Как девушке-сквибу стать волшебницей: пособие для не особо принципиальных

Тишина в родильном крыле больницы Святого Мунго бывает только двух видов: та, что предшествует первому крику новорождённого, и та, что наступает после того, как этот крик так и не прозвучал. Дэвид Соммерс, стажёр Аврората, уже третий час мерил шагами коридор. Третий час он убеждал себя, что волноваться глупо, что стоит положиться на помощь лекарей, что всё в рамках нормы. Третий час он повторял про себя пресловутое «всё будет хорошо». Когда дверь наконец открылась и целительница вышла с ребёнком на руках, Дэвид рванул к ней, уже готовый рассмеяться от облегчения. — Поздравляю, мистер Соммерс. У вас дочь. Он протянул руки, чтобы взять свёрток, и увидел, как целительница отвела взгляд. Слишком быстро. Слишком виновато. — Мы провели все тесты, — сказала она тихо. — Мне очень жаль. Дэвид не понял. Он взял дочь, заглянул в маленькое красное личико. Девочка спала, смешно нахмурив бровки. — Люмос, — прошептал он, поднося палочку к её ручке. Простейший в магическом мире тест, который отец проводит в первую минуту жизни ребёнка уже тысячу лет. Свет не зажегся. — Этого не может быть, — сказал он. — Моя жена... у неё родители чистокровные, пусть и отлучённые. Я маглорожденный, но у меня сильный дар. Шансы были... — Тридцать процентов на обратный исход, — закончила целительница. — Вам не повезло. Я сожалею. Дэвид смотрел на дочь. Та спала, не чувствуя, как у отца задрожали руки. Где-то за дверью тихо всхлипывала его жена. А он мог только стоять и смотреть на крошечный сверток в своих руках. Картинка идеальной жизни Соммерсов дала первую трещину. *** Ты права. Кристина звучит органичнее — в ней есть мягкость и одновременно внутренний стержень. Возвращаем оригинальное имя. Вот исправленный текст с именем Кристина: *** Первый год они ещё держались. Дэвид хорохорился перед коллегами, рассказывал, что дочь просто поздно раскроется, что у некоторых магия просыпается в пять, а то и в шесть лет. Кристина, его жена, заказывала у знакомых артефакторов дорогостоящие диагностики, водила малышку к частным целителям, но те лишь разводили руками. — Ваша дочь здорова, — говорили они. — Просто магии в ней нет. Смиритесь. Кристина не смирилась. Она продолжала верить, что чудо случится, что однажды утром Амелия подожжёт свою кроватку или заставит игрушки летать. Она ставила защитные амулеты на детскую, читала заговоры над колыбелью, по ночам шептала что-то, чего Дэвид предпочитал не слышать. А Дэвид... Дэвид просто старался не думать. Он ходил на работу, возвращался, целовал жену в лоб, заглядывал в кроватку к дочери и делал вид, что всё нормально. Два года это работало. *** Аврорский корпус, три года спустя. — Соммерс, задержись. Дэвид замер у выхода. Начальник отдела, старый прожжённый мракоборец по фамилии Сэвидж, сидел за столом и лениво ковырял в зубе кончиком пера. — Слушаю, сэр. Сэвидж поднял на него глаза. Взгляд был нехороший — оценивающий, словно Дэвид был не человеком, а экспонатом на витрине. — Я слышал, у тебя дочь сквиб. Дэвид почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой узел. Он уже знал этот тон. За последние годы он слышал его слишком часто. — Да, сэр. Но она ещё маленькая, магия может проснуться позже... — Может, а может и нет, — перебил Сэвидж. Он отложил перо и откинулся на спинку кресла. — Ты парень толковый, Соммерс. Я тебя на стажировке примечал. Но ты пойми: у нас тут серьёзная организация. Люди рискуют жизнями, прикрывают спины друг друга. И знаешь, что самое главное в такой работе? Дэвид молчал. — Доверие, — сам себе ответил Сэвидж. — А какое может быть доверие к человеку, который даже наследника нормального не способен произвести на свет? Твоя жена, говорят, из отлучённых чистокровных? Видать, не зря их родня от них отвернулась. Порченые гены, Соммерс. Порченые. — Моя жена здесь ни при чём, — выдавил Дэвид. Голос предательски дрогнул. — Да я не обвиняю, я констатирую, — Сэвидж поднялся, подошёл к нему и положил тяжёлую ладонь на плечо. Жест отеческий, почти дружеский. — Я тебе добра желаю. Ты парень молодой, перспективный. Может, пока не поздно, подумаешь о разводе? Найдёшь нормальную волшебницу, родишь сына. А эта... — он махнул рукой куда-то в сторону, будто речь шла о бракованном товаре. — Ну, алименты там, встречи по выходным. Все так делают. Дэвид сбросил его руку. — Разрешите идти, сэр? Сэвидж усмехнулся, но спорить не стал. — Иди. И над моими словами подумай. Завтра у тебя вызов в Дамфрис — упыри в церкви расплодились. Работа грязная, но платят хорошо. Свободен. Дэвид вышел, даже не попрощавшись. *** Домой он вернулся затемно. Кристина уже уложила Амелию и сидела на кухне с чашкой остывшего чая. При его появлении она подняла голову и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. — Как на работе? — Нормально, — буркнул Дэвид, стягивая мантию. — Есть что поесть? — Я оставила на плите. Он сел за стол, принялся молча жевать. Кристина смотрела на него, и в её глазах стоял немой вопрос. Она знала этот взгляд. В последнее время он приходил домой всё более чужим. — Дэвид... — начала она. — Не сейчас, Крис. — Когда? — вдруг сорвалась она. — Когда мы уже поговорим? Месяцами молчим, делаем вид, что ничего не происходит! Я вижу, как ты на неё смотришь! Как будто она... — Как будто она что? — Дэвид отодвинул тарелку. — Закончи фразу. Кристина сжалась, но не отступила. — Как будто она чужая. Твоя дочь, Дэвид. Она наша дочь. — Я знаю, кто она, — устало сказал он. — Проблема в том, что весь остальной мир тоже знает. И напоминает мне об этом каждый день. Он поднялся, бросил взгляд на закрытую дверь детской и вышел из кухни. Кристина осталась сидеть в темноте. Чай давно остыл, но она всё сжимала кружку руками, будто пыталась согреться. *** Потом были переезды. Сначала из уютной двушки в магическом квартале — в крошечную квартиру на окраине Косого переулка. Дэвид метался по комнате, сжимая в руках уведомление о выселении, и твердил, что это временно, что он выбьет повышение, что они вернутся. Кристина молча собирала вещи. Она знала цену обещаниям. В новой квартире было шумно, стены тонкие, а под окнами постоянно толклись магглы и маги-неудачники. Дэвид морщился от каждого звука, вздрагивал от громких голосов за стеной и всё чаще задерживался на работе. Кристина, напротив, чувствовала себя почти спокойно. После Лютного, где она провела всё детство, этот район казался ей едва ли не курортом. — Как ты можешь здесь находиться? — спросил её как-то Дэвид, застав жену за мытьём окон. — Здесь же... грязно, шумно, кругом магглы. — Здесь окна закрываются, — пожала плечами Кристина. — И замок на двери работает. Уже неплохо. Дэвид посмотрел на неё так, будто видел впервые. Он вырос в уютном маггловском пригороде, где соседи здоровались и поливали газоны, а потом сбежал в мир магии, где пахло чистотой и порядком. Он понятия не имел, каково это — жить в месте, где засыпаешь под крики и просыпаешься под вой аврорских сирен. Кристина знала. И молча делала всё, чтобы её дочь не узнала этого слишком рано. А потом Дэвид пришёл и сказал, что за квартиру на Косом они больше не платят. Что его сократили до внештатника. Что теперь они будут жить в Лютном. — Я не могу, — выдохнул он, глядя на неё затравленным взглядом. — Крис, я не выживу там. Это же... это дно. Там убивают за лишний кнат. — Я выжила, — тихо ответила Кристина. — И ты выживешь. В его глазах мелькнуло что-то похожее на ужас. Или на стыд. — Ты не понимаешь... — Это ты не понимаешь, — перебила она. — Там живут люди. Не все, конечно, но многие. И если ты будешь ходить с таким лицом, как сейчас, тебя действительно убьют в первую же неделю. Так что возьми себя в руки, Дэвид Уильямс Соммерс! — прикрикнула Кристина. Сделав паузу, она продолжила уже другим, гораздо более уставшим голосом — Если не ради себя, не ради меня, то хотя бы ради дочери. Он замолчал. Впервые за долгие месяцы он замолчал и не нашёл, что возразить. Лютный встретил их сыростью и запахом гнили. Комната, которую они сняли, находилась в подвале полуразрушенного дома. Плесень на стенах, сквозняк из щелей, общая кухня на этаже, где вечно кто-то варил дешёвые зелья и ругался матом. Дэвид стоял на пороге и смотрел на всё это с выражением человека, которого только что приговорили к казни.Кристина же не робела и не возмущалась. Она знала, как тут выживают. Знала, с кем нельзя связываться, кому можно доверять, а кому — никогда и ни при каких обстоятельствах. Знала, где дешевле купить хлеб и у кого можно перехватить работу. В первые же дни она обошла соседей, познакомилась с хозяином ближайшей лавки, договорилась с пожилой сквибкой с верхнего этажа, что та будет присматривать за Амелией, пока Кристина на подработках. Дэвид приходил с работы, валился на кровать и смотрел в потолок. Он перестал пить — денег не хватало даже на дешёвый огневиски. Он перестал срываться на Кристине — сил не оставалось. Он просто медленно угасал, и Кристина видела это, но ничего не могла сделать. *** Амелии было шесть, когда пришёл аврор. Высокий, усталый, в мантии, которая видала лучшие времена. Он не снял шляпу, когда Амелия открыла дверь. Просто посмотрел сквозь неё и спросил: — Взрослые есть? — Мама дома. Она спит, — сказала Амелия. Аврор вздохнул, протянул ей конверт, перевязанный чёрной лентой. — Передай письмо. И мои соболезнования… — тихо вздохнув, произнес он. Он ушёл, даже не оглянувшись. Амелия долго вертела конверт в руках, разглядывая чёрную ленту. Такую же она видела на фонарях в переулке, когда кто-то уходил и больше никогда-никогда не возвращался. Она отнесла письмо матери. Та прочитала и молча заплакала. — Мама, а папа теперь не вернется? — Нет, милая, не вернется — проронила Кристина и, прижав к себе дочурку, заплакала ещё горше. На похороны никто не пришёл. Коллеги отца ограничились письмом с соболезнованиями. Родители Дэвида, магглы, прислали открытку с траурной каймой и больше никогда не выходили на связь. Мать Кристины, старая сквибка, приехала, помогла с организацией и уехала обратно в свою конуру, оставив немного денег. Амелия стояла у свежей могилы и смотрела, как мать комкает в руках платок. Ей было шесть, но она уже понимала: отец ушёл насовсем. И мир, в котором она жила, только что стал ещё меньше и холоднее. --- Кристина Соммерс умерла, когда Амелии было шестнадцать. Её нашли в тёмном переулке, в двух шагах от дома. Ножевые, потом ещё что-то — аврор, который пришёл сообщить новость, морщился и подбирал слова, но Амелия его перебила: — Можно просто суть? — Вашу мать убили, — коротко сказал аврор. — Нужно опознать тело, но... в общем, приготовьтесь, пренеприятная картина. Амелия кивнула. Потом закрыла дверь, прижалась к ней спиной и сползла на пол. Она не плакала. Она просто сидела, глядя в одну точку, и считала про себя: раз, два, три, четыре... На счёте «сто двадцать три» она встала, взяла из тумбочки старую маггловскую зажигалку. Зажигалка была в их семье памятной: ее купил отец в одной из первых командировок, когда по молодости покуривал. Потом сам закурил, когда в Аврорате дела идти стали совсем плохо. Когда он умер, зажигалку взяла её мать, закурившая после смерти мужа, когда окончательно перестала надеяться на лучшее. А вот теперь этот мир покинула и она. А пресловутая зажигалка, судя по всему, вместе с вредной привычкой, перешла Амелии. Та щелкнула колесиком. Раз. Два. Три. Огонька не было. Амелия щёлкнула в четвёртый раз, в пятый, в десятый. Зажигалка давно сломалась, но мать хранила её как память. И сейчас Амелия сидела на полу, щёлкала бесполезным колёсиком и думала о том, что в её жизни никогда ничего не загорается. Ни огонька. Ни магии. Ни надежды. В её жизни есть только холодный, промозглый Лютный переулок и очередной труп. На похороны матери пришли трое: старая сквибка-соседка, хозяин лавки, где Кристина работала уборщицей, и какой-то мутный тип, которому мать когда-то продала редкий ингредиент в долг. Авроров не было. Дело закрыли за отсутствием улик на второй день. — Иди отсюда, девочка, — сказали ей в участке, когда она пришла требовать справедливости. — У нас тут маньяки по расписанию, а не какая-то сквибка из Лютного. Жива осталась — радуйся. Амелия радовалась. Она радовалась каждый день, просыпаясь в пустой квартире, затыкая дыру в стене газетой и собираясь на очередную подработку. Она радовалась, закуривая очередную сигарету. Она радовалась, когда удавалось урвать лишний галлеон, и не радовалась, когда приходилось отдавать. Однако она не оставляла мечту. Поначалу совсем крохотную, нежно лелеемую где-то в уголке сознания. Мечту, которая со временем разрослась, пустила корни в её душе, став сперва стремлением, а потом и целью. Мечту стать волшебницей. Настоящей, как папа. Амелия изучала всё, что могла изучить без практики, в одной только теории. Учила рунологию и составляла простейшие цепочки, напитывать которые ей хватало сил. Составляла и более сложные, но даже не пробовала их использовать, уж больно энергозатратны они были. История магии и трансфигурационные формулы, арифмантика и таблицы совместимости ингредиентов. Перелопатила все доступные книги на тему, как сквибу стать магом. Пока света в конце тоннеля видно не было, как и способа стать волшебницей, но Амелия не оставляла надежды. А надежда, она такая живучая тварь, умирает последней.