Два Берега Ве’Ле

      Иония, земля магии и гармонии, расцветает в вихре красок и эмоций в период праздника Духов Цветения. В это время граница между двумя мирами истончается, позволяя духам прошлого влиять на настоящее. Ионийцы приходят к могилам своих родных, в надежде вновь ощутить их присутствие. Смертные стремятся к святыням, где, совершая подношения, надеются заслужить благосклонность духов. Их молитвы о защите, любви, силе, вдохновении и здоровье с радостью принимаются жителями потустороннего мира, готовыми одарить верующих своим снисхождением. Их сила, их существование, само их «Я» существует благодаря любви, поклонению, обожанию и вере смертных.       С наступлением ночи лесные опушки преображаются. Словно в ночном городе, один за другим зажигаются огни — распускаются первые Слезы Луны, цветы, рожденные серебристым светом небесной владычицы. Эти прекрасные создания, словно капли лунного сияния, воплощенные в лепестках, становятся первыми вестниками наступившей ночи.        Но лес таит в себе немало удивительных растений: Сердцевины Древосвета — кустарники, чьи листья постоянно меняют цвет, переливаясь от изумрудно-зеленого до рубиново-красного, от сапфирово-синего до янтарно-желтого. В центре каждого куста бьется светящееся ядро, источник жизни и энергии для всего растения, таящее в себе тепло. В холодные ночи они часто помогают согреться путникам.       Самые любимые деревья бардов и певцов — Поющие Ивы. Эти ивы растут у воды и славятся своей музыкой. Их длинные, плакучие ветви, усыпанные светящимися цветами, колышутся на ветру, издавая мелодичные звуки, похожие на пение. Творцы музыки ищут в их мелодиях вдохновение. Есть легенда, что эти ивы рождаются из последних песен Мараи, Макара, Райлю и других подводных племен Вастайи, которые после своей смерти обращаются в дерево, растущее возле воды и продолжающее петь.       Но, как бы прекрасен и полон жизни ни был этот лес, в его глубине, вдали от света, таится тьма… И если пройти дальше в глубь, недалеко от скрытого прибрежного города — Ве’Ле, можно найти пристанище давно забытого всеми духа. Хотя, личную тюрьму сложно назвать пристанищем…       Пылающая Тень, Маска Скорби, Ткач Раздора, Пепел Прошлого, Гнилой Цветок — у Зеда много имен, которыми с горечью наделили его смертные. Некогда почитаемый Дух Благородства и Самоотречения, он превратился в Духа Разочарования и Ярости. Его история была искажена, почитатели отреклись, а смертные стали ненавидеть и бояться.       Одним утром прихожане обнаружили, что статуя Пылающей Тени пропала из Аллеи Духов Цветения. Никто не знал куда она делась, но это лишь закрепило гуляющие по Ве’Ле слухи и усилило ненависть к Гнилому Цветку.       И, словно в насмешку над его прошлым величием, Зед оказался заперт в гуще леса в мире смертных, окруженный ненавистными ему цветами — столь редкими и необычными луноцветами Эхории. Эти крупные цветы раскрываются только ночью и светятся нежным голубым светом. Их лепестки обладают способностью запоминать звук, создавая вокруг цветка тихий, мелодичный шепот давно забытых историй. Если прислушаться к лепесткам, то можно услышать шепот случайной истории. Каждый дух хотел бы получить этот цветок в подношение, а теперь Зед окружен ими. И что с того? Он совершенно один, его история искажена; никто не знает, где он, да и вряд ли захочет узнать. Зед — злодей среди духов и смертных.       Каждый день — борьба за существование. Так иронично. Желание жить после смерти оказалось куда сильнее. Появилась ценность самой этой жизни, точнее — этого существования.       Азаканы рыщут в поисках пищи. Им давно не важно, чьи эмоции пожирать: эмоции подобных себе духов или людей. Всё пойдет на корм, что поможет им стать полноценными демонами. А тут еще и не абы кто: Дух Цветения — лакомый кусок для того, кто сможет его одолеть, почти гарантирующий себе высшие ранги. И не важно, забыт ли он всеми, обессилен и покинут.       Шаги по лесу участились. Зед в очередной раз разгуливал по местности в преддверии праздника. Сейчас самое опасное время для одинокого и забытого духа. Грань между мирами истончилась, азаканы вылезли на охоту, а Зед всё так же без сил, без подношений, без верующих.       