в своей комнате или прятался в тени неподалёку. Теперь же он где-то далеко и близко одновременно. ‎ ‎— Куда ты так спешишь? — резкий голос Жанны Альтер режет по ушам, и Дантес, уже закуривший сигарету, испускает облако дыма. ‎ ‎— С чего вдруг тебя это волнует?  — граф опирается на стенку, чувствуя, как что-то его душит. ‎ ‎— Тебя стало невозможно найти. Конечно, я буду интересоваться, где ты пропадаешь, — девушка почти рычит это, и Монте-Кристо хмурится. ‎ ‎Ему никогда особо не нравилось, что его упорно ищут по всей Халдее, поэтому раньше пытался попадаться на глаза, чтобы эти поиски не продолжались долго. Но тогда он не знал, что кто-то может помочь ему так хорошо заглушить боль шрамов, и поэтому он просто отвлекал себя сингулярностями и рейшифтами. ‎ ‎Говорить про Андерсена не хотелось. Монте-Кристо нахмурился сильнее. А что если этот Кастер может заглушить боль и других Авенджеров? ‎ ‎Если, допустим, Ганс и Жанна Альтер соприкоснуться, и та тоже мгновенно перестанет жаждать в безумии возмездия. Или вдруг у писателя и композитора есть похожая совместимость, что если Сальери может не страдать, прикасаясь к рукам, которые писали о боли и несчастьи. ‎ ‎Эдмонду не нравятся эти мысли, и он сильнее хмурится на них, тцокая и сжимая губами сигарету. Он не хочет с кем-то ещë делиться Андерсеном. Это только его. ‎ ‎— Медитирую в гордом одиночестве, а потому не ищите и не мешайте, — он произносит это с явным отвращением, желая оттолкнуть Жанну Дарк, и та отступает. ‎ ‎ ‎ ‎Сингулярности выматывают, и потому Дантес предлагает писателю выпить вместе. Они перебираются в комнату графа и там обосновываются. ‎ ‎Ганс был тем ещë ценителем спиртного, потому пил умело и смело. Граф крутил сладость алкоголя на устах, наслаждаясь вкусом, не думая спешить.  ‎ ‎Им незачем спешить, когда они здесь вдвоём. ‎ ‎Алкоголь помогал развязать язык, помогал всплыть забытому и открыть раны. Монте-Кристо наблюдает за Андерсеном, чьи щëки уже стали красными из-за спиртного. ‎ ‎Ганс кладёт голову на крепкое плечо графа и вздыхает. ‎ ‎— Небольшой перерыв? Ты уже красный и горячий, — Эдмонд касается чужих щëк и обжигается.  ‎ ‎— Я ещë могу продолжать, — весьма серьёзно произносит писатель и взглядывает в янтарные глаза Авенджера. ‎ ‎Раньше в них читалось желание разорвать его на части, подобраться ближе и узнать то, что никому не должно быть известно. А теперь невооружённым взглядом Андерсен видит нескрываемую заботу и... Желание защищать? ‎ ‎Достаточно алкоголя попадает и в графа, и он облизывает обсохшие губы. Это странное желание утолить голод вновь появилось, как бы он не пытался подавить это, оно всë равно его настигло врасплох. Оно его душит, подталкивая к тому, от чего он отвык. ‎ ‎— В первую нашу встречу я тебя сильно напугал? — Монте-Кристо потыкает взгляд в бокале вина, всматриваясь в полусладкий напиток. ‎ ‎— Достаточно, — смеëтся Кастер, — Ты заставил меня прятаться под стол, я никогда ничего такого не делал. ‎ ‎— А после попросил обнажить шрамы, — и граф хватает чужую руку, нет, небольно, но достаточно весомо, чтобы управлять.  ‎ ‎— Я никогда этого не забуду... Забрался ко мне под стол и просил о таком, наглости тебе было не занимать в тот момент, — Ганс продолжает вести это, как шутку на своих губах.  ‎ ‎Требуется совсем ничего, чтобы прижать Кастера к полу и нависнуть над ним диким зверем. Авенджер тяжело дышит, облизывая обсохшие губы. Поэт под сильным телом сжимается, цепляясь за крепкие плечи графа.  ‎ ‎— Андерсен, — только может произнести он и впивается в желанные губы крепким поцелуем. ‎ ‎Наконец-то. Наконец-то он чувствует, как писатель сжимается под его давлением, возясь и обвивая шею графа своими руками. Эдмонд отстраняется лишь на секунду, а заглянув в глаза, видит, как поплыл Ганс. ‎ ‎Писатель растрëпанный под ним, тяжело дышит, не веря ни одному своему чувству. Господи, Кастер чувствует, как внутри него всë перевернулось, как сердце сладостно горячо и тяжело одновременно бьётся, ожидая продолжения. Он ощущает на себе этот изучающий голодный взгляд Авенджера и готов под ним раствориться.  ‎ ‎Андерсен всë ещë ощущает губы Дантеса на своих, и это невероятно до стука в ушах, до жара в груди, до покрасневших щëк и шеи. Он соврëт, если скажет, что не хочет ещë. Ганс хочет и поджимает губы. ‎ ‎Эдмонд целует его, но мягче и желанее. Кастер впивается в губы графа в ответ и чувствует, как сильно его губы сминают. Писатель чувствует себя младшеклассником, он совершенно не умеет целоваться, но он так старается, он так хочет, чтобы Дантесу понравилось его целовать. ‎ ‎А пьяному графу нравится. Безумно нравиться целовать поэта. ‎ ‎ ‎ ‎Из шрамов красота не рождается. Так они думали. Но из их общей боли они нашли выход. Они были вместе. Они прикасались, и спокойствие становилось им спутником. ‎ ‎Как долго это должно было продолжаться? Недолго. ‎ ‎У человечества были свои планы. Авенджеры были созданы, чтобы страдать. И в Халдее это превращалось в мучение, если наблюдать за другими слугами, которым было не в тягость пребывать в этом месте. ‎ ‎Эдмонд оглядывается назад и желает только одного: уткнуться в плечо Андерсена. В этом Кастере поместилось всë то, чему ему не хватало ни в прошлой жизни, ни в этом существовании, — спокойствие, умиротворение и желанная запретная нежность. ‎ ‎В Гансе можно было найти смысл, которого ему так не хватало. И он его обнаружил, поймал и не захотел никому отдавать. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎— Андерсен, — он произносит это шëпотом, и писатель вглядывается в янтарные очи. ‎ ‎— Как сильно ты желаешь избавиться от своих шрамов? — спрашивает он и тоже всматривается в умиротворëнное лицо Кастера. ‎ ‎— Избавившись от шрамов, я вероятно лишусь этого тела и ещë кое-чего. . . важного и нужного, — он отводит взгляд. ‎ ‎— Но нам нужно чем-то платить, чтобы лишиться своих шрамов, — Эдмонд поджимает губы и почему-то хочет надеяться, что под «кое-чем» Ганс имеет в виду его. ‎ ‎— Я не был особо счастлив при прошлой жизни. Точно ли возможно обрести желанный и нужный покой, лишившись шрамов? — писатель всë же решается посмотреть в глаза Авенджеру, и тот замирает, чувствуя лëгкую дрожь. ‎ ‎Они не знают. Не знают, что получат, лишившись того, что имеют. Но что они имеют? Есть ли что-то, за что они должны держаться? Или кто-то?  ‎ ‎— Но разве мы, — светловолосого перебивают, хватая за щëки, и он, зачарованный стеклянными сапфировыми глазами, замирает, боясь дышать, боясь спугнуть этот момент. ‎ ‎— Дантес, не сбегай в тень. Останься здесь, останься со мной. Мы ведь можем заглушить боль друг друга? — его голос дрожит, и у Эдмонда подступают слëзы и ком в горле. ‎ ‎— Но ведь человечество, — но он вздрагивает, и его слова не имеют веса, они исчезают на кончике языка. ‎ ‎— Мне плевать на человечество! Но мне не плевать на тебя. Что, — он всхлипывает, и сердце Дантеса мгновенно пробивает удар, это по-новому больно, — Что получишь ты? Чего хочешь ты? Чего ты хочешь? ‎ ‎Эдмонд вздыхает, дрожа, и глубоко из его лëгких выходит громко и горестно вместе с этой новой болью. Он видит невооружённым глазом, сейчас по щекам Андерсена стекают слёзы из-за него. ‎ ‎Ганс не хочет отпускать его. Он нужен ему. Они нужны друг другу. ‎ ‎— Андерсен, — произносит он с дрожью, зовя его, чтобы убедиться, что этот драгоценный Кастер всë ещë здесь, всë ещë с ним. ‎ ‎Это реально. Это ни сон, ни сингулярность. Они реальны. ‎ ‎И писатель хватается за него, чувствуя, как слëзы Авенджера мочат его рубашку. ‎ ‎Дантес чувствует его всем своим естеством и хочет сойти с ума. Боже, он зависим, страшно зависим. Не такой должна быть любовь. Поэта нужно любить нежно и аккуратно. Умеет ли так Граф Монте-кристо? Умеет ли так Эдмонд Дантес?  ‎ ‎Граф тяжело вздыхает, чувствуя, как этот ком мешает ему дышать, и он готов рыдать навзрыд. Но Ганс видит его слабость и не уходит. Он останется здесь с ним. Он не оставит его в этой тюрьме. ‎ ‎И Эдмонд тоже не хочет его оставлять. ‎ ‎ ‎Они отстраняются почти в спешке, но сейчас им плевать, если кто-то увидит их в уголке библиотеки. Дантес впивается в его губы крепким горьким поцелуем и желает запомнить всë. Он хочет запомнить Ганса Андерсена. Чтобы однажды найти его вновь. ‎ ‎И писатель всхлипывает, целуя в ответ, обвивая чужую шею, пока Авенджер сжимает его талию. Они отстраняются, и Кастер смеет коснуться щеки Монте-Кристо. Нет, это Эдмонд Дантес перед ним. Ганс стирает его слëзы и желает забрать всю его боль. ‎ ‎— Андерсен. . . Под кое-чем важным и дорогим. . . С тем, с чем ты не готов расставаться. Под этим ты имел в виду меня? — светловолосый не узнает свой голос, он не должен звучать так, он не должен спрашивать такое, но ему не верится. ‎ ‎Не верится, что кто-то готов сохранить свои шрамы, свою боль, если это единственный способ связаться с ним, с Эдмондом. ‎ ‎— Да, Дантес, я имел в виду тебя. Я не хочу бросать тебя, я хочу, чтобы ты знал, что ты можешь вернуться ко мне, — Ганс шмыгает и утыкается в крепкое плечо Авенджера. ‎ ‎ ‎В Гансе Андерсене он действительно нашёл всë то, что когда-либо искал. Это тот, кто ему действительно нужен был. ‎ ‎ ‎ ‎Но он ушёл. Он должен был уйти. Авенджеры — те, кто не должны идти плечом к плечу с мастером. Если Гудако хочет спасти человечество, ей просто было необходимо избавиться от данного класса, чтобы не копаться в крови, ненависти и мести. ‎ ‎ ‎Граф Монте-Кристо щурится, замечая Андерсена. Это что-то потустороннее, что он не должен чувствовать. Кастер складывает руки на груди, изучая так, словно знает толк в этом Авенджере. И благородное создание в дорогих роскошных одеждах задирает голову, не желая наблюдать за этим. ‎ ‎— Хотите сбежать в тень? — угадывает Ганс. ‎ ‎— Несомненно. Скажи, Кастер, почему ты разглядываешь меня так, словно имеешь на это право? — нос графа по-кошачьи хмурится. ‎ ‎— Потому что Эдмонд Дантес позволил мне, — и на губах поэта появляется глупая, даже коварная улыбка. ‎ ‎Монте-Кристо напрягется так, словно его застали врасплох. Это странно и необычно. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎Эдмонд ведёт Андерсена сквозь темноту в самый ад, чтобы он смог увидеть истинное ядро Авенджера. Да, неудивительно, что ядро бывшего мореплавателя находится глубоко в тюрьме. Это то место, где в последний раз был настоящий Эдмонд Дантес. ‎ ‎В этом сне форма Ганса исказилась, стала больше и мужественее. С чем это связано, они не поняли. И даже Дантес на секунду опешил, но он, конечно, без сомнений узнает своего возлюбленного по родинке у левого глаза. ‎ ‎— Скажи, это действительно необходимо? — голос Андерсена неуверенный, он чешет шею и волнуется.  ‎ ‎— К сожалению. Если Гудако хочет достигнуть своей цели, то мы, Авенджеры не должны мешаться под ногами, понимаешь? ‎ ‎— Понимаю, просто, — Ганс останавливается и опускает взгляд, пряча его в темноте. ‎ ‎Он совершенно не ожидает поцелуя мягкого и нежного. Эдмонд здесь перед ним, настоящий и реальный, их формы встречаются и могут соприкасаться. Писатель касается и обвивает чужую шею, целуя в ответ. ‎ ‎Ганс мычит тогда, когда его спина встречается со стеной и когда от него отстраняются. Он видит перед собой только Дантеса с грустными глазами, с отведëнными взглядом и с холодными щеками. Он такой настоящий на этом тëмном пути к своему ядру души. ‎ ‎Чем ближе к нему, тем реальнее его возлюбленный. ‎ ‎Андерсен не стесняется коснуться шеи, огладить еë и спуститься к основанию. Граф кусает губы, всматриваясь в черты своего возлюбленного. Только благодаря этим касаниям, он всë ещë не сошёл с ума. И он ластится к этим рукам. Он ведь так слаб к этому. Он так слаб к Гансу Андерсену. ‎ ‎Но Эдмонд всë равно опешивает, когда чувствует мягкие губы на своей щеке. Поэт отстраняется медленно и нехотя, а после вновь целует, но уже в губы, так же нежно и чуть весомо. Светловолосый чувствует, как что-то в животе переворачивается от этих поцелуев. А ещë становится невероятно тепло в таком холодном месте. ‎ ‎Дантес не может этому противиться, он так сильно хочет касаться. Безумно хочет. Он целует в подбородок и его поцелуи опускается к шее. Ганс на такое тихо обеспокоенно мычит, ведь совсем такого не ожидает. ‎ ‎Но поцелуи Эдмонда мягкие, они пробуют желанную сладость возлюбленного, и Авенджер понимает, что сходит с ума. Ему становится мало. Он целится в основание и сминает нежную кожу, желая запомнить каждую частичку, каждый сантиметр. ‎ ‎— Ох, Дантес, — на выдохе зовёт Кастер, сжимая крепкие плечи, сгорая между холодным графом и стенкой. ‎ ‎Что-то внутри ему шепчет о том, что он желает большего. Он так хочет узнать Эдмонда. Это их единственный шанс дотянуться до звёзд, так пусть к ним опустится небо, чтобы они смогли дотянуться до необходимого тепла. ‎ ‎Граф отстряется и вновь возвращается к желанным губам, целуя так, словно он голодный зверь, но писатель стремится ближе к нему и вздыхает тяжело тогда, когда его чуть прикусывают, сминая губы. Он цепляется за крепкие плечи, чтобы не потеряться во множествах далеко и близко. ‎ ‎Он хочет быть ближе. ‎ ‎Дантес отстраняется лишь на долю секунды, облизывает губы и наклоняет чужую щеку, чтобы взять больше. Ганс слушается, с удовольствием подчиняется и раскрывает рот, чтобы его исследовали вдоль и поперёк. ‎ ‎Он хочет быть таким. Изученным Эдмондом. ‎ ‎Это его желание. ‎ ‎ ‎— Дантес, — зовёт он тихо и разгорячëнно, сжимая губы и чувствуя, как сильно пылают его уши и шея. ‎ ‎А граф не останавливается, он продолжает изучать шею, прикусывая косточку ключицы, на что Ганс спискивает и чувствует, как внутри него всë горит в ожидании большего. Эдмонд прикусывает мочку ушка, проникая под рубашку, и голос Андерсена срывается в сладостном стоне. ‎ ‎Он тут же закрывает ладонями рот, он не ожидал, что настолько ярко отреагирует на такое. Это странно. Он чувствует жар графа, его щёки покраснели. Это от желания близости или от чего это? Ганс хочет знать... ‎ ‎Он такой голодный сейчас, он так тоскует по касаниям, а потому при любой возможности поддаётся ближе, чтобы запомнить властные желанные руки Авенджера. ‎ ‎Андерсен прикасается к чужой шее, обвивая еë, наблюдая за растерянным на мгновение взглядом Дантеса. Но тот быстро берёт себя в руки и мягко усмехается. Вот только ладони Ганса опускаются ниже на крепкие плечи, а после вовсе оказываются на груди. И поэт опешивает. Даже сейчас, когда у него форма, почти как у Авенджера, граф всë равно чуть-чуть выше, так ещë и имеет телосложение покрепче. ‎ ‎Писатель тяжело вздыхает тогда, когда чувствует чужую ногу между своих, и утыкается в крепкое плечо. Он клянётся, если сейчас Эдмонд еë не уберëт, то он примет это как знак продолжить. ‎ ‎— Ты хочешь меня? — разгорячëнно шепчет у покрасневшего уха граф, спрашивая. ‎ ‎— Дантес, пожалуйста. Я безумно хочу тебя, — и он облизывает губы, тяжело дыша и чувствуя, как краснеет его шея от таких откровенных желаний. ‎ ‎— Блять, Андерсен, ну нельзя быть таким очаровательным до возбуждения, ты сводишь меня с ума, — Эдмонд трëтся об него первее и сжимает его талию, чтобы возлюбленный не сбежал из его рук. ‎ ‎— Может, тут где-нибудь есть кровать, — единственное глупое, что может сейчас из себя выдавить Ганс, пытаясь найти что-нибудь в кромешной тьме. ‎ ‎— Мы можем заняться этим и без кровати, — на секунду недоумевает граф, никак не ожидая таких слов. ‎ ‎— Это мой первый раз... ‎ ‎— В этой жизни?  ‎ ‎— Нет, вообще. Я умер девственником, Дантес, — напоминает поэт ему так, словно Авенджер должен знать это. ‎ ‎— Я просто, — Андерсен чувствует, как внутри него всё сгорает от сладостного волнения, — Я не устою на ногах, когда мы продолжим. ‎ ‎— Я могу взять тебя на руки, — успокаивает Эдмонд, мягко усмехаясь, а после решает продемонстрировать, как он это сделает. ‎ ‎Граф подхватывает того под бëдра и с лёгкостью приподнимает. Ганс теряется. Он понимает, что с меньшей формой его было легко поднять, но даже сейчас. Или просто Авенджер настолько сильный? ‎ ‎— Нет, подожди, стой. Это, конечно, круто. Но, может, этот сон обеспечит нам кровать и смазку, — бубнит Андерсен, не веря уже ни во что. ‎ ‎— И презервативы. То, по чему легко догадаться, чем будут заниматься люди, — Дантес хихикает, желая лицезреть столь очаровательное смущение. ‎ ‎— Зачем нам презервативы? Мы слуги, серванты. Я не забеременею, мы ничем не заразимся, так как мы не болеем, мы слуги, почти призраки, — и Ганс клянётся, он в миллисекунде от того, чтобы ударить этого чудика. ‎ ‎— Серванты справятся без презервативов, но только кровать им всë равно нужно подавать? — продолжает дразнить Эдмонд. ‎ ‎— Да прекрати, умоляю, — но вместо того, чтобы ударить, Андерсен похлопывает по чужому плечу, пытаясь намекнуть на то, что его нужно опустить. ‎ Да, он доверит Эдмонду Дантесу свою израненную душу, неверную и более похожую на него форму. Он готов следовать за своим графом в ночь и в глубь ада, если это важно для его возлюбленного, если это необходимо для них, то тогда Андерсен сделает всë, что в его силах. ‎ ‎ ‎Но перед ним другой Граф Монте-Кристо, не Дантес, которого он знал ранее. Эдмонд, которого он знает и любит, отправился познавать ад и изучать пучину отчаяния мастера. Это нормально. Нормально? ‎ ‎Как сильно читатели Дюма могли исказить графа? Но это всë ещë Эдмонд, просто скрывающийся за более толстым слоем этого нового образа. Он надел эту маску, чтобы ему не навредили, чтобы не было больно. ‎ ‎Но ему больно. ‎ ‎ ‎— Как сильно твои шрамы болят? — спрашивает поэт резко и неожиданно, когда их существование внезапно сталкивается в одной чëртовой комнате. ‎ ‎Внезапно ли? Андерсен всегда достаточно близко, но всё ещё слишком далеко. Здесь они одни, окружённые тишиной и множеством вопросов. Монте-Кристо долго изучает оценивающим взглядом, как бы соизмеряя все за и против. ‎ ‎— Это нормально, что у Авенджера болят шрамы, — тцокая, отвечает он и отводит взгляд. ‎ ‎— Прикасаясь к своему Дантесу, я мог заглушить его боль. Может, могу заглушить и твою? — Ганс не боится заглянуть в чужие рубиновые очи и уже через чëртово мгновение замечает недоверчивый взгляд. ‎ ‎У него вышло быстро заинтересовать Монте-Кристо, дело остаётся за малым. Андерсен нервно сглатывает, прочищая горло и протягивая руку Авенджеру. ‎ ‎Сейчас он должен сделать первый шаг. ‎ ‎Удастся ли ему вытащить из пучины отчаяния ещë одного бывшего мореплавателя?  ‎ ‎Может ли он пораниться о чужие шрамы. ‎ ‎За руку его всё-таки берут, но между ними тонкая ткань белоснежной перчатки. Боль Ганса не утихает, продолжает бушевать внутри. Нет, так не сработает, нужно кожей к коже. ‎ ‎— Боюсь, тебе придëтся снять это, — намекает Андерсен на то, чтобы граф снял перчатку. ‎ ‎Монте-Кристо совсем это не нравится, но он освобождает свою руку и прикасается к чужой ладони. И это странно. ‎ ‎В ушах не шумит, и что-то перестаёт ныть в груди. Что-то внутри погасает, и дышать становится гораздо легче. Плечи мгновенно расслабились, и дыхание нормализовалось. Спокойствие проникает внутрь и может поселиться там на короткий промежуток времени, пока они держатся за руки. ‎ ‎Граф всё ещё недоверчиво взглядывает, изучая расслабленное лицо писателя. ‎ ‎— Но как так получается? — не понимает Авенджер, его шрамы должны пытать и болеть, так почему этот глупый поэт может успокоить его боль. ‎ ‎— У меня тоже есть шрамы. Видимо, они как-то перекликаются, складываются вместе и заглушаются, — Ганс вздрагивает, словно осознание только что пришло к нему. ‎ ‎Истина близка. Ответ совсем рядом с ним. ‎ ‎— Писатель? — окликивает Монте-Кристо, чтобы найти взгляд сапфировых глаз. ‎ ‎И Андерсен взглядывает на него, хлопая ресницами. Графа пугает этот взор. Да, он постоянно говорил ждать и надеяться. Но сейчас на него смотрят, как на самую настоящую надежду. ‎ ‎— Твои шрамы... Их оставили читатели, неправильно поняв тебя, твою истину и сущность. Мои шрамы... Их оставил сам я, как автор, как тот, кто оставлял свою проекцию в истории, — его голос затихает, взор сапфировых глаз встречается с обеспокоенным взглядом Авенджера. ‎ ‎Он подбирает слова, пытаясь нащупать истину, что была между ними. В опасной близости они могли найти ответы на их вопросы. Внимательный истец должен перешагнуть через себя и произнести то, что крутилось у него на устах. ‎ ‎— Твои шрамы, пытаясь найти истину, пытаясь найти настоящего Эдмонда Дантеса, находят отклик в моих шрамах, которые были наполнены моей сущностью... Они знают, кем являюсь я, они могут видеть истинное я, и поэтому смогли закрыть потребность твоих шрамов, они помогли распознать настоящего тебя, твою истину и сущность, — он вновь замолкает, чтобы сглонуть застрявший ком. ‎ ‎— Мои шрамы тоже находят отклик в твоих... Мои шрамы зациклены на своей истине, их нанёс себе сам я, будучи автором, который заключал своë я в образе персонажей. Мои шрамы были не поняты другими, и твои шрамы тоже, и именно поэтому они смогли услышать истину друг друга... Может моим шрамам, которые были заключены в сущности моих персонажей требовали сложного персонажа, который сможет преодолеть далеко и близко... Так и твои шрамы смогли закрыть потребность моих шрамов, — он кусает губы, чувствуя, как предательски краснеют щëки. ‎ ‎Он чувствует, как начинает гореть под пристальным изучающим взглядом графа. Как в первый раз. ‎ ‎— Бреда наговорил, простите, — у Андерсена возникает желание сбежать, но он не должен, он тот, кто сделал первый шаг, он должен остаться здесь, пока это мгновение не закончилось. ‎ ‎— Подожди... О твоих шрамах, далеко и близко? Твои шрамы требовали чего? — граф тоже хочет потрогать истину писателя, а потому приближается, располагая Кастера к себе ещë ближе. ‎ ‎— Оххх, — тяжело вздыхает, пока сапфировые глаза бегают, в его личное пространство почти дышат, а руку продолжают ласково сжимать, — Мои шрамы были заключены в моих персонажах, в особенности в русалочке, которая жаждала любви. Но... Но, кхм, из-за того, что мои шрамы основаны на персонажах, созданными мною, они требовали такого же персонажа... ‎ ‎— Ваши шрамы тоже болят? — Монте-Кристо приподнимает бровь, в его голосе слышен интерес и желание узнать. ‎ ‎— Да. Но не болят тогда, когда мы прикасаемся к друг другу... ‎ ‎— Почему же ты отводишь взгляд? Посмотри на меня, — он не умоляет и не просит, он требует, почти приказывает. ‎ ‎И Андерсен подчиняется, по инерции сжимаясь под таким уверенным изучающим взглядом. Монте-Кристо изучает его только глазами, он не ведёт ладонями выше или ниже. Но всë равно чувство такое, будто его раздевают, чтобы осмотреть его шрамы, узнать его истину и сущность. ‎ ‎— Писатель, — зовёт Авенджер в роскошных одеждах, но его мгновенно перебивают. ‎ ‎— Я Андерсен. Ганс Андерсен. Зови меня так, — негодует Кастер, чувствуя, как смущение в нём нарастает, а шея и уши пылают. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎— Если, чтобы достичь тебя, мне нужно пройти Антарктиду босыми ногами, то я пройду. Я достигну тебя, только жди. ‎ ‎— Жди и надейся?  ‎ ‎— Жди и надейся, Дантес, — произносит Ганс с мягкой нежной улыбкой. ‎ ‎ ‎Авенджер еë помнит. Авенджер помнит своего очаровательного поэта с сапфировыми глазами. Он помнит его родинки, помнит его истину и сущность. И хранит их глубоко в сердце, как самое ценное и дорогое, как то, что нельзя забыть. ‎ ‎Но он здесь. Далеко и навечно. Вновь запертый. Вновь без Ганса Андерсена. Снова с болящими шрамами. ‎ ‎Он оглядывается. И взглядом никого здесь нет. Он тут один. ‎ ‎Дантес тяжело вздыхает, опускаясь на холодный снег. Вьюга заносит всё вокруг. Шрамы его ноют куда сильнее обычного. И он сжимает одежды, кусая губы. Может, тоска съест его? Может, он ошибся? ‎ ‎Было бы лучше остаться с Гансом. Эдмонд хочет уткнуться в его тёплое плечо и найти там всё то, чего ему так не хватает. ‎ ‎Но ведь они почти соулмейты. Быть может, Авенджер сможет связаться с ним через сон. ‎ ‎ ‎Жди и надейся, Эдмонд Дантес. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎Темно. Здесь холодно и темным темно. ‎ ‎В их общем сне было так всегда? Авенджер тяжело вздыхает и оглядывается, он надеется что-то рассмотреть. ‎ ‎— Дантес, — слышит он столь любимый голос и быстрые шаги, нет, это не просто шаг, к нему бегут. ‎ ‎Кастер обнимает его, и Эдмонд опускается на колени, загребая его в свои объятия. ‎ ‎— Андерсен... Андерсен, — бормочет он почти в бреду, он пытается нащупать форму своего возлюбленного, чтобы убедиться, что он реальный. ‎ ‎Они отстраняются, далеко не уходя друг от друга, взгляды их опечаленные пересекаются в одной единственной точке перед ними. И они не могут упустить этот момент. ‎ ‎Авенджер мгновенно впивается в желанные губы, и Ганс хватается за крепкие плечи. Дантес хочет навсегда запомнить его. ‎ ‎Возможно ли такое?  ‎ ‎Эдмонд не знает. Не знает и Кастер. ‎ ‎Но они продолжают целовать друг друга голодно, раскрывая рот шире. Андерсен уже тяжело дышит, цепляясь за Дантеса, он надеется, что не выпадет из этого совместного сна, где только одни они. ‎ ‎Они отстраняются, когда уже совсем нечем дышать. И Ганс не верит, что он настолько хорошо ощущает графа. ‎ ‎Но ведь это не неадолго. Их время иссякнет поутру, и они исчезнут. ‎ ‎ ‎— Хотя бы в этом сне мои шрамы не болят, — произносит Эдмонд и утыкается в чужое плечо. ‎ ‎Он хочет поспать на нём, как и раньше делал. Он хочет оставить всю нежность и ласку Андерсену, ведь больше никто этого не заслуживает. Он хочет быть с ним навсегда и навечно. ‎ ‎Вот его желание. ‎ ‎Вот его истинное желание, Ганс Андерсен. ‎ ‎Его истинное желание, это ты. ‎ ‎ ‎Кастер вздрагивает, просыпаясь, как от тревожного сна. Он всхлипывает, чувствуя слëзы на щеках. Но он замирает, уставши смотря на рукописи. Уснул за столом, как обычно, ничего нового. ‎ ‎Но теперь, когда взгляд его сфокусировался, он может рассмотреть слова, что были написаны не его почерком. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎     Мой дорогой Ганс Андерсен, сейчас тебе важно не отпускать руки. Я сожалею... Бесконечно сожалею, что обстоятельства пошли против нас. Тут нет твоей вины, это лишь моя вина и моя ответственность. Мне бесконечно стыдно перед тобой, ведь я оставил тебя. Я оставил тебя одного с болящими шрамами. Прошу, прости меня. . . ‎ ‎     Тут холодно. Без тебя ужасно холодно. Но это то, через что должен пройти каждый Авенджер... ‎ ‎ ‎Андерсену становится тяжело дышать. Он резко хватается за больные виски и готов взвыть. ‎ ‎Но ведь Эдмонд Дантес уже прошёл в прошлой жизни ужас заточения и одиночества. Так почему... Почему он не имеет право на счастье в этой жизни, которая больше напоминает бесполезное существование? ‎ ‎ ‎                                   Я не знаю. Не знаю есть ли шанс, вновь встретиться с тобой. Но я буду продолжать свои попытки. Мы всегда можем встретиться во снах. Я понимаю, что это не совсем то, что нам нужно. Но мне кажется... Это лучше, чем ничего? Быть может, однажды мы будем призваны в одну сингулярность, в которой сможем встретиться. ‎ ‎     Скажи, мой милый Андерсен. Как ты думаешь, у нас есть возможность встретиться в следующей жизни? Можем ли мы, глупые существа, иметь ещë один шанс на существование. . . Счастливое существование. Может, в другой жизни мы счастливы?  ‎ ‎ ‎ ‎ ‎— Но я хотел в этой, — Ганс чувствует, как по его щекам стекают слёзы, он всхлипывает, надеясь, всë ещë держать это в себе. ‎ ‎Эта тоска должна остаться с ним. Он ведь умеет скучать тихо и незаметно. ‎ ‎ ‎ ‎ ‎     Мой милый Андерсен, я бесконечно люблю тебя. И я скучаю. Я безумно скучаю. Прости меня. Прошу, сумей меня простить. Но сейчас мы должны плыть дальше по течению. Я сделаю всё возможное, чтобы вновь оказаться в твоих объятиях. Мне тоже ужасно тоскливо без тебя. Без тебя до безумного больно. Я люблю тебя. Я понял слишком поздно, насколько сильно люблю тебя. ‎ ‎     Дантес Альтер... Ты держал его за руку. Ты объяснил ему смысл и истину, почему наши шрамы не болят, когда мы вместе. Это дошло и до меня. Конечно, дошло, оно должно было дойти до меня. Если честно, я даже немного завидую. Я слишком мало держал твою руку перед уходом. И целовал мало, ужасно мало. Пожалуйста, как я вернусь, напомни мне тебя поцеловать. Я хочу тебя поцеловать. Безумно хочу. ‎ ‎     Андерсен. . . Мой милый Ганс, я бесконечно люблю тебя. Я найду тебя. Мы найдём друг друга. Прошу верь мне. Я рядом с тобой, держу тебя за руку. Прошу, мой любимый Ганс Андерсен, жди и надейся. ‎ ‎ ‎Кастер замечает на своей левой руке. . . На безымянном пальце серебряное кольцо. И Ганс с лëгким румянцем и с глазами, полных слёз, верит своему возлюбленному. Поэт готов пройти бесконечно долгий путь, если это значит, добраться до Эдмонда Дантеса. ‎ ‎ ‎Поэтому Ганс Андерсен будет ждать и надеяться. ‎ ‎Ждать Эдмонда Дантеса и надеяться на встречу с ним. ‎