Апрельский дождик.

1992-й год. Апрель месяц, греющий кого угодно, только не Таню. Апрель в этом году выдался гораздо теплее обычного. Нет ни синего инея на тонких проводах, высоко протянутых над мирно гудящим городом, ни тающего снега в старом парке. Вдали не осталось и следа от белеющей пороши, шумят лишь гулкие и мутные ливни, за серой пеленой и, стремящимися к низу, острыми каплями которых не видно практически ничего. Еще и с электричеством какие-то неполадки. Не горит свет желтоватым огнем ни в одном окошке. Одна только кромешная тьма и вечная серость, которой не видно конца. Качаются кроны уже позеленевших деревьев. Тонкие ветви без всякого сопротивления прогибаются под безжалостным напором сильного ветра. Гулко воет с правого угла водосточная труба. Картина по истине скверная и на улицу идти нет ни малейшего желания. Таня угрюмо смотрит на все это, несколько ежась и расправляя невидимые складки на легкой красной рубашке. Потирает пальцами вторую голую руку,верх которой скрывает свободный короткий рукав. Хмурится и думает, что, однако, дождь она все таки любит. Но теплый, который идет с самого начала июля. Когда от земли исходит невероятный летний жар, стоящий в спертом воздухе и перекрывающий сбитое дыхание. В такие, увы, редкие деньки даже пахнет по особенному. В городе – чем-то непонятно-сладким и цветущим, а ближе к участкам частных домов голову кружит запах свежего шашлыка и спелой, наливной земляники. Отчасти вспоминается детство, когда её отвозили в Студёно-Ивановку на три месяца к ряду. Глаза неторопливо исследуют едва заметный пейзаж за малость запотевшим стеклом. Виднеется край вешалов с облупившейся краской и толстые бельевые веревки, практически полностью скрытые под цветастой тканью. Это бабушка соседская, что явно прогноз погоды по РТР-у не посмотрела, повесила еще с утра. Жаль, что промокло все насквозь, но хоть под собственной тяжестью не улетит. На старом столе с какой-то невзрачной скатертью стоит длинная свеча, от которой исходит легкое тепло. В её свете скатерть отдает в какой-то серо-фиолетовый оттенок. Иванова ерзает на деревянной табуретке с тонкими ножками. Шум дождя немного убаюкивает, но полностью расслабится она не может. Только на секунду глаза прикроет, тут же видит лицо. Зазвездившееся и в последнее время даже обнаглевшее, как с явным негодованием отзывается о нём Саша. Карие глаза в привычной манере прищуриваются, а уголки тонких накрашенных губ изгибаются в полуулыбке. И совсем не хочет Таня её видеть, но сознание, как по закону подлости, играет с точностью, да наоборот, показывая картинку еще ярче. Танька подпирает рукой тяжелую голову. Решает отвести взгляд, помечтать о чем-нибудь и просто отвлечься, всеми силами стараясь вновь не опускаться в этот мрак, нещадно колющий израненную душу. И вновь вспоминает те дни, последние дни прошлого состава, когда он был еще целым. Иванова хорошо помнит, насколько напряженная тогда царила обстановка. Она неприятно скручивалась где-то в верхней области живота и создавала горький ком в горле. Лена всегда была какой-то..не такой. Словно не от мира сего. Но этим, собственно, и притягивала. И Танька помнит её рассказы о Стинге, о разных композиторах и прелестях классической музыки. Она толком ничего не понимала, но ласково улыбалась от одного только времяпровождения в компании Апиной. Помнит темные упоительные вечера под какие-то старые пластинки, собственные своеобразные крестины в восемнадцать лет. Ленка тогда так всполошилась на очередных гастролях, узнав, что Татьяна не крещеная. Схватила её за руку и потащила в ближайшую церковь. Чудная. Любимая. Тогда еще вызывающая приятную лёгкую дрожь где-то под выступающими рёбрами. С трепетом откликаются в душе лакомые моменты после концертов. Тогда Тане казалось, что Лена была более естественной. С заметной испариной на раскрасневшемся лице она сидела на ступеньках и курила одну за одной, смеясь над байками Ивановой. И Татьяна знала, что группа являлась для Апиной отчасти лишь доходом. Во всяком случае заработки с концертов она не редко ставила во главу угла. И тем не менее, Иванова верила, что так будет всегда. Но, по крайней