Нужно успеть добраться до реки Ве’Ле раньше, чем азаканы явят себя. Священная река, особенно во время праздника, способна изгонять злых демонов, смывать тяжкое бремя и очищать разум. Там Зед сможет набраться сил для грядущего года. Так он и выживает последние годы, воруя подношения у других, запугивая паломников, направляющихся к святыням в лесу. Он просто хочет жить.       Только такой рацион сказывается на его памяти: Зед начал забывать, кто он, кем когда-то был. Тьма сгущается в его сознании, как туман над болотом, пожирая воспоминание за воспоминанием. Лица, события, даже собственные навыки — всё расплывается, превращается в блеклые тени, ускользающие, как песок сквозь пальцы. Он отчаянно пытается удержать хоть что-то, цепляется за нити прошлого, но они обрываются.        Но был один момент, который отказывался исчезать. Он горел ярким пламенем в его сознании, обжигая своим жаром, несмотря на прошедшие десятилетия. Предательство.       Ирония не могла быть более жестокой. Он, Зед, когда-то великий воин, лидер Ордена Теней, пережил множество битв, видел взлеты и падения государств, познал любовь и потерю. Он накопил столько воспоминаний, что хватило бы на целую книгу, но именно этот, единственный, отравленный ядом горечи и вины, остался незыблем.       Он помнил насколько дорого ему то время. Каждое воспоминание, связанное с его близким другом — Шеном, словно выжжено клеймом в памяти. Жаль, что так же высечен и момент предательства: Зед, как сейчас, помнил взгляд Кусё, его невысказанное обвинение, боль, застывшую в глубине его глаз. Зед предал его, своего наставника, своего приемного отца, в погоне за запретной силой. Он думал, что поступает правильно, что это необходимо для защиты его народа, его людей. Но что-то не давало покоя. Это ведь было не больше, чем ложь? Ложь, чтобы оправдать свои потаенные желания. Он же жаждал превзойти того, кого считал непобедимым, да? Он же желал превзойти Шена, получить похвалу, чертово признание от отца? А может…он жаждал превзойти Кусё.       Яркие краски набирали оборот. Каждый шаг ненадолго отпечатывался, выжигая под собой яркие голубые огни, словно лужи на голой земле. Растения, словно чувствуя присутствие Духа Цветения, загорались яркими красками, насколько это возможно следовали за Зедом. Но Зед далеко не тот дух, что способен одарить их магией. Но то, сколько цветов оживало, сколько деревьев стали исполнять свои песни, сколько бабочек и светлячков засияло по округе явно давало понять: река совсем близко.       Все живое стремится быть ближе к ней. Забавно, ведь Зед уже давно нежить из загробного мира, а все также, словно по старым привычкам смертных, стремится к источнику силы, жизни и самой смерти; к источнику прошлого, настоящего и будущего.       Вступив в священную рощу, словно переступаешь порог между явью и сном. Величественная река — пульсирующая артерия между мирами — течет здесь, омывая подножия исполинских деревьев. Их кора, будто холст, исписана светящимися лишайниками, словно древними рунами, хранящими тайны веков. Прикоснувшись к ней, ощущаешь едва уловимую вибрацию, так дышит дерево, переговариваясь с рекой. Вода Ве’Ле, кажется, имеет собственное сознание, струясь с неторопливой мудростью, отражая свет ночного небосвода, мерцающих душ, живых и ушедших. Стоит лишь склониться над ней, и в глубине увидишь отражение не только своего лица. Так хранятся отголоски прошлого, воспоминания, что спят в самой памяти крови.       Берега украшены священными строениями — алтарями и беседками, где почитают Духов Цветения. Их формы — плавные и органичные — словно выросли из самой земли, а узоры повторяют переплетение корней и ветвей. Здесь царит атмосфера благоговения и покоя, тишина настолько густая, что кажется материальной. Нарушает ее лишь тихий шепот реки, перекатывающей гальку, да пение ночных птиц, чьи трели кажутся то ли заупокойной молитвой, то ли колыбельной для уставших душ. В этом месте кожей чувствуешь, как грань между миром живых и мертвых становится тоньше, позволяя ощутить незримое присутствие предков и величественных Духов, их безмолвное внимание, обращенное к тебе из самой вечности. Они наблюдают за каждым твоим шагом, затаив дыхание, словно ожидая, что ты постигнешь сокрытую истину. Здесь, на берегу Ве’Ле, сердце наполняется не просто благоговением, а почти священным страхом перед величием жизни и неизбежностью смерти. Время здесь течет иначе, замедляясь и превращаясь в вечность. Кажется, что можно услышать биение сердца самой Исконной земли, почувствовать ее древнюю мудрость и ощутить свою незначительность перед лицом вечности.       Безопасность. Вот что сейчас важно тому, кто окончательно потерял силы за весь прошедший год. Ноги невольно ведут к святыням, уже совсем не важно, чья именно она будет: Духа Любви, Духа Спасения, Духа Героизма, Размышления или чертовой Одержимости. Ему давно неважно, кто из-за сворованных подношений обернется ему врагом. Куда интереснее собственная…жизнь? Руки коснулись лепестков, но они тут же растворились в воздухе, заставляя татуировки Зеда сиять. Духовная энергия начала растекаться по этому бренному телу, вызывая чувство блаженства. Остальные Духи наверняка уже прекратили получать от этого удовольствие, в конце концов, это давно у них обыденное чувство.        Приятно и так…мало. Как голод заставляет есть все без разбору на пиру, так и здесь, без единой задней мысли Зед стал хватать подношения. Они не его, да и плевать хотелось бы. Да, свои подношения лучше, они дают больше, но, если ты не способен был их получить, приходится только одно — воровать. Скорее всего ни один Дух не заметит, если у него пропадет десяток подношений. Даже пару десятков…может даже тройка. Не важно. Это настолько ничтожно для них.        Энергия сочилась сквозь узоры тела, выплескиваясь светом, озаряя теплом, которое он давно не ощущал. Кристаллы, разбросанные по всему телу, засияли. Дух Ярости вновь пришел в себя, как утолил годовалый голод. Осталось только одно: эрозия, словно подарок на память о потерянном, искаженном имени.       Зед подошел к реке. Журчание — шепот, отчаянно пытающийся говорить с ним. Чувствовалась горечь сожалений от самой природы, что Дух Цветения так страдает. Да, именно жалость, та самая отвратная Зеду жалость, теперь направлена к нему. Неужели он настолько ничтожен, что получает сочувствие от вечно страдающей Исконной Земли? Сияние реки пульсировало, будто звало, извинялось и предлагало помощь.        Отвращение к себе полезло наружу. — Считаешь, что я жалок? — Зед осмотрелся.       Светлячок подлетел к Зеду, садясь к нему на плечо, начиная тихо сиять. Природа говорила с ним на своем языке. Жаль, но Дух понимал все. — Абсолютное лицемерие. Ты смеешь жалеть меня? — Рука хоть и достаточно резко, но не собираясь причинять вред насекомому, скинула его с плеча. — Ты ни капли не лучше людей, обернувших меня невесть чем. Не ты ли сама истекаешь кровью на каждой войне?! Не твои ли деревья падают, не твои ли реки мелеют, а создания гибнут в пламени, превращаясь в пепел, развеянный по ветру?! И ты еще смеешь смотреть на меня сверху вниз?!       Зед шагнул вперед, и под его ногой с хрустом сломалась старая, трухлявая ветка. Звук этот, хрупкий и жалобный, эхом отразился в его собственной душе. В ответ — резкий порыв ветра — вздох отчаяния, сорвавший листья деревьев. Стая черных муравьев поползла по его сапогу, их крошечные лапки настойчиво цеплялись за кожу, насмехались над его мнимым величием, напоминая о его нынешнем ничтожном положении. — Я — Дух Цветения, а не падальщик! — Зед отшатнулся, отряхивая муравьев с сапога, но их присутствие оставило на нем невидимое клеймо. — Я сам возьму то, что мне принадлежит. Я не нуждаюсь в подачках! И не нужно мне твоих сочувствующих взглядов. Ты думаешь, я забыл, как ты страдаешь, когда смертные разрывают друг друга на части? Ты жалеешь Зеда, Духа Цветения, но кто жалеет тебя, когда от твоих лесов остаются лишь обугленные стволы? Мне не нужна твоя жалость. Оставь ее для слабых.       Колючий куст ежевики, подобно живой руке, потянулся к его одежде, цепляясь за ткань с неумолимой силой, пытаясь удержать его, остановить на краю пропасти. Жужжание одинокой пчелы, затерявшейся в ночи, стало навязчивым. Это некое предостережение, напоминающее о хрупкости жизни и о том, что даже самые сильные могут быть уязвимы. — Ярость — это не разрушение, это очищение! Я сожгу дотла этот прогнивший мир и построю на его руинах новый, где сила будет править, а слабость будет искоренена! И тогда, природа, ты увидишь, что я был прав, — Зед сам резко замолчал, будто его окатило ледяной водой.       Это ведь когда-то забытые слова Зеда при жизни. Он уже говорил такое, он уже мыслил так, все это уже когда-то было и к чему привело? Он мертв. Явился Духом Цветения, которого тоже все отвергли, выставляя посмешищем и козлом отпущения.       Череп давило изнутри, вынуждая склониться над рекой, как сломленное дерево под тяжестью снега. Отвратительное чувство — липкое, парализующее — осознание безысходности: он заперт. Клетка из вековых деревьев. За все это время никто так и не смог прорваться сквозь заросли, не смог его найти. Эхории шептали. Сначала тихо-тихо, а затем все громче и настойчивее, давя на разум, словно голоса в голове, сливающиеся в какофонию проклятий. Они точно знали самое уязвимое, болезненное место Зеда — прошлое. Каждое слово — отравленная стрела, летящая в самое сердце, вытаскивающая на свет давно забытое.       Он начинал лишаться здравомыслия, лишаться памяти, стирая последние нити, связывающие его с тем, кем он был. Вечная борьба с демонами — не только внешними, но и внутренними — выматывала, превращая его в тень, блуждающую по лесу. Местные байки, словно железный занавес, отпугивали паломников, заставляя их обходить это место стороной. А сам Зед… сам Зед был прикован к статуе, как пес на цепи. Лес вокруг, который когда-то был его домом, теперь казался тюрьмой. Деревья шептали о его падении, травы обвивали ноги, словно пытаясь удержать его в этой клетке безумия. Он чувствовал, как медленно, но верно теряет себя, превращаясь в того монстра, которым его оклеветали. Каждый день — новый виток безумия, новое погружение в пучину отчаяния.       Небольшая волна дотянулась до рук Зеда, коснувшись его пальцев с прохладной лаской. Он же пришел сюда за магическим исцелением, за тем, чтобы очистить душу и разум, так почему же он погряз в этой трясине отчаяния? Зачерпнув небольшое количество воды из реки ладонями, он умыл им лицо. Мягкое и освежающее чувство прокатилось по коже. Впервые голова ни о чем не думала, кроме как о приятных ощущениях.       Жаль, но легкость оказалась очень коротка. Но даже это мимолетное чувство ясности было глотком свежего воздуха в душной комнате безумия. Он пришел сюда не за тем, чтобы утонуть в жалости к себе, а за тем, чтобы обрести впервые за год легкость, исцеление, ощутить себя в безопасности. Зед снова взглянул на реку, и теперь она казалась ему не бездной отчаяния, а дорогой к спасению. Возможно, исцеление и начинается с малого, с простой воды, с мимолетного мгновения ясности?       В отражении мелькнуло воспоминание. Наконец-то приятное воспоминание из детства: игра, как раз на этом месте; как раз на этот праздник… Солнце тогда заливало золотом берега реки Ве’Ле, играя в листве вековых деревьев. Воздух был наполнен ароматом распускающихся цветов, предвещая скорый праздник Духов Цветения.       Шен, облаченный в домотканую рубашку и широкие штаны, забавно расставив руки в стороны, подражал Духу Свободы — Синдре. Его черные волосы растрепались от бега, а серьезное выражение лица не вязалось с его детским возрастом. Он пытался имитировать ее парящие сферы, подбрасывая в воздух камушки и делая вид, что управляет ими силой мысли. «Я, Синдра, повелительница свободы! Я помогу каждому, кто нуждается во мне!» — провозглашал он, стараясь говорить тягуче и томно, подражая известной жрице. Камушки, естественно, падали на землю, вызывая его недовольство и взрыв смеха Зеда.       Зед, одетый в простую тунику, с удовольствием наблюдал за другом, валяясь на траве. Его светлые волосы были заплетены в тугую косу, а взгляд, обычно серьезный, сейчас искрился весельем. Он вскочил на ноги, подражая Духу Одержимости — Трешу, схватил длинную палку и принялся водить ею по земле, изображая цепь. «Я — Треш! Иди ко мне, дитя, я покажу тебе все лучшие экземпляры моей коллекции!» — хрипел он, перепрыгивая через Шена, размахивая палкой, словно косой.       Шен не растерялся и, изобразив ужас, попытался убежать. — Нет, Треш, пощади! Я еще слишком молод, чтобы умирать! Я должен спасти мир от зла!       Началась шутливая погоня, сопровождаемая смехом и криками. Они бегали вокруг деревьев, прятались друг за другом, то и дело сталкиваясь и падая на землю в кучу-малу.       В какой-то момент Шен, устав бегать, решил сменить тактику. Он подбежал к реке и, зачерпнув горсть воды, плеснул ею в Зеда. Тот, в свою очередь, не остался в долгу и ответил тем же. Вскоре началась настоящая водная битва, сопровождаемая визгами и брызгами. Они плескались, толкались, веселились…были детьми.       Всем известна поговорка, что без прошлого не существует нас; но прошлое слишком часто напоминает о себе. В какой-то момент мы меняемся местами: не прошлое — часть нас самих, а мы — часть нашего прошлого. Зед больше не ограничивал себя хорошими воспоминаниями: залитые солнцем тренировочные площадки, смех Шена, тепло его плеча во время совместных заданий. Это время кажется ему сейчас таким… сахарным. Как леденец, который когда-то казался самым вкусным лакомством, теперь тает во рту, оставляя лишь приторную липкость. Он улыбается — или, по крайней мере, так ему кажется. Тепло ностальгии укутывает его, словно мягкий халат, даря странное чувство легкости, словно во время свободного падения. Это было хорошее время, время, когда он был частью чего-то большего, время, когда у него был… друг. Он любил это время. Любил… И отдал бы все, чтобы вновь оказаться там, хоть на мгновение.       Но эта сладость однажды заставит гнить зубы. Ностальгия топит тебя, ты рискуешь не заметить, как оказался на самом дне, упустив настоящее…упустив будущее, упустив из-под носа все. Что делать, когда ты одержим прошлым? Все знают, что делать при алкогольной одержимости, табачной, игровой. Но если это что-то, что в обществе не считается ненормальным?       Одержимость. Словно по взмаху дирижерской палочки, воздух вокруг Зеда начинает сгущаться. Точно не проделки азакан и демонов. В разгар праздника они б не сунулись в святую святынь. Очень тихий лязг цепей сбил с толку. Зед ощутил чье-то присутствие, знакомое и в то же время чуждое.       И вот из тумана, клубящегося над рекой, явилась фигура. Опасность? Но Зед еще не до конца восстановил силы для того, чтобы дать отпор. Паломники? Врядли, они придут куда позже: добираться очень сложно, та и азаканы бродят по лесу, велика вероятность оказаться в их ловушке.       Время замерло. Хотелось бы, чтобы оно остановилось насовсем. Внезапно Зед осознал, что прошлое, которого он так отчаянно пытался избежать, настигло его. И это прошлое сейчас смотрит на него глазами человека, которого он когда-то любил больше всего на свете, как оказалось, самой разрушительной любовью. — Шен.? — прошептал Зед, но его голос утонул в шелесте листьев.       Шен выглядел так же, как и в его воспоминаниях, — спокойный, собранный, с мягкой печалью в глазах. Но было в нем что-то другое… что-то неуловимое, что заставляло насторожиться.       Шен молча подошел ближе, и Зед заметил, что в его руках он держит сплетенную из костей марионетку, одетую в точности, как Зед, но на кукольных руках красовались небольшие цепи. Это был странный, жуткий предмет, совершенно не свойственный Шену. Подобные марионетки часто используются в ритуалах одного из Духов…но — — Зед, — тихо произнес Шен, и этот звук пронзил сердце Зеда, в груди будто начало все мерзнуть. — Я…прошло много времени.       В его голосе не было ни злобы, ни обвинения — лишь усталость и грусть. Зед не мог понять, что происходит. Что ему чувствовать от этой встречи? Радость? Страх? Вину? — Шен… что ты здесь делаешь? — прохрипел Зед, пытаясь скрыть дрожь в голосе.       Шен слегка наклонил голову, и его взгляд скользнул по костяной марионетке в его руке. — Я просто хотел увидеть тебя, — ответил он, и в его глазах мелькнуло что-то, что Зед не смог расшифровать. — Узнать, как ты… после пропажи твоей статуи, я искал тебя. Но Мать-Роща хорошо тебя спрятала от глаз смертных. Мир Духов не особо был способен помочь найти тебя.       Каждое услышанное слово сопровождалос тревогой и подозрением. Что-то было не так. Встреча не должна была быть здесь. Не такой. Шен не такой. Все не такое. И тут Зед вспомнил о похищенных подношениях. Быстро глянув в сторону святилища, он стал быстро рыскать взглядом хоть один символ указывающий на то, что именно это был за Дух.       За ветками деревьев была спрятана самая неприятная вывеска «Одержимость». Зед стал оглядываться, желая найти того, в чью ловушку попал, но Шен одной рукой схватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Я… простил тебя, Зед. Давно простил. Мне так не хватало тебя все это время, я так давно хотел тебе сказать это лично, но не мог найти в себе сил, — Шен склонился к лицу своего давнего друга, что выглядел сейчас очень напуган и растерян. — У меня столько слов, которые я тебе не успел сказать.       И именно это признание, этот «дар» прощения в этом месте, привело Зеда в еще большее беспокойство.       Встреча, которая должна была стать исцелением, превращалась в кошмар. И Зед понимал, что худшее только начинается.