Плацебо

Отпусти мне без рецепта все мои грехи до дна, Твоя любовь – плацебо, но она мне помогла.

Плацебо от «UBEL»

Первым, что ощутил Барнс при пробуждении, была боль: тупая, затихающая где-то в основании черепа и тут же вспыхивающая вновь. Стерильная комната без окон лишь усугубляла ситуацию. Искусственный свет резал глаза, словно кто-то нарочно направил его прямо в зрачки. Все вокруг было ярким, слишком белым для простого помещения. Понадобилось время, прежде чем Джеймс вообще смог осознать себя, и пространство вокруг. Сознание барахталось, цепляясь за обрывки ощущений: резкий запах медикаментов, потрескивание аппаратуры рядом и мигающие экраны с показателями, в которых мужчина ничего не понимал. Барнс попытался повернуть голову, но не смог. Тело его не слушалось. Смирительная рубашка крепко сковывала движения, а от шеи тянулась цепь, прикованная к кольцу в полу. Железный ошейник впивался в шею и не позволял подняться, нарушая движением абсолютную тишину изоляционной камеры. Мужчина дёрнулся. Раз, другой, третий. Звенели кандалы, а металл резал кожу, будто это было единственным доказательством того, что он все ещё жив. Он громко кричал, не разбирая, что именно: имена, команды, или просто разрывающий гортанный вопль. Вскоре голос сорвался, осев в горле вязким, болезненным шёпотом. Единственные настенные часы, висящие над дверью, застыли стрелками где-то между семью и несколькими минутами позже. Он пытался прикинуть, сколько уже прошло, но понял, что давно потерял счёт со временем. Баки ничего не помнил. Ни крупицы воспоминаний. Он не знал, где был, кем являлся. И чем дольше он сидел в этой мёртвой тишине, тем меньше был уверен, что когда-либо существовал вообще. Образы незнакомых людей всплывали в сознании как тени: фигуры без глаз стояли в кругу и непрерывно шептались, касаясь его лба пальцами. Он знал этих людей по голосам, по запаху формалина и приевшегося мыла в одежде. Его губы обветрились. На экране диагнозы сменяли друг друга так же быстро, как сменялись врачи, боявшиеся войти внутрь. Они появлялись за маленьким стеклом у двери, будто по графику, одетые в одинаково безликие халаты. Одни смотрели на Барнса с опаской, будто он был диким животным в клетке. Другие наблюдали с холодной клинической отстранённостью, сводя его присутствие к набору биологических признаков поведения. Третьи и вовсе избегали встречаться с ним взглядом, глядя поверх его головы, в экран с показателями. Никто из них не входил в камеру. Даже не пытался. Вместо этого они общались через динамики, искажённым, лишённым интонаций голосом. Все их действия сводились к наблюдению и фиксированию, как будто этот пациент был не человеком, а неисправным механизмом, который вот-вот выйдет из-под контроля. Врачи часто повторяли термин «Солдат». Мужчина не знал, что это значит, не понимал, почему это слово, произнесённое вполголоса, отзывалось в нём ледяной дрожью. Но цепь… Цепь он знал. Скольжение металла по коже и этот вес на шее: Барнс чувствовал, как тело само, без его воли подстраивалось под данную нагрузку. Он этого не учил. Но он это умел. Баки медленно обвёл взглядом комнату. Камера с гладким бетоном повсюду и без единого окна во внешний мир. У стекла над дверью был идеально рассчитанный угол обзора, чтобы не упускать ничего из виду. Мужчина знал, где находится динамик, хотя не видел его своими глазами. Долгое время не происходило ничего, пока в один из этих расплывчатых, выжженных дней, дверь помещения не открылась. Звук мужских каблуков был чёток и методичен. Шагая по бетону, незнакомец остановился ровно в двух метрах от тела, сгорбленного на полу в смирительной рубашке. Пациент сидел, как раненый зверь – подбородок упирался в грудь, а волосы закрывали лицо. Незнакомец смотрел молча, будто выжидая. Его безмятежное лицо сквозило равнодушием, а взгляд был цепок и пристален. Он подошёл ближе, не торопясь. — Джеймс. — наконец произнес Земо прямым, спокойным голосом. Он наклонился ближе, так, чтобы Барнс мог рассмотреть его глаза. Баки не шевельнулся, несколько раз моргнул, пытаясь стереть образ перед собой, пока через минуту до мужчины дошло, что эта фигура далеко ему не чудится. Он инстинктивно напрягся, заметив подступление и поспешно бросился вперед. Шея напряглась, цепь натянулась. Железо не позволяло настигнуть незнакомца и всё тело отозвалось тупой, вязкой болью, натягивая ошейник с хриплым рывком. — Тише, я тебе не угроза... — Барон даже не вздрогнул от такого сопротивления. Кандалы на чужом теле давали уверенность в своей безопасности. — Понимаю, все эти ощущения... они могут быть жуткими. Но это временно. — Земо взглянул на шею мужчины, осматривая цепи. Баки молчал, с трудом различая, что вообще хотели до него донести. Он попытался заговорить, но язык цеплялся за гортань: мысль умирала до того, как сформироваться, захлебываясь изнутри в десятке голосов, ни один из которых не принадлежал ему. — Ты выглядишь растерянным. Это... ожидаемо. Потеря памяти есть побочный эффект деактивации, — Хельмут посмотрел в сторону аппаратов, — или, может быть, защита твоего разума. Ты всегда убегал в забвение, не так ли? — Кто ты…? — хрипло выдавил Джеймс, сам не узнав собственного голоса. Горло обожгло болью: он срывал его снова и снова. Баки резко поддался вперёд, но цепь тотчас вонзилась в шею, усмиряя порыв. Воздуха не хватало, а лицо багровело, вспыхивая в глазах обречённостью. Он поднялся на колени и вдохнул через нос, будто выныривая из воды. Земо равнодушно стоял, держа руки за спиной и соблюдая театральную паузу, точно рассчитанную на один исход. Барон не отводил цепких глаз, позволяя Барнсу захлебнуться в собственной истерике. — Кто. ты. такой. — повторил заключенный гораздо громче, несмотря на агонию в глотке. Хельмут шагнул ближе, услышав на миг в чужом возгласе нотку мольбы и потребность в смысле. — Нет, Джеймс. Вопрос не во мне, — он говорил тихо, наигранно учтиво, — Вопрос в том, кто ты? Тишина. Земо выпрямился медленно, будто давая Барнсу время переварить услышанное. Звено цепи покачивалось, отражая свет от потолка, а Джеймс все так же не двигался. Он дышал тяжело, через силу, и каждый его вдох будто ударялся о внутреннюю стенку горла. — Это ведь пугает, правда? — продолжал Хельмут всё тем же ровным тоном. — Не помнить, кто ты. Не знать, верна ли та мысль, что у тебя в голове... или поместил ли его кто туда. Он сделал ещё полшага, в зону, где тень Баки ложилась на бетонный пол. Земо не переступил её и демонстративно остановился вровень. — Память – вещь ненадёжная. Особенно твоя, Джеймс. Ты много раз терял её, сначала по приказам, потом по необходимости. А теперь, ты начал делать это сам. Собственноручно. Барнс сидел, не поднимая головы, и дышал рвано, словно не понимая, для чего это делается. Он казался каменным, но ладони сжимались в кулаки с каждым словом и дрожь в плечах выдавала, что тот все слышит. — Я не хочу тебя пытать, не хочу, чтобы ты страдал. Но ты ошибка. Суперсолдаты не должны существовать. Вас нужно было уничтожить, когда я самолично искоренил проект. Тебя нужно было уничтожить, Джеймс. Плечи дрогнули сами собой и металл скрипнул под напряжением. Пленник нахмурился, склонил голову, будто пытаясь что-то вспомнить. — Но меня больше интересует то, что останется, если из тебя вычесть всё, чему тебя научили. Барон не двигался, но его тень всё шире накрывала Баки на бетонном полу. Она ложилась на плечи, грудь, целиком поглощая его. — Если ты всё ещё человек... ты мне это докажешь, Джеймс. Заключенный судорожно втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Звук отдаляющихся шагов зазвучал по камере, но на этот раз цепочка не звякнула. Барнс не дёрнулся. Горло всё ещё саднило, но боль была уже на втором плане. Он сидел в гробовом опустошении, будто растворившись в полу, словно даже мысль о сопротивлении ушла вместе с воздухом из его лёгких. Где-то далеко закрылась дверь, и бетон снова замкнулся в тишине.

────┈┈┈┄┄╌╌╌╌┄┄┈┈┈────

Вскоре стерильную границу камеры начали переступать и другие. Барнс слышал, как кто-то обходит его по дуге, как скрипит пластик перчаток и глухо постукивает тележки с оборудованием об пол. Он давно перестал реагировать на шум. Щелчок замка, шелест полиэтилена, жужжание открывающейся панели: всё это стало частью глухого фона. Его тело по-прежнему вздрагивало, мышцы рефлекторно напрягались, но сознание перестало предаваться ощущениям. Заключенный инстинктивно понимал, что за шумом всегда следовала боль, шприц в вену или удар электрода в основание черепа. За нарушением тишины всегда следовала чья-то воля, вторгающаяся в его пространство. В изоляционной камере время вытекало каплями из-за капельницы. Ему меняли растворы на прозрачные, жёлтые, розовые. Иногда они давали ему спать, а иногда не позволяли. Бывали дни, когда каждый раз, как глаза закрывались, ток снова пронзал череп, пробуждая его без крика. Оставался лишь рваный хрип: голосовые связки сгорали до основания еще в начале экспериментов. Здесь день тек не по часам, а по ритму страданий. Боль была началом, концом, а иногда единственным содержанием суток. Электровод значил, что они снова что-то настраивают. Шприц был очередным стабилизатором, а капельница предвещала нечто едкое, что вскоре Барнс выблюет с остатками кишечника. Они всегда входили одинаково: двое, редко трое. Спина инстинктивно напрягалась, как только скрипели замки на двери. Подопытный никогда не сопротивлялся. Даже когда они подключали новые аппараты, когда не попадали иглами с первого раза. Приборы оглушительно пищали и кто-то раздражённо кричал отключить нейросвязь, пока Барнс сидел с лицом, искажённым в беззвучной судороге, не поднимая глаз. Как будто это не с ним, будто всё уже неважно. Тело неоднократно предавало. Зрачок едва дрожал, а пальцы подрагивали, будто внутри всё ещё оставался кто-то, кто боялся. Пленник не знал, кто это. Может, тот, кого когда-то называли по имени или тот, кто кричал, пока боль была ещё новой. С каждым разом он возвращался в себя всё позднее. Как будто часть его самого, та, что кричала, что рвалась понять, медленно, но неотвратимо разлагалась. Он стал смотреть в зеркало и не узнавать лица. Оно двигалось, моргало, но он не чувствовал с ней связи. Вскоре Барнс начинал верить, что всегда был здесь. Что до этого помещения не было ничего. «Кто ты?» — голос Земо всплывал в голове раз за разом. Ответа Джеймс всё ещё не нашел. И иногда, только изредка, с мучителями приходил он. Барон не делал ничего, просто стоял у стены и наблюдал, как его заключенный теряет последние остатки осмысленности. Он никогда не останавливал врачей и не вмешивался, когда те пробовали увеличить экспериментальную дозу. Хельмут лишь смотрел, и каждый раз, когда взгляд Джеймса цеплялся за него по привычке, по остаточному инстинкту, как за единственный фокус в этом белом аду - Земо чуть склонял голову, понимая. Признавая, принимая. И это стало концом всего. Потому что через несколько недель, или часов, Барнс точно не знал, когда, но инстинктивно при звуке открывающейся двери, он начал искать глазами его. Зрачки бежали по белым контурам, рыща тёмную фигуру, а когда находили, судорожно успокаивались, чувствуя облегчение. Ничтожное, предательское облегчение. Мужчина не понимал, кого больше ненавидел в этот момент: его или себя за то, что вслушивался в бетон и считал удары каблуков. Джеймс пытался убедить себя, что это лишь страх. Страх перед болью, перед тем, что с ним сделают в дальнейшем. Земо ни разу не находился слишком близко, оставаясь ровно на том расстоянии, которое превращало его присутствие в иллюзию, едва позволяя различать выражение темных глаз. Джеймс давно перестал отворачиваться, перестал сжимать кулаки при его появлении. Временами заключенный даже пытался держать взгляд как можно дольше, до того момента, пока в глазах не начинала плыть комната, а черты лица Барона не расплывалась в его сознании. Хельмут видел это, всегда видел. Порой он едва заметно кивал, будто соглашаясь с собственными мыслями, подтверждающими, что его план рос так, как и должен был. Это было единственным откликом, который Барнс получал за всё это время: знак, что Земо доволен. «Зачем ты приходишь?» - хотел было однажды спросить Джеймс, но губы не слушались, а язык болтался мёртвым грузом. Молчание окутывало его плотнее стерильной рубашки. Мужчина и без вопросов знал, что Земо приходит, поскольку может, поскольку что-то ищет. Но даже мысленно формулировать это было тяжело, словно мозг ржавел от попытки уложить доводы в общую структуру. В одном из визитов Хельмут задержался на подольше. Он стоял у стены, как всегда отрезанный от белого мира, и молча следил. Взгляд двигался медленно, скользя по чужому телу, со следов от шрамов до воспалённых вен, да по глубоким рубцам на запястье. Каждая отметина на коже, казалось, говорила с ним своим языком и Земо собирал их в единую хронологию. — Знаешь, удивительно, как много может рассказать тело. — наконец негромко заговорил он, выжидая паузу и позволяя словам прорасти в сознание пленника. — Я изучал тебя. Очень долго. Каждый отчёт, фото, неустанные крики на плёнках из лабораторий Гидры. — Барон скользнул взглядом по его лицу, не желая упустить ни одного изменения. — Они называли тебя оружием. Ты им верил? Хельмут остановился у панели, лёгким движением руки отключая один из мониторов, и комната стала ещё тише. Барнс моргнул медленно, будто слова должны были у него что-то вызвать, но тщетно. Земо же не ждал ответа, лишь продолжая занимать уверенным голосом тишину вокруг. — Ты был идеальным инструментом, Солдат. Самое страшное в оружии то, что оно не способно выбирать цель. У него нет воли, а значит, нет и ценностей. Ты вот бесконечно убивал, пока в тебе не погас последний проблеск собственного «я». И теперь ты сам для себя пустое место. Смысл сказанного начал обретать вес. Барнс попытался вдохнуть глубже, но воздух обжёг горло и застрял где-то между рёбрами. В этот миг он поймал себя на том, что смотрит на Земо, не моргая, будто боясь пропустить ещё хоть одно слово. Впервые за всё это время у него появилась целостная мысль: если он знает, кем я был, значит, он знает и то, кто я есть. — Ты же до сих пор слышишь голоса? — риторически спросил Барон и шагнул вбок неспешно, словно давая Джеймсу пространство, но на деле лишь сужая кольцо вокруг него. — Тебе кажется, что они чужие, но большинство из них твои. Ты сам себя разрушаешь, ведь никому больше не нужно программировать тебя. Но Солдат продолжаешь эту работу за них. — Земо замолчал, позволяя фразе провалиться в изуродованный разум, давно утратившее изначальную форму. Он наблюдал внимательно: зрачки заключенного дрожали, а пальцы едва заметно сжимались. Хорошо. — Я искренне хочу тебе помочь, Джеймс. — голос Барона стал обманчиво мягче, — Но для этого нам нужно доверие. А для доверия… — Он шагнул в поле зрения мужчины, обогнул стол, будто случайно дотронувшись до его поверхности пальцами, и сел на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — …нужно знать, кто перед тобой. — в голосе появилась новая интонация, от которой просьба прозвучала как приказ. — Посмотри на меня, Джеймс. Барнс моргнул раз, другой, не желая поднимать голову. Но мышцы шеи предавали, дрожь пробежалась по затылку, и макушка медленно поднялась. В тот миг, когда его взгляд всё-таки встретился с глазами Хельмута, комната словно сузилась. Глаза напротив были сравнимы с двумя заволакивающими черными дырами. Они смотрели прямо, не моргая, словно страшась пропустить незримое изменение на лице своего пленника. Джеймс чувствовал, как сердце глухо ударялось в рёбрах и не мог отвести взгляда. Воздух стал вязким, и вдохи давались с трудом. Он хотел отвернуться, закричать. Сделать что угодно, лишь бы разорвать эту невидимую хватку цепких глаз. Но не смог. Что-то его удерживало сильнее цепи на шее, а Барон перед ним лишь позволил себе почти незаметное движение: уголок его губ дрогнул, словно в признании своей победы. — Вот так, — голос Хельмута прозвучал тихо, касаясь слуха так близко, что Барнс почувствовал это физически, будто чужое дыхание скользнуло по его шее. — Видишь? Всё ведь проще, чем казалось. Ты всегда умел слушаться. Внутри всё сжалось. Холодок пробежал по груди, а дыхание стало прерывистым, словно в лёгких не хватило места для воздуха. Заключенный попытался сосчитать вдохи, раз, два. На третьем выдох сорвался. Он вдруг понял, что искал в этих словах что-то ещё: одобрения. От того человека, которого он должен ненавидеть, презирать, кому в идеале следовало бы перегрызть глотку при первой возможности. Но сейчас... сейчас он хотел, чтобы Барон признал его усилие. Чтобы он сказал ещё хоть одно слово, подтверждающее, что актив все сделал правильно. Эта мысль ударила неожиданно и больно, от чего мужчина тут же нахмурился. Земо молчал. Его глаза оставались на одном уровне слишком близко, слишком долго. И вдруг Хельмут поднялся. Его силуэт вырос, заслонив свет и Барнс не сразу понял, почему грудь внезапно сдавило сильнее. Что-то внутри оборвалось вместе с этим движением, словно у него отняли единственную точку опоры. Барон развернулся и шаги эхом прокатились по бетону, отдаляясь с холодной методичностью. «Ты всегда умел слушаться.» Фраза застряла в мозгу, царапая изнутри и повторяясь всё громче, пока не заглушила остальные голоса. Они растворялись один за другим, словно уступая место чему-то новому. Барнс дёрнулся, хотел вытряхнуть мысль из черепа, но цепь напомнила о себе новым рывком, пока чужие слова вонзились в череп все глубже. Вскоре время вновь стерлось в белый шум, в однотонный свет и в гул крови в висках. Баки сидел прикованный, с напряженными до боли мышцами. Новые цепи на запястьях вонзались в кожу, но это ощущение казалось пустяком по сравнению с тем, что готовили для него дальше. Смирительную рубашку снимали исключительно для одной цели: для осуществления новой методики издевательств. Любое движение рук в медицинских перчатках вызывало у Джеймса рваные вздрагивания, а всякий взгляд на белые стены усиливало чувство неизбежности, пока кровь в венах застывала в пекле ожидания. Он безмолвно пытался предугадать, что будет дальше, но ум, давно истощённый бесконечными пытками, выдавал лишь смутные образы боли и тока. И только когда все мучители столпились у левой конечности, его взору открылся настоящий ужас. Отсутствие человеческой кожи на руке ошарашило истерзанные нервы Баки. Суровый блеск металла, холодная гладь бионического сустава и жуткое, противоестественное жужжание пробивало прямо до костей. Барнс впервые видел и слышал этот метал, ловя вибрацию, которую раньше сознание нарочно перекрывало, нещадно не обращая внимания на эту часть истины: на резкий писк и стук механизмов внутри. Видимо, тело само не осознавало весь ужас бионики, пока ум всё ещё тщетно пытался закрыть на все это глаза, делая вид, что это не имеет никакого значения. Когда один из врачей прикоснулся к суставу, активируя механизм, внутри послышался тихий, но отчетливый щелчок. Барнс вздрогнул всем телом, вибрация прошла по металлу, а рука, казалось, ожила сама по себе, совершая крошечные непроизвольные движения. Паника усилилась: тело реагировало быстрее сознания. Неужели так было всегда? Неужто он все это время жил с инородным имплантом в культе? Баки не знал, как потерял живую конечность, не мог представить. Любое прикосновение к искусственному суставу вызывало вздрагивание, переносящееся по всей руке и поднимающееся в плечо, будто нервные окончания протестовали против подделки. Сам взгляд на красную звезду вызывал немую паническую атаку: сердце колотилось так, будто хотело выскочить из груди. Даже пустой взгляд на металл кожи вызывал тошноту и ощущение, что часть его человечности осталась где-то далеко в прошлом. С этого дня бионическую руку с красной звездой регулярно начали отсоединять для техобслуживания и чистки соединительных узлов. Иногда обезболивающие забывали, но чаще нарочно не использовали, чтобы наблюдать за его реакцией. Барнс пытался вырваться, но тело вероломно подчинялось рефлексам, пока жгучие спазмы перекатывались по плечу и предплечью. Это всегда превращалось в пытку, где металл отделяясь от плоти, открывал оголенные нервы, пульсирующие по коже и ощущающиеся болью в каждой клетке. При соединении же протез вонзался в плоть, давя и режа сильнее любого электрода. И каждый раз, когда рука возвращалась на место, она не ощущалась своей. Любое движение давалось болезненно, а мышцы предательски сокращались. Тело настойчиво сопротивлялось внедренному металлическому фрагменту и вечно напоминало, что его плоть никогда не принадлежала ему полностью. В редкие мгновения наготы, Барнс смотрел на своё туловище, будто на чужое. Кожа извечно была покрыта рубцами, шрамами, линиями разрезов и ожогов: на ней не осталось ни одного свободного участка, которое можно было бы назвать чистым. Память отказывалась фиксировать новые отметины, и Баки уже не мог сказать, какой шрам являлся свежим, а какой был с ним всегда. Синяки исчезали так же бесследно, как появлялись, сливаясь в одно бесконечное пятно. Каждый раз Джеймс ловил себя на том, что ищет взглядом хоть один след, который можно было бы назвать сегодняшним или вчерашним, чтобы хоть как-то отмерить цикл времени. Однажды, именно в один из таких моментов, за стеклом на двери снова появился Земо. Он смотрел за проемом, отстранено отмечая состояние своего заключенного, который был окружен медиками, вяло обрабатывающими его тело спиртом перед инъекцией. Вскоре Барон проговорил что-то одному из врачей поблизости, не разрывая появившийся зрительный контакт с Джеймсом. Мучители замерли на мгновение и последний почувствовал, что даже их движения подчиняются взгляду напротив. — Подготовьте стимулятор, — немного погодя начали шептаться врачи и Барнс не знал, отключился ли он первым или Хельмут ушел намного раньше. Но в следующий раз, когда дверь опять открылась, всё было иначе. Вместо игл и электродов на тележке лежали аккуратные папки и странные прямоугольные устройства. Белые халаты молча включили экран перед ним и Джеймс едва поднял голову, но тут же не смог отвести глаз. Незнакомые лица мелькали один за другим: мужчины, женщины и дети. Снимки казались бессмысленными, но тело реагировало быстрее его воли. Плечи непроизвольно напрягались, словно узнавая нечто знакомое, пока шея тянулась сама по себе, пытаясь выпрямиться и встретиться взглядом с призраками прошлого. Баки не понимал, что вообще происходило с ним в это время. Он смотрел на фотографии, и внутри него что-то отзывалось резким спазмом в груди и огненным уколом в горле. Воспоминаний не было, но память была далеко не в сознании, а просыпалась в его мышцах, в сухожилиях и в стуке сердца. Впоследствии чего, заключённый стискивал зубы так, что трескалась эмаль. Ему казалось, что все эти люди говорят прямо у него в черепе. Там их голоса множились, но понимание ускользало, будто растворяясь в этом гуле возгласов и теряя форму. Лишь один голос прорезался в тумане яснее других: женский, мягкий и полный тепла. Уловив ее слухом, в ту же секунду спину прошиб холодный пот, а в горле застрял тугой ком, пока медики лишь тихо переглянулись и деловито записали что-то в свои папки, выключая экран. Мир заново погрузился в безликую белизну, но в теле Джеймса ещё долго дрожал отголосок того, что сейчас произошло. В следующие дни эксперименты приняли нарастающую форму. Медики больше не ограничивались привычными изображениями незнакомцев, изощренно играясь с памятью Баки, словно с прибором, извлекая из нее звуки и ноты, о существовании которых Барнс и не подозревал. Аудиальные стимулы превращали камеру в ловушку разума, от которого волосы вставали дыбом. Он слышал своё имя, приказы, знакомые шепоты в динамиках, но смысл слов терялся: они обрывками сливались с эхом прошлых миссий, с теми голосами, которые уже давно истощили измученное сознание. Звучали рапорты, голоса. Смех, проносящийся сначала издалека, а потом резко пронзающий череп.  Затем с врачами появлялись совершенно уж странные фотографии. Некоторые лица были знакомы, но оказались перевёрнутыми, размытыми или помещёнными в незнакомую обстановку. Электроды на висках Баки тихо жужжали, вызывая точечные вспышки памяти, временами радостных, но нередко болезненных событий. Каждое из них в скором времени подменялись на фальшивые сцены, которых на самом деле никогда не было. Их встраивали рядом с настоящими эпизодами, как проверку реакции и способности пациента различать правду и ложь. Барнс видел себя одновременно ребёнком, молодым солдатом и пленником в белом изоляторе. Прошлое и настоящее сливались в хаотичный калейдоскоп, пока люди на фотографиях совершали действия, одновременно в двух, а то и в трех