мере, продлится куда- дольше, чем оказалось. И если Ленка все таки решит уйти, то Таня точно успеет к этому хорошо подготовиться. Вновь вспоминает бесконечные рассказы про Иратова, которые тогда за считанные секунды успевали длиннющими иглами впиваться куда-то под кожу. Вспоминает как не ела, не спала. Тогда-то бездонные глаза совсем провалились и пришлось распрощаться со своей длинной, толстой косой. И все так же стоит эта ухмылка перед её глазами. Апина расфуфыренная, только что из столичного бутика. Взгляд её холоден, колок и надменен. Смотрит на всех вокруг с высока, как на низкосортный фабричный брак. Зажмуривает глаза, отводя голову в сторону. Непослушная длинная челка падает на глаза и Таня тут же небрежно заправляет её за ухо, хмуря брови. Едва прикусывает свою бледную губу. Резко встает, словно таким образом вся эта дурь из головы улетучится. Медленно подходит к старой газовой плите. Вторая конфорка уже давно не работает, хотя поначалу просто изредка заедала. Еле заметный запах гари немного неприятно бьет в нос. Разгорается синее тлеющее пламя. Невероятно родное и согревающее душу как никогда. Ставит чайник. В тусклом свете точно не скажешь, какого именно он цвета. То ли красный, то ли какой-то ярко-рыжий, цвета костра на привале. Хорошо заметны лишь крупные белые горошины незамысловатого узора. Это Светкин. Она из дома привезла. Татьяна скрещивает руки под грудью, несколько сутулясь. Вслушивается в тихий гул газовой плиты. Тут в дверном проеме показывается Кашина. Зелёно-горчишный цвет её свитера слегка подчеркивает усталость на лице. Старается не смотреть пристально, дабы Танька не почувствовала её присутствия. Кухня мрачнеет куда сильнее, чем любое другое помещение в этой достаточно просторной квартире, отчасти из-за состояния Тани. Кажется что весь тусклый и совсем небольшой свет скапливается на грустных зеленых глазах, что кажутся темнее привычного, и бледном лице, которое отдает в болезненную синеву. Тонкие руки слабо овивают хрупкое тело, прикрытое свободно болтающейся рубашкой, крупные пуговицы которой слегка поблескивают. Кашина уже успела привыкнуть к вечным скачкам Танькиного настроения. Она постепенно открыла её для себя как маленькую шкатулку, в которой был невероятный ворох чувств. Знала все её секреты, помнила все до единой истории из детства. И, естественно, была в курсе всех самых болезненных для нее тем. По одной лишь позе или взгляду могла понять, что именно случилось и чем себя Иванова накрутила вновь. Внезапно Таня оборачивается. По сознанию Светланы проходит ощущение, будто её с чем-то застали врасплох. Глаза сначала бегают туда-сюда, немного колеблясь, а после мягко опускаются вниз. Она ничего не говорит и ни о чем не спрашивает, чему Татьяна невероятно благодарна. Тихо подходит ближе и нежно прижимает Иванову к себе, ощущая слабоватый холод и дрожь её ватного, но напряженного где-то внутри тела. –Вспоминается всякое просто.. прости. - тихо и несколько отчужденно говорит Таня. –Не говори ерунды. - успокаивающим тоном говорит Света. Горечь обстановки, что была чернее тучи и тяжелее свинцовой пурги, постепенно отступает и разряжается. На сердце становится спокойно, тепло и все вокруг словно вновь приобретает цвет. Громко и непринужденно свистит чайник. Этот звон – часть родного дома, говорящий об откликающемся в душе разговоре по душам или просто непримечательной посиделке, бессмысленной болтовне и искреннем смехе, что, порой, может сказать намного больше, чем кажется на первый взгляд. Свечка догорает до половины. Чай разливается по животу, отдавая жаром в самую середину груди. Танька уже легко улыбается, явно смакуя напиток. Ей кажется, будто бы он как по какому-то механизму становится вкуснее и насыщеннее в компании Светы.

***

–Давай еще посидим. Мне спать совсем не хочется. - размеренно говорит Светка. –Давай..че уж.. - хмыкает Таня, слегка поднимая плечи, – торопиться-то некуда. И апрельский дождик по-прежнему льет, безудержно капая и стуча в стекло. Но уже не нагоняет тоску, лишь отдает чем-то приятным, растворяясь в небольшом помещении уютной кухни и полностью обволакивая его, ощущаемой на сердце, лакомой дымкой.