Obeying Gravity

Том 23 « Мой дорогой Чуя… Какого чёрта? Я сослал твою неявку на опоздание. Когда ты был младше, у тебя была такая дурная привычка: опаздывать минут на пять. Почему-то только ко мне. Пусть ты пока меня и не знаешь… Но я считаю год — это уже слишком.» « Коротышка, в этот раз твои ноги ещё короче? Почему ты так долго идёшь?» « Я потратил всё свободное время, чтобы облазить каждую заброшку в городе. Прочесал трущобы раз десять. Теперь я там ориентируюсь так же хорошо, как и ты. Мы должны столкнуться там. Это было бы натурально.» «Торговые автоматы, уличные гонки, парки. Тебя нигде нет. Почему?» « Я знаю! Решил использовать элемент неожиданности? А ты стал хитрее, мой главный соперник! Хо-хо, неужто в этом мире у тебя мозгов прибавилось? Но до моего уровня тебе — как до моего роста, не до-бра-ться! » « Мы должны встретиться в пятнадцать. Это — аксиома. Так было с нами. Так было с другими нами, о которых ты не знаешь. Значит, так будет в каждом мире. Ты — не я. Тебе не обмануть ход событий.» « Ты… меня избегаешь? Нет. Ты никогда не бежал. Ни в одной из вселенных. Бесстрашность — это часть тебя. Часть, которая меня всегда восхищала. Но ты об этом не узнаешь.» « Нам уже давно по шестнадцать. Лучше поздно, чем никогда, верно?» « ПРОСТО ВВОРВИСЬ В МОЮ ЖИЗНЬ СБИВАЯ С НОГ! КАК СДЕЛАЛ ЭТО В ПРОШЛЫЙ РАЗ!!!» « Я проверил списки учеников в Йокогаме. На это ушли все зимние каникулы. Меня поймали и отругали. Почему твоего имени нет ни в одной?» « Это из-за того, что я называл тебя слизняком? Я больше так не буду. Хотя теперь это прозвище тебе действительно подходит.»

***

Зима в этом году выдалась невероятно холодной. На Новый год они всей семьёй решили традиционно пойти в храм. Акихито привёз с собой не только новый дневник для Осаму, но и новость для всей семьи: Он собирается жениться. В приподнятом настроении каждый молился о чём-то своём. Акихито, наверняка, о том, чтобы свадьба прошла успешно, отец — чтобы все были здоровы и бизнес процветал, Ояма — Дазай не удивится, если о том, чтобы он исчез куда подальше. — И что ты загадываешь, маленький монстр? – Ояма в своём бежевом кимоно с розовыми цветами сакуры тцыкает, когда на руку падает первый снег, и достаёт тёплый шарф. Дазай прижимает к себе исписанную деревянную табличку с желанием, пока мачеха укутывает его тёмно-красным шарфом под стать его кимоно. — Неважно. – Он отвечает приглушённо, выдыхая облачко пара. Брови Оямы удивлённо подпрыгивают. Чего это с ним? В последние недели он и правда изменился: не язвит, не капризничает, появились мешки под глазами, Ояма всё чаще замечала в мусорке окровавленные бинты. Стоя здесь под снегом и держа дощечку двумя руками, он выглядел совсем маленьким, даже отчаявшимся ребёнком. — Мы будем возле колоколов. – Мачеха слегка сжимает его плечо. Потом, будто опомнившись, брезгливо убирает ладонь. Дазай молча кивает. Смотрит на написанное желание. Перечитывает несколько раз. Как же это глупо. Вешает табличку на стенку. Складывает руки в молитве и прикрывает глаза. Может, боги его услышат. Раньше один из них выслушивал постоянно. Оглох, должно быть. Холодный порыв ветра бьёт в лицо, заставляет дощечки стучать друг о друга. Дазай, морщась, огораживается рукавом и отворачивается. Сквозь полузакрытые веки боковым зрением улавливает мелькнувшую среди приходящих… рыжую макушку. Неужели? Осаму вдыхает настолько резко, что морозный декабрьский воздух обжигает лёгкие. Он закашливается, а парень скрывается в толпе. «Нет!» Дазай срывается с места. Гэта цокают по мощёной камнем дорожке. Протискивается сквозь людей. Господи, почему их так много. Где он подевался? Твою мать, с его ростом потеряться в толпе проще простого, хотя у него никогда не получалось. Осаму в панике вертит головой. Ну же! Госпожа удача, в кои-то веки, ему улыбается. Рыжие волосы светятся, как маяк, когда на них падает свет от фонаря. Их обладатель немного отдалился от остальных, свернув в бок и будто кого-то ища. Дазай бежит. Осталось несколько метров. Он хватается за предплечье в голубом хаори. Человек вздрогнув, оборачивается. Сердце обрывается, как переспелый виноград, разбиваясь об землю в неприглядную кашу. Лицо заливает краской. — И-извините… – Пальцы обессиленно разжимают ткань. Рука падает. Перед ним обычный незнакомый мальчик. Школьник, возможно, старшеклассник. Он смотрит ещё несколько мгновений. Испугавшись, что его вот так вот схватили ни с того, ни с сего, не сразу отреагировал на Дазая. Пролепетал что-то вроде «Ничего страшного.» и убежал к компании таких же подростков, ожидающих его у входа. Осаму перепутал... Хотя раньше он узнавал его по биению сердца и громкостью шагов. Дазай поднимает глаза к небу. «Это было жестоко.» Том 24 « Мне кажется, я схожу с ума. В Йокогаме, оказывается, очень много рыжих. Я как собака, реагирую на каждого. Это никогда не ты. Я не люблю собак.» « Вчера, когда я уснул на уроке, мне приснилось, что я в мафии уснул за столом босса и ты пытаешься меня разбудить. Это было очень реалистично. Я даже на секунду поверил. Оказалось, одноклассники просто пытались до меня докричаться, пока учитель тряс меня за плечо.» « Ты ведь существуешь? Да? Знаю, это глупый вопрос. Мой Мир не мог бы существовать без тебя.» « Где ты?» « Мне почти семнадцать!!! ПОЧЕМУ МЫ ДО СИХ ПОР НЕ ВСТРЕТИЛИСЬ?!?!!?!?!!» «ГДЕ ТЕБЯ БЛЯДЬ НОСИТ.» «НЕ ЗАБЫВАЙ ЧТО ТЫ МОЙ ПЁС» «Тебе, как всегда, законы не писаны, решил пойти против судьбы, да, ЧУЯ!?»

«…»

«…»

«…»

« мне страшно»

***

— Дазай! Э-эй! – Йосано треплет его за школьный пиджак. — М? — Слушай, тебе бы кровь на анализы сдать. Витаминов попить. – Она, правда, беспокоится. Это уже не смешно. Дазай выглядит, как живой труп. И эти появившиеся на запястьях повязки… — Если я буду тратить время на такие ненужные вещи, когда же мне уничтожать нервные клетки Куникиды? – Дазай лежит на парте, отвечает вяло, даже не открывая глаза. — Ах ты! – Куникида, стоявший неподалёку, весь распушился, как петух, готовый накинуться на одноклассника. Но Йосано быстро остановила его одним мановением руки. — Дазай, может, к медсестре? Мне кажется, у тебя температура. – Йосано тянется к его лбу. — Не касайся меня. – Голос у Дазая предупреждающий. Акико останавливается буквально в миллиметре. Ха? Да как он с ней разговаривает!? Она совсем не нежно лепит свою ладонь ко лбу Дазая. Тот ошарашенно вытаращился на неё, открыв рот. — Температуры нет. Но с тобой явно что-то происходит. — Я… — Живот болит? Голова? Горло? Я могу дать таблетки. — Они могут отправить меня на тот свет? – Дазай смотрит щенячьими глазками, и Йосано ощущает себя хозяйкой, держащей в руках вкусняшку, которую любимому питомцу нельзя. — Да, но я тебе в таком количестве не дам. — Тогда не надо. — Ранпо, что с ним? – Она сдаётся. — Затрудняюсь ответить! — Ну-ну, вы все так обо мне заботитесь, как мило! Ха-ха-ха! Лучше бы так волновались по поводу контрольной. — Какой контрольной? – Йосано начинает лихорадочно перебирать в памяти все предметы. — Которая у нас через две минуты по теме, которую Куникида-кун целую перемену повторяет в своей жутко зубрёжной манере. — Твою мать!

***

Липпманн всегда пользовался популярностью у других. Ещё до того как научиться ходить, он позировал перед камерой. Модельные агентства были от него в восторге. Его никогда не буллили, как это бывает с большинством красивых людей. Ему не завидовали, его любили. Абсолютно все. Может, от того, что его красота была правильной? Эталонной. Белая кожа, светлые волосы, серые, почти прозрачные глаза. Он как никто вписывался в родном Париже с его старинной архитектурой. В детстве ему даже казалось, что этот город был построен лишь для того, чтобы быть фоном для его фотографий. Липпманн смотрел на драгоценности Лувра и считал их сородичами. Он вполне мог бы затесаться в их ряды и украшать дворцы. Но боялся их затмить. Это было бы нечестно и по отношению к изделиям, и по отношению к мастерам. Ему делали скидки в магазинах просто так, подсказывали на уроках, пропускали без очередей. Вокруг него всегда было много поклонников. Ему не надо было стараться в учёбе, оценки появлялись сами буквально за хорошенькие глазки. Ему это нравилось. Но Липпман не был идиотом. Он понимал, его красота — это всё, что у него есть. У него были фанаты, а не друзья. Он мог часами завлекать публику, но не рассказать хотя бы одну забавную историю. Его жизнь была похожа на музей, а он в ней величайший экспонат, на который все приходят посмотреть. Лишь неизменно лежит за стеклом годами, не слыша всех тех окружающих его обезьян, что пищат в восхищении от одного факта его существования. Кроме красоты в нём ничего нет. Он — пустышка. И Липпманн делал всё, чтобы не сойти с пьедестала. Он следил за модой, наносил макияж, подшивал и без того хорошо сидящую на нём одежду, чтобы выглядеть не «отлично», а «восхитительно». Неизменная мягкая улыбка на лице, которая так нравится людям. Даже стрижка «унисекс», чтобы охватить аудиторию побольше. Он идеален, он должен нравиться всем. Впервые он испугался за своё место в социуме год назад, когда среди новеньких старшеклассников увидел его — Накахару Чую. Если себя он отождествлял с превосходной античной статуей, сделанной руками величайшего скульптора, вроде Пигмалиона: белой, без единого изъяна. То Чуя был буйным садом, или даже джунглями. Его красота была дикой. Азиатские гены необычайно красиво переплелись с европейскими. Каким-то чудом он сочетал в себе несочетаемое. Японец со светло-рыжими волосами, имеющий карамельного цвета глаза в обрамлении тонких ресниц, острые черты лица и милые веснушки. Он притягивал к себе взгляд, и от него было невозможно оторваться. Закон природы гласит: чем ярче существо, тем оно опаснее. Липпманн был в ужасе. Следующие недели он, затаив дыхание, ждал кончины своей популярности. Он не мог придумать решительно ничего, что помогло бы ему перетянуть внимание, ведь до этого момента, ровно как и всегда, он выкладывался на полную. Выше головы не прыгнешь. Но шло время, и… ничего не менялось? Он оставался школьной звездой. Всё было стабильно, будто ничего не произошло. Чуя, казалось, сам не горел желанием, чтобы его замечали: людей не сторонился, но отвечал односложно, друзей не было, на переменах в основном надевал большие наушники, делал домашку, читал или сидел в телефоне. Ладно, хрен с ним, не хочет привлекать внимание. Популярность не для всех. Но люди вокруг что, в глаза долбятся?! Это же как ночью не видеть пламени! Невозможно. Не заметит только слепой! Это от чего-то настолько возмутило Липпманна, что он начал пытаться сам обратить на него взоры остальных. Он проходил мимо него с толпой фанатов несколько раз на день, ненавязчиво останавливался недалеко от мальчишки, если кто-то хотел с ним о чём-то поговорить, спросить, признаться в любви и так далее. Но нет! Эти глупцы, как те невежды, что тупятся в экран телефона, игнорируя северное сияние. Они его не замечали! Просто как!?! Мало того, Чуя тоже никем не интересовался! И это не было одним из тех приёмов, когда Липпманна нарочно игнорировали, чтобы завлечь «поведением, к которому он не привык». Чуя на него смотрел. И спокойно отвечал, если тот останавливал и что-то спрашивал в коридоре. Просто ему было плевать. Он не общался с Липпманном, как с идолом или красивой вещью. Не пытался возвысить, оскорбить или унизить. Он говорил с ним на равных. Вот и всё. И Липпманну это очень нравилось. Он начал подходить всё чаще к этому нелюдимому мальчику. Просто потому, что хотел. — Чуя! – Липпманн поджидает его недалеко от класса, в котором только что закончилось занятие. На нём гранитного цвета рубашка, заправленная в светлые штаны и белый галстук. Выглядит как принц вырядившийся на званый ужин, но точно не в школу. Он обворожительно улыбается, наклоняясь к Чуе так, что болтается одна жемчужная серьга. Накахара клянётся, вокруг этого смазливого личика появляются розочки, как в каких-то старых сёдзе. Блядь, да он даже чувствует их запах! — Давай сниматься вместе! — Нет. – Никогда такого не было, и вот опять. — Давай ты снимешься один! — Нет. – Чуя повторяет это уже на автомате. Примерно каждый раз, когда они сталкиваются, происходит эта попытка вербовки. — Почему!? Ты можешь стать лицом какого-то известного бренда! – Липпманн загораживает проход. Чуя его совершенно не слушает! — Не хочу. – Он просто поднимает парня за талию, и отставляет в сторону, прочищая себе дорогу. — Твоё лицо должен увидеть весь мир! Я вижу прекрасное будущее индустрии моды с тобой в главной роли!

***

— Чего ты так вцепился в паренька? Ну красивый и красивый. Что с того? – Выкрашенный в белый, с тремя чёрными полосочками на боку парень увлечённо настраивал струны своего пианино. — Ты просто его не видел! Точно! Я вас познакомлю. Тебе надо прийти в школу! – Парень хлопает в ладоши. — А он точно того стоит? Я, после того как её закончил, не горю желанием возвращаться. – Пианисту признаться честно, на самом деле было интересно, о ком его друг жужжит уже месяц. Видеть Липпманна таким воодушевлённым было редкостью. А то, что он признал кого-то таким же красивым, как себя, это вообще из разряда невозможного. — Агх! Ты не понимаешь! Он не просто красивый, он генетическая аномалия. – Мечтательно тянет блондин. — Аномалия? — В хорошем смысле. Парень выиграл генетическую лотерею. Тебя должно было смутить как минимум то, что это светловолосый японец. — Так, он метис ведь. — Да, но тёмный цвет доминантный, тем более у азиатов. А он рыжий! Ещё и глаза светлые, пусть и карие. Мало того, у него азиатский тип кожи, при этом она белая и с веснушками! – Липпманн был в экстазе, он Чую уже со всех сторон рассмотрел. Но хотелось ведь это чудо ещё и задокументировать! — Я тебя не понимаю. — У азиатов плотная эластичная кожа, не склонная к высыпаниям и преждевременному старению, однако она имеет характерный желтоватый оттенок. — Разве они не все белые на видео и фотках? – Пианист заканчивает с настройкой и закрывает крышку инструмента. — Макияж и фотошоп. Поверь мне, я знаюсь. Так вот, о чём это я? А, да. Так вот. У нас, европейцев, четыре типа кожи. I и II фототипы — это светлая, тонкая, отчего более проблемная кожа. Пианист склоняет голову на бок. Липпманн в порыве эмоций иногда в такую энциклопедию превращается, что клавиши его мозга просто заедает. — У нас с тобой II фототип — Нордический. — Ладно. — Чуя же унаследовал по, как я предполагаю, шотландской или ирландской крови I фототип — Скандинавский. Молочно-белая, слегка розоватая кожа, даже веснушки остались. При этом сама структура кожи у него азиатская! Упругая, безпроблемная, и, судя по тому, что он ест и сколько занимается спортом, стареть он начнёт лет в шестьдесят, а то и позже! Ты понимаешь?! — Ты заглядывал парню в тарелку, и явно не раз нарушил личное пространство. – Утверждает Пианист. — Ты понял или нет? — У него необычная кожа, и он поздно постареет? — Рыжий цвет — рецесивный. Светлые глаза и кожа при условии, что у одного из родителей тёмные — тоже. Плюс веснушки, которые редко встречаются даже у европейцев. При этом выглядит он как японец, и забрал азиатские плюшки в виде чудо-кожи! Да если бы ему сантиметров двадцать в рост прибавить… Модельные агентства за него войной друг на друга пойдут. Ладно, ему пятнадцать, по идее ещё вырасти должен. А если нет, то есть куча вещей, которые он мог бы рекламировать! На камере рост не видно! Не обязательно ведь по подиуму ходить. — Липп. Он сам-то этого хочет? Липпманн нервно посмеиваясь заправляет прядь за ухо. — Ха… Нет? Он сегодня снова меня послал. Но я уверен, если я покажу ему, насколько он уникален, востребован, и сколько за это платят… Он согласиться! (Он не согласился.)

***

Когда Пианист увидел Чую впервые, ну, он ожидал другого. Из-за рассказов Липпа он представлял себе какое-то внеземное существо, которое мнит себя эдакой высшей расой, раз то и дело отказывал, не ведясь на личико Липпманна. В итоге это был обычный, слегка подзаебавшийся от выходок его друга, парень. Липпа, как только он их друг другу представил, куда-то уволокла мимо проходящая девчонка, которой он что-то отвечал с добрых минут двадцать. Повисла неловкая пауза. Хотя малец не выглядел зажато. Поняв, что его знакомый задерживается надолго, он просто включил музыку в наушниках. А Пианист узнал мелодию. Так завязался разговор о музыке, плавно перешёл к тому, что у Пианиста дома коллекция пластинок. Чуя ничего не сказал, но глаза у него так забавно загорелись, что Пианист предложил после того как из звезда освободиться, зайти к нему домой. Он, если честно, не понимал, отчего Липп так упорно хотел затащить пацана в свою индустрию. Пианист его там в упор не видел. Нарядить этого львёнка в тряпки и ставить в разные позы как куклу? Он скорее фотографов покусает. По крайней мере у Пианиста сложилось такое мнение. Что-то в этом парне и правда было, и дело вовсе не во внешности. Встречаться вечерами после занятий вошло в привычку. Липп после съёмок лежал у него на кровати и комментировал обложки музыкальных альбомов. Чуя, после тренировок, сидел и выбирал, какую пластинку поставить следующей, а потом оказалось, ещё имел силы на то, чтобы Пианист учил его игре на гитаре. Пианист предложил сначала фортепиано, но Чуя на него так глянул, что он, покачав головой, смирился с гитарой. Зелёный ещё, не понимает, что в пианино и струны, и молоточки, и клавиши… Полный набор! Пианисту же, после музыкального училища было только в радость посидеть так с друзьями. Видя, как Чуя каждый раз тщательно выбирает, что поставить на грамофон, Пианист предложил ему подарить одну пластинку (он не знает, с чего такая щедрость. Хотелось ему радовать своих друзей. Такой он человек.), на что Чуя сказал, что сам с собой такую музыку вообще не слушает. Просто ему нравятся такие вещи с «душой», дарящие атмосферу. У них дома, например, фильмы на кассетах смотрят, даже полка специальная под кассеты поставлена. Пианист не мог не согласиться, тоже был приверженцем всякого «раритетного барахла» как любил выразиться Липпманн. Оно, может, не такое удобное как телефон, но зато дарит ощущение чего-то настоящего. Тогда он, сидя в своём чёрно-белом кресле с нотами, спросил, что Чуя в основном слушает, и узнав из длинного списка «любимчиков» группу, с которой на тот момент работали его родители, предложил достать билеты, и что Чуя может пользоваться его «доступом» если захочет, на какой-нибудь концерт в их городе. Через месяца два к их трио присоединился четвёртый персонаж. Альбатрос, (а это не прозвище, американцы очень странно называют своих детей) — был шумным парнем, который легко разбавил их компанию. Сначала, из-за его поведения, они решили, что он младше. Как оказалось, он был где-то на полгода старше Чуи, отчего выходило, что Пианисту в спину дышала старость с его скорым девятнадцатилетием, когда все остальные даже совершеннолетними не были!

***

— Ну Чуя! Ну почемуууу! — Я не хочу светить ебалом. – Чуя, так-то не особо против самой фотосессии. Но мысль, что его лицо может мелькнуть в журналах или на больших экранах, заставляла инстинкт самосохранения бить тревогу. — Это будет не коммерческая съёмка! Обычная, творческая, для себя! – Липпманн уже почти смирился с тем, что Чую в шоу-бизнес не затянуть. Но пофоткать его уже стало идеей фикс. — Нахрена оно тебе? – Серьёзно, он уже год его пилит. — Просто хочу! – Он как-то сказал Чуе «Ты особенный!», и тот больно одной рукой сжал его щёки, прошипев «Не смей говорить подобную чушь». Липпманн хорошо запомнил тот случай, ещё неделю замазывал тоналкой синяки от пальцев. — Липпу просто редко нравится чьё-либо лицо, кроме своего. Даже моё его не устраивает! – Объясняет Пианист. Последнее время, он наблюдает этот концерт даже у себя дома. — Чуя! Он ведь тебе их ещё и распечатает! – Альбатрос дождался, когда Липпманн кивнёт в подтверждение его слов. — Видишь! А иметь парочку своих фоток в печатном виде, это же круто! Можешь дать своей подружке, родителям или просто сохранить на память. А когда например съедешь от родаков, то они будут смотреть на твоё фото, когда соскучатся! Или когда станешь стареньким и сморщенным, будешь показывать внукам, каким был когда-то красавчиком! – Альбатрос ярко улыбается. «Внукам, ха…» Чуя, если честно, до сих пор смутно представлял себе будущее, и не особо верил, что доживёт до тридцати, не то что до старости. — Да! Я сделаю тебе столько копий, сколько захочешь! – Согласно выпаливает Липпманн. — Хорошо. — Ну поче…! …Хорошо? – Липпманн подсаживается ближе, берёт пальцы Чуи в свои ладони. — Скажи, что я не ослышался. — Если кроме тебя и меня это больше никто не увидит. – Чуя сделал акцент на сохранении своей анонимности. Липпманн заскрипел зубами, но, разумно решив, что шанс нельзя упускать, согласился.