I wanna fucking tear your apart

Они вальсировали над пропастью вместе, держась друг за друга, но падение было неизбежным, потому что тьма теперь их затягивала обоих с удвоенной силой. Такое у Инхо было чувство, когда они стояли вдвоём у пульта управления и смотрели на 456 новых игроков на поле. Солдаты в розовом мельтишили стройными рядами перед ними, и Инхо считывал по ним, даже по этим маскам без лиц, какой страх внушал им Кихун, стоящий поодаль от него. Инхо предавался пьянеющей ностальгии, когда смотрел на Кихуна рядом, сидящего вместе с ним на диване, смотрящего на большой экран, где игроки в первую игру ещё не понимали, что их ждёт. — Навевает приятные воспоминания? — Инхо устало вздыхал, нежно улыбаясь и кладя руку в перчатке на колено Кихуна. Даже сквозь ткань он ощущал жар от его тела, и Инхо становилось дурно. Кихуну до безумия так шел белый цвет. Он в нём был так совершенен, его идеальное творение — плотный костюм с высоким воротом плавно подчеркивал все его линии тела, сухую, но твердую подтянутую фигуру. А его волосы, алые, как рассвет, цвета вина, которое они распивали после игр, так резко контрастировали с белым костюмом ведущего, взбудораживая сознание Инхо этим сочетанием. Как кровь на стерильном больничном белом кафеле. Правой рукой в белой перчатке Кихун тонкими пальцами держал сигарету, пуская в кабинет Инхо дым. В этой картине он был почти богом, холодным, молчаливым богом, с глазами, в которых ничего не осталось. Или просто мёртвым человеком, забывшем сообщить о собственной смерти. Приняв предложение Инхо стать вторым Ведущим, Кихун помрачнел, что-то внутри него окончательно умерло. Кровью и плотью он был с ним, но свою душу он теперь запер за маской, которую Инхо так старательно и с любовью сделал для него. Он говорил куда меньше, точнее даже не говорил почти совсем, и Инхо не было скучно с ним, нет. Он лишь скучал по тому будоражащему огню эмоций от Кихуна, скучал по его кипящей ненависти, желанию отомстить ему, его своеволию и жажде всегда пойти по своему пути. Поэтому он часто выводил его, провоцировал, чтобы снова увидеть в этих безжизненных глазах то привычное для Инхо пламя, яростное, ненасытное. Кихун молчал, но ночами он сбрасывал с него маску ведущего, грубо толкал к стене, брал его, агрессивно вдалбивался в него, не доходя до кровати, измывался над ним прямо у стены. Целовал его мокро, бешено кусая шею, оставляя кровоподтёки, делал отметины, вызывая у Инхо стоны, больше похожие на скулёж побитой собаки. Кроваво-красные волосы Кихуна щекотали ему лицо, как языки пламени, и перед лицом Хвана снова пылал огонь того прежнего Кихуна, надеявшегося остановить игры. Кихун остервенело врывался в его тело беспощадно, будто желая его так отчаянно стереть, уничтожить, сломать под собой, пока Инхо извивался под ним, как в припадке, повторяя его имя. Хван лежал под ним, тяжело дыша, хищно упивался отравленным блеском в глазах Кихуна, с разбитыми губами, с исцарапанной шеей, с трясущимися руками. Инхо снова чувствовал себя наполненным и живым, когда хватался за него, как за якорь. Кихун в белом костюме, с лакированными ботинками и сигаретой во рту мог порой резко приказать остановить игры, давал участникам больше времени отдохнуть, а сам уводил Инхо в кабинет. Бросал его на диван, подходил, ставил колено между его ног, разводя их в стороны, резко и больно хватал за волосы — тянул голову Инхо назад. Цепкими пальцами в белых перчатках брал его за подбородок, потом проводил по щеке, следя за тем, как Инхо млеет от этого. Их лица были в миллиметра друг от друга, они дышали одним ядовитым воздухом. Его глаза были стеклянными, в них ничего не было, кроме потухшей души, но Инхо упивался их вальсом, их игрой, в которой он пытался возбудить в нём былой огонь. И это случалось на пару секунд, когда Кихун злостно и бешено в агонии бросался на него, крепко стискивая пальцы на его горле, обещая его задушить, до того состояния, когда у Хвана стали закатываться глаза и начинала синеть кожа. Но Инхо повторял шепотом, улыбаясь, кусая губы в крови, что он всегда может это сделать. Всегда может убить его. Кихун тогда отпускал руки, потому что Инхо знал, что это то, чего Кихун не вытерпит точно, как и он сам. Одиночество. Инхо зализывал разодранные в кровь губы после поцелуев, прятал разбитый рот за своей чёрной маской. Смотрел на Кихуна рядом, беря его за руку. Тот все ещё молча, почти неподвижно надевал свою белую маску с трещиной посередине, словно разбивающей его нутро, его смысл. Он надевал свою белую маску и брал Инхо за руку в ответ. Они срослись с ним вместе во что-то страшное и ужасающее, но прекрасное в своей мерзости.