Воцерковление

Был вечер, серый и душный, когда Степан — худой, как тень, семнадцатилетний отрок с бледным, словно выцветшим лицом, шагал по пыльной дороге к старой церкви. Каштановые кудри его, непокорные и густые, падали на лоб, а зелёные глаза, слишком большие для такого исхудалого лица, горели странным, лихорадочным блеском. Он шёл быстро, почти бежал, и длинные пальцы его судорожно сжимали потрёпанную книжку в кожаном переплёте – подарок пастора, который он теперь нёс назад. Церковь стояла на отшибе, покосившаяся, с облупившейся краской на стенах и высокой колокольней, упиравшейся в низкое, свинцовое небо. Колокол давно не звонил – то ли за ненадобностью, то ли оттого, что верёвка сгнила, да и сама церковь казалась уже не столько жилищем Божиим, а скорее неким забытым всеми склепом, где время навсегда остановилось. Пастор, отец Игнатий, сидел в своей крохотной келье за круглым столом, заваленным книгами и рукописями. Он был стар, сух и жёлт, как пергамент, а глаза его, глубоко запавшие, глядели с каким-то бесконечным утомлением. Увидев Степана, он не удивился — тот приходил часто, слишком часто, и каждый раз с новыми вопросами, сомнениями, почти что обвинениями. — Опять спорить пришёл? — язвительно выкрикнул пастор, поднимая увлечённые глаза от книги. — Не спорить, — резко ответил Степан, — а истину искать. — Истину? — старик усмехнулся. — Ты её ищешь, как голодный хлеба. Да токмо хватаешь не то, что дают, а лишь то, что сам себе вообразить удумал! Степан сжал кулаки. Глаза его вспыхнули. — Вы говорите, что смирение — путь к Богу. А я говорю нет! Если Бог дал мне разум, то зачем я должен отрекаться от него? Зачем я должен принимать всё, как овца, не рассуждая? Пастор медленно поднял голову. Взгляд его стал тяжёлым, почти скорбным. — Ты не овца, Степан. Ты — дикий зверёк, который кусает руку, кормящую его. Ты не ищешь Бога — ты ищешь повода не верить. Степан задрожал. Казалось, сейчас он крикнет, бросит книгу на пол, хлопнет дверью. Вместо этого он внезапно опустился на скамью и закрыл лицо руками. — Я не знаю, — прошептал он. — Я не знаю, во что верить. И в тишине старой церкви, под сводами, почерневшими от времени, пастор и юноша сидели друг против друга — один, уставший от жизни, другой — от собственного неистового сердца. А за окном медленно катилось к линии горизонта солнце и где-то вдали, за полями, глухо прокатывался гром. Тишину разорвал громкий стук — это Степан ударил кулаком по столу, так что задрожