Ну здравствуй, Эдем

      Мы исключение из правил, этого нам не исправить.              Я шла по тёмному коридору зная, что совершаю ошибку. Что буду жалеть о каждом следующем шаге, о каждом взмахе ресниц и о каждой тревожной мысли в голове. Но, как ни странно, именно сейчас я наконец ощущала себя живой по-настоящему. Все чувства, что вихрем кружили под сердцем, заставляли идти вперед. Идти в свою гибель добровольно.       С левой стороны коридора неисправно мелькал свет. Пахло сыростью и плесенью; было так тихо, что эхом раздавался лишь стук моих каблуков и сбившееся дыхание. Хотелось сжаться, накинуть на себя плед, закрыть глаза – лишь бы не видеть всего этого, не ощущать кожей этот замогильный холод. Но сердце требовало идти к нему. К человеку, что с самого начала был против меня. Против себя. Против всего мира, что вовремя недолюбил, недоласкал. Меня тянуло в его черную, как смоль, душу. Возможно потому, что и моя была такой же? Пошел бы человек в здравом уме сюда? Хотел бы увидеть руки того, кто безжалостно убил его родную сестру? Хотел бы заглянуть в глаза человека, под именем которого скрывалось столько невинных жертв?              Вряд ли.              Я застыла напротив нужной мне камеры. Пальцы свело холодом, весь мир замер. Одна дверь. Одна дверь разделяет меня и того, на чьих руках литры чужой крови, сотни искалеченных судеб. Я и Донхён.              Юнги.              Мой Юнги.              Дверь с протяжным скрипом раскрылась. Он сидел в дальнем углу комнаты, что почти не освещала единственная в потолке лампа. Я не видела его лица, но знала, что он смотрит на меня не моргая. Отвернувшись, я закрыла дверь. Приложилась лбом к ледяному металлу и выдохнула. Сердце билось где-то в горле. Говорить не хотелось совсем.              – Ты пришла, – хрипло отозвался Донхён. – Что скажут твои друзья, узнав об этом?       – Думаешь, они не знают?       Он усмехнулся. Послышался еле различимый скрип стула.       – Будь они в курсе, тебя бы здесь не было. Никто из них не отпустил бы тебя ко мне.       Я прикрыла глаза. Он прав. Всё, что должны знать мои близкие – что я отсыпаюсь дома после всего произошедшего. Да, все остались живы, но для того, чтобы существовать дальше, необходима была перезагрузка. И все отнеслись ко мне с пониманием.       Я развернулась. Медленно подошла ближе к столу посреди комнаты и, отодвинув холодный стул, села. Донхён напряженно следил за каждым мои действием, словно не веря в то, что я настоящая, что действительно сижу здесь, недалеко от него. Борясь с тремором, я положила руки на стол перед собой. Сцепив пальцы, опустила на них взгляд. Отчего-то челюсть сводило судорогой, а за мысли и вовсе нельзя было уцепиться.       – Я хочу знать всё, – чуть не шёпотом выдохнула я. – Каждую деталь.       В камере воцарилась мертвая тишина. Я слышала стук собственного сердца и сипящее дыхание Донхёна. Спустя какое-то время он встал, поднёс стул к столу и сел напротив.       – Я расскажу, – ответил он, – при одном условии.       Вскинув бровями, я посмотрела ему в глаза. «Тебе ли выдвигать сейчас условия?» – пронеслось в голове. Но я лишь заинтересованно наклонила голову, как бы намекая, чтобы он продолжал.       – Скажи, Джиюн, что всё, что было между нами – до сих пор отзывается в твоём сердце трепетом.       От фривольности, что он себе позволял, я чуть приоткрыла рот и шире распахнула глаза. Хотелось протестовать. Хотелось сказать, что между нами ничего нет, не было и никогда не будет. Хотелось посмеяться над ним.              Но смеялось надо мной здесь лишь моё сердце, что заходилось каждый раз, стоило ему слегка ухмыльнуться.              Я тебя ненавижу.              Я себя ненавижу.              – До сих пор отзывается, – проговорила я.              Донхён улыбнулся. Наверное, впервые настолько искренние и по-настоящему. Он опустил голову, выбившаяся прядь волос упала на его щёку. Он думал о чем-то, продолжая слабо улыбаться. А я смотрела на этого человека и мечтала лишь об одном: чтобы хотя бы мысленно смогла назвать его монстром.              – Спасибо, – прошептал он. По моему телу прошлась волна мурашек.              Спасибо..?              …Следующие полчаса я слушала его историю. Молча, внимательно глядя в безумные, загнанные глаза. Я не проронила ни слова на его исповедь. Мне было грустно за мальчика Юнги, что в детстве столкнулся с чудовищным проявлением «любви» родителей. Но… Могла ли сочувствовать человеку, сидящему напротив? Я не знаю.              Вряд ли.              В голове набатом стучали мысли: уйди, уйди, уйди, УЙДИ.              Какого хрена ты здесь сидишь?!              Донхён давно перестал говорить. Теперь он сидел, безмолвно глядя на меня. Его взгляд осторожно, медленно проходился по мне; с таким забвением изучают произведения искусства в музеях. Грудь холодило. Я сжала руки в кулаки и, выдохнув, встала, направившись к двери.              Уйти, уйти, уйти.              Я уже потянулась к ручке двери, чтобы меня выпустили, когда он сорванным голосом бросил мне в спину:       – Джиюн… прошу, подожди.       Пальцы застыли над стальной поверхностью. Я не хотела оборачиваться, но всё-таки повернулась. Он стоял, прижав ладонь к стене, словно сам себе преграждал путь. Не давал ни мне уйти, ни себе окончательно сломаться. И в его глазах я, как не хотела, не увидела убийцу. В этих опустившихся плечах и рваном дыхании я узнала того Донхёна, в которого когда-то верила сильнее, чем в кого бы то ни было. Чем в саму себя. Того самого, которого когда-то почти…       – Не уходи так, – он сделал шаг вперед, цепляясь ногтями за гладкую стену. Его мешки под глазами, казалось, стали еще темнее. – Дай мне… одно мгновение. Последнее.       – Зачем?              Собственный голос вдруг показался мне обесцвеченным, эфемерным, как тень.              – Чтобы попросить прощения.              Я хотела отвернуться, но сердце – упрямый предатель – стучало в груди так громко, зовя меня обратно. Его дыхание сбивалось, когда он осторожно коснулся моего лица. Мне вдруг захотелось продлить это прикосновение. Чтобы мы замерли здесь, подобно статуям, и время остановилось.              – За то, что сломал тебя, что выбрал тьму… Прости. Я любил тебя неправильно… но любил. И унесу это чувство с собой в могилу.       Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Слёзы скатились по щекам прежде, чем я успела прикусить губу. Донхён заметил их, мягко смахнул, скрывая доказательства моей слабости. Но тело не слушалось и слёзы всё лились и лились.       Я сдалась.              – Лишь одно мгновение? – спросила я.       – Одно. Большего я не осмелюсь просить. И не смогу… Ведь, возможно, вижу тебя в последний раз. Прошу, Джиюн, позволь мне…              Я приложила ладонь к его губам, не давая ему договорить. Застыла так, пока он, кажется, не понял.       – Спасибо, – вновь повторил.              Он медленно потянулся к моим плечам, но так и не дотронулся. Донхёна явно что-то сдерживало. Но затем пальцы его неуверенно скользнули в мои волосы: он не верил, что ему позволено хоть на миг прикоснуться к мечте.              Первое касание казалось почти невесомым: наши горячие и солоноватые от слёз губы встретились. А как было не плакать, если я позволила дотронуться тому, кому не следовало даже быть рядом? Но желание вспыхнуло внутри ярче любого довода, перечеркнув и здравый смысл, и правильные решения. Донхён задержал дыхание и дрогнул всем телом, будто этот поцелуй стал не только подарком, но и разрядом, пробившим до самых костей. Таким, от которого волной бегут мурашки, накрывая с головой.       – Ты ответишь мне?..              Мне так хотелось ответить…но я всё ещё стояла на грани между слабостью и сопротивлением, между чувствами и страхом. До тех пор, пока его губы не начали мягко обрисовывать контур моих – будто слепой запоминал линии лица того, кого любит. В этот миг исчезло всё: старая камера, стены его заточения, вина. Остался только шёпот двух сплетающихся сердцебиений. Что-то во мне дрогнуло и болезненно распустилось тонким, хрупким цветком. Вкус его беззвучного «прости» ощущался не только на губах, но и под кожей, под воротником, каждой волосинкой. Он целовал не страстно, а нежно, утешающе.       Не требуя, а прося позволения остаться хотя бы на секунду дольше.              – Останови меня… – прошептал он.              – Не могу… Я не могу, Донхён.              – Почему же?              – Потому что тогда…я не получу того, чего так давно хотела.              