вариациях. Каждое возвращение к реальности для Баки становилось благодатью: короткой, хрупкой передышкой. Если при очередной проверке подопытный реагировал верно, то у него появлялось еще чутка времени в комке безопасности, где можно было перевести дух. Но любое промедление или ложная зацепка сразу отзывалась сгусткой циклической боли. Стимуляторы усиливались и электроды разгоняли ток через виски, чтобы тело снова проходило те же мучения, снова и снова. Это было пыткой чистой природы: лишённый свободы, прошлого и настоящего, Джеймс был всего лишь мишенью для чужой забавы. С началом этих экспериментов, Барон больше не появлялся, от чего воздух в камере становился все тяжелее, а молчание грызло разум до безумия. Тело помнило гораздо лучше, чем разум, лучше, чем язык. Плоть знала, что голос может предать, а слова являлись лишь утечкой. Но вместе с безмолвием приходила и новая агония. В какой-то из повторных процедур истинное воспоминание всё-таки прорвалось резким, слепящим обрывком: снег, чужие крики и вспышка огня. Образ ударил в голову так, что тело выгнулось в дуге, а горло разорвал крик, который столь старательно рвался наружу, что Барнс захлебнулся им, давясь собственным дыханием. Впервые память вернулось к нему самолично, выхватив самую малую ниточку из того, кем он был. Медики в свою очередь переглянулись. Что-то в реакции подопытного им не понравилось: показатели прыгали, а пульс сорвался в бешеную дробь. Старший из них поднял взгляд к камере наблюдения и коротко кивнул, подтверждая негласный приказ о том, что они наконец нашли нужную точку давления. Другой врач наклонился и судорожно шептался с остальными о чем-то. Глаза его выдавали тревогу, а тень сомнения мелькнула на лице. В следующую секунду электроды полыхнули с удвоенной силой, обжигая виски до запаха горелой плоти. Вены на шее вздулись, а мир вокруг взорвался тем же цветом, как придушающая пена изо рта. Останавливать эти пытки никто не собирался. Поэтому ещё с одним рывок регулятора, мир Джеймса рассыпался окончательно. Тело дернулось в конвульсии, а зрачки закатывались в неестественно высоком направлении. Видя такую картину, доктора вдруг неуклюже попятились. Они боялись того, что активно рвалось наружу из подопытного. Страшились того, что даже сам Барнс не был в силах контролировать, погружаясь в пучину безумия. Очнулся мужчина уже на операционном столе, весь в поту, крови и в блевотине. Открытая рана на лбу яро пульсировала: припадок довел его до того, что заключенный в отчаянии попытался разбить голову о бетон. Тогда казалось, что воспоминания сами начинали течь наружу, будто сквозь трещины черепа: запахи, эмоций или лица, кривящиеся в криках и сразу же исчезающие в мгновении ока, оставляя после себя холодную панику. — Все могло плохо кончиться! — голосил один из врачей в истерике, — Мы чуть сердце едва не удержали. — Заткнись, — резко отрезал старший, даже не оборачиваясь. Они все суетились, подкручивая капельницу и Баки ощущал, как что-то холодное и липкое растекается по телу. Его грудь резко содрогнулась хриплым вдохом, и кто-то сразу заметил пробуждение Барнса. Один из медиков наклонился ближе, щёлкнул фонариком в глаза. Свет ударил в зрачки, и тут же вспышка памяти вновь разорвала обломки разума: взрыв, горящие дома и стук сапог по насту. Тело дёрнулось и ремни натянулись, вгрызаясь в кожу. — Он возвращается. Готовьте новую дозу седативных! Баки уже не слышал. Воспоминания вновь нахлынули лавиной и каждый из них был чрезвычайно остр. Да чем сильнее Барнс цеплялся за них, тем яростнее сопротивлялось тело. Именно тогда его плоть пронзил ток, но на этот раз боль была желанной. Она пришла как гильотина, перерубая нити памяти. Обрывки лиц сгорели в белом свете и мир схлопнулся в одну точку, где не существовало ничего, кроме пустоты. Пустоты и странного, пугающе сладкого облегчения. Будто лишь отпустив борьбу и подчиняясь, он впервые смог вдохнуть. Джеймс осознал эту истину, ощущая в ее сути одновременно и проблески себя, и полное растворение в пространстве. Чужие руки все еще тянулись к его телу, что-то фиксировали и вводили, но всё это уже было далеко за пределами восприятия выезженного мозга, словно в вязком сне. За стеклом тем временем поступил силуэт и прозвучал столь желанный голос: — Достаточно. В одну единственную секунду всё оборвалось. Голоса замолкли, приборы затихли, а электроды глухо отключились. Комната озарилось мёртвой тишиной, и только рваное дыхание Джеймса наполняло её гулким эхом. Одним движением Земо отправил медиков прочь, и те послушно растворились за дверью. Хельмут подошёл ближе, остановился рядом с операционным столом и несколько секунд молча всматривался в лицо Барнса. Его рука неощутимо стёрла кровь со лба пленника. Этот жест казался заботливым, если не учитывать всю обстановку ужаса, сотворенного этими же бережными кистями. Земо стёр последние следы крови с его виска, а затем медленно опустил взгляд на запястья Баки, зажатые в металлических браслетах. На мгновение Барон задержал пальцы на холодной стали, будто проверяя, насколько глубоко в кожу врезались края. — На этот раз они перегнули, — тихо сказал Хельмут, словно самому себе. Голос его звучал ровно, но в нём чувствовалась тень раздражения. Барон наклонился чуть ниже, чтобы взгляд его оказался на уровне потухших глаз Джеймса. Он аккуратно коснулся чужой щеки, убирая прядь мокрых от пота волос, и на долю секунды его пальцы задержались на линии челюсти. — Вот так, — тихо проговорил Земо и этот тон звучал одновременно как приказ и как утешение. — Дыши. Больше ничего не нужно. Барон коснулись замков браслетов и металл щёлкнул, открываясь один за другим. Он знал, что отпора уже не будет, был в этом уверен еще в момент, когда забирал с поле брани опустошенного Солдата, что сидел по локоть в крови молодого короля Ваканды. Теперь его глаза смотрели на Земо, как и в победоносную ночь в Сибири. Тем же взглядом, что лицезрело гибель символа Америки, тем же, что застал смерть единственного, кто помнил Джеймса Бьюкеннена Барнса живым. Тот, кто лежал перед Хельмутом едва ли дышал и моргал, что значило лишь одно. Живого в этом человеке осталось не много. Глядя в ответ в эти пустые, бездушные глаза, в которых не осталось ни тени того самого Джеймса Бьюкеннена Барнса, Земо испытал чистейшее удовлетворение учёного, получившего неопровержимое экспериментальное подтверждение своей теории: он не только сломал чужую волю, но и доказал, что от воли здесь и вовсе ничего не было. Присутствовала лишь ошибочная идея о суперсолдатах, которую теперь, наконец, можно аккуратно отложить в сторону, отметив как окончательно опровергнутую. И это было прекраснее любой победы: доказательством того, что Барон заставил Солдата согласиться. Согласиться с тем, что под металлом и десятилетиями убийств не было ничего, что можно было бы спасти. Ничего, что следовало бы пощадить. Хельмут сделал шаг к столику, где лежали шприцы и ампулы. Пальцы скользнули по стеклянным колбочкам, остановились на одной из них с абсолютно прозрачной жидкостью. Земо поднял ампулу, поднеся её к свету и стекло отразило блики. Он набрал раствор в шприц с театральной медлительностью. Поршень двигался лениво, издавая мягкое шипение, когда воздух покидал цилиндр. Стерильная игла блеснула, отражая холод лампы. — Это лекарство тебе поможет, — ласково произнес Барон, касаясь ватным диском внутренней стороны локтя Джеймса. Холод заставил мышцы непроизвольно дрогнуть. — Я облегчу твою боль. Земо ввел иглу, не получая никакого сопротивления от Баки. Остриё скользнуло под кожу, и прозрачная жидкость медленно исчезала в вене, растворяясь в крови. Барнс наблюдал за этим затуманенным взглядом, не чувствуя ни вспышки облегчения, ни изменения в состоянии. Но затем едва заметная перемена проскользнуло в его облике: напряжение в плечах начало отступать, линия челюсти перестала дрожать от сдержанной ярости, а дыхание стало глубже и ровнее. Хельмут наблюдал за этим преображением с нескрываемым интересом. Эффект был налицо, и он был совершенен. Не химический состав остановил боль, а его голос, его власть. Всё, что нужно было – это внушение, а остальное тело додумало само. Он дал Солдату иллюзию, и эта иллюзия оказалась сильнее любого препарата из существующих. Барон добился подлинного эффекта плацебо. А Джеймс уже окончательно не различал, где заканчивалась его воля и где начиналась чужая.