Его поцелуй, начавшийся с нежности, оказался лишь искрой. Стоило мне приоткрыть губы, и последняя преграда в нём пала. Донхён освободился от чего-то тяжелого: пальцы утонули в моих волосах, и прикосновение стало глубже, требовательнее. Целуя, он не торопил, но и не отступал. Так настойчиво, упрямо, почти с жадностью до каждого моего вздоха. Он втянул воздух сквозь зубы, и с моих губ сорвался предательский стон. Донхён прижал меня ещё ближе, не желая отпускать туда, где нет его. Где мы снова станем врагами, чужими, потерянными.       Грудь столкнулась с его, будто мы оба сорвались с утёса и в отчаянии обнялись, чтобы разбиться вместе.              Разбиться вместе.              Поцелуй стал жадным. Дыхание сливалось в одно.              – Ты пожалеешь… – просипел он.              – Уже. И плевать.              Я утонула в горечи раскаяния, в металлическом привкусе страха, в странной сладости надежды, которой не суждено было выжить. На миг мне показалось, что кровь в венах изменила направление, стремглав бросившись к губам. Туда, где кончалось всё и начиналось нечто новое.       – Прошу… обними меня, – почти умолял он, – в первый и последний раз. Я никому не позволял прикасаться к себе. Но тебе... Делай что хочешь. Просто делай. Только так я смогу почувствовать, что еще жив. Хоть немного.              Плечи его дрожали, и я, вопреки здравому смыслу, обняла его крепче, вцепившись пальцами в тонкую тюремную ткань, чтобы удержать то, что ускользает. Пульс в его запястьях бился так яростно, что, казалось, вот-вот прорвётся сквозь кожу. Он шептал несвязные «люблю» на каждом выдохе, и эти слова обжигали кожу губ. Поцелуй стал всепоглощающим, как пламя, которому не нужны обещания. Лишь одно желание не гаснуть.       От жара, разошедшегося по телу, ноги налились свинцом; стулья в камере, ржавчина на стенах – всё исчезло, словно дешёвые декорации сна. Донхён тут же подхватил меня за талию, не дав упасть. Даже когда я откинула голову назад, почти срываясь в бездну, удерживал меня из последних сил… Не позволяя нашим губам разомкнуться, потому что знал: второго раза не будет.       Так продолжалось бы бесконечно, ведь мы не могли насытить друг другом. И не сможем никогда.              Или сможем..?              Но именно тогда из самого сердца вырвался оглушительный вопль рассудка.              Я резко перехватила его горло: не для того, чтобы причинить боль, а чтобы придать собственной воле сил, не позволить себе снова сгореть. Под пальцами бился чужой пульс и напоминал, чью кровь он пролил.              Мы оба тяжело дышали. А в его глазах плескались безумие и мольба. Такие жгучие, что от них хотелось отвернуться. И в то же время остаться. Я приблизилась настолько, что почти снова коснулась его губ, и, не моргая, заглянула в глаза.       – А теперь… слушай внимательно. Запомни этот поцелуй навсегда. Потому что это был последний раз, когда я позволила чувствам заглушить разум.              Сталь в моём голосе холодила горло. Я сглотнула.              – Ты убил мою сестру. И с этого момента я запомню тебя только в этой роли. Ты больше никогда не увидишь женщину, которую когда-то любил.       Он дрогнул, как от пощёчины, и я оттолкнулась, разрывая последние нити тепла, что ещё связывали нас. Его губы дёрнулись в беззвучной мольбе: пожалуйста…              – Джиюн!              В этом возгласе было столько боли, надежды, страха, чувств…              Я обернулась лишь на долю секунды. Донхён стоял на коленях с протянутыми ко мне руками, хватаясь за последнюю надежду. По его щекам катились крупные, бесстыдные слёзы, которые он уже не мог сдерживать.              – Не говорит так… Прошу… не уходи со словами ненависти!              Я могла закрыть дверь. Могла отвернуться, переступить сердце, и никогда более не видеть, не вспоминать, не думать о нём.              Я могла.              Я хотела.              Всеми фибрами души хотела, но вместо этого…              Колени пронзила тупая боль; я упала рядом с ним. Мои руки дрожали, из глаз норовили хлынуть слёзы. Я смотрела на Донхёна и видела в его лице упование, желание, просьбу…       Мне не хватило сил перешагнуть порог. С чего взяла, что хватит сил на… это?       Я приложилась лбом к его лбу. Прикрыв глаза, постаралась выровнять судоржное дыхание. Его трясло, как от лихорадки, а мне не хватало воздуха в грудной клетке. Я старалась воспроизвести в памяти всех, кто был мне дорог; каждую улыбку, слово, рамен и кофе… Но тщетно. Я могла лишь чувствовать ледяную кожу Донхёна.       Когда губы смогли вызволить из себя слова, я прошептала:              – Ты пойдешь со мной на что угодно?              В Донхёне, кажется, совсем не осталось сил; он лишь судорожно закивал. Я не знала, смотрел ли он на меня. По телу начал разрастаться липкий страх.              Спустя ещё мучительные несколько минут я потянулась к его губам; он жадно ответил мне, обхватив моё лицо обеими руками. Донхён целовал рвано, горячо, его слёзы смешивались с моими в каком-то диком, несуразном вкусе. Он прикусил нижнюю губу до крови, но я почти не ощутила боли. Лишь с бОльшим желанием подалась вперёд.              К нему.              Туда, где билось сердце убийцы.              Я позволяла его рукам скользить по моему телу, когда свои же держала сжатыми у груди. Он прикасался хаотично, не задерживаясь ни на одном участке кожи, словно боясь, что я вновь попытаюсь уйти. Живот стянуло возбуждением, но я понимала, что ему не время. Совсем не время.              – Я не хочу… – проговорила я в его губы, – не хочу…              – Что?              – Не могу уйти. Так хочу, но не могу.              – Не уходи, Джиюн. Я не переживу.              Мысль ударила очередным озарением. Липкий страх поднимался по позвоночнику всё выше; я почти…почти смогла.              – Мы не переживем, – выдохнула я.              Он целовал меня ещё немного, а затем, видимо, осознав, что я сказала, чуть отстранился. В его лице читался немой вопрос, брови чуть сползли к переносице.              – Донхён…              Я наклонилась к своей груди. Раскрыла куртку и вытащила из нагрудного кармана две длинные, стальные шпильки, предназначенные для закалывания волос. Он тоже опустил голову, всматриваясь в мои ладони. Подняв взгляд, я увидела в его лице растущее осознание и… принятие?              Я сжала шпильки в руках, что скорее походили на иглы. Руки обдало холодом. Недолго думая, Донхён вложил мою ладонь в свои руки; контраст температур отрезвил. Я сжала губы. Тело пробило дрожью.              – Я согласен, – выпалил он на выдохе. Его руки тоже начали дрожать.              – Согласен? – ошарашенно спросила я. Чуть нахмурившись, свободную руку я протянула к нему. Обхватив его лицо, я подняла его голову. В глазах Донхёна застыли слёзы, но в них также читалась какая-то безумная, непоколебимая уверенность.              – Ты даже не узнал, чего я хочу, и согласился?..              – Джиюн, – прошептал он, чуть приблизившись, – я проведу в этой камере еще несколько месяцев до тех пор, пока не исполнят приговор. При любом исходе меня ждет смерть. Но…              Он запнулся, опустив взгляд на наши сцепленные ладони.              – Умереть с тобой… о большем я и мечтать не мог.              Моё тело прошибло током. Рассудок тщетно пробивался сквозь толщу чувств, всё нутро кричало мне рвануть отсюда бегом, без оглядки, но ноги, налитые свинцом, отказывались слушаться. Я посмотрела на наши руки. Затем, высвободив свою, вложила в его ладонь одну шпильку. Они были длинные, прочные; наверняка ими при желании можно проткнуть что угодно. Только лишь сильнее надавить…              Он взял ее в руки, перехватив поудобнее, направил остриё на себя. Я покачала головой; поменяла стороны его шпильки, направляя острой стороной на уровень моего сердца. Затем, проделав тоже со своей шпилькой, взяла свободной рукой его за плечо. Донхён безмолвно повторил за мной, как тень.              По нашим щекам скатились крупные слёзы. В глазах Донхёна словно проснулась частичка жизни… Он вновь предстал передо мной только-только прибывшим наставником. В голове пронеслись сотни воспоминаний, и я уверена мысли его были идентичны. Мы смотрели друг на друга, думая о своём: я, о том насколько больно мне будет и как долго продлится эта агония, а он… он, вероятно, боялся причинять мне страдание и убивать вторую близняшку.              Союн, прости…              Я слабо кивнула, давая знак: сейчас.              Мы резко притянули друг друга к себе, губы сплелись в предсмертном поцелуе, грудную клетку пронзила адская боль.              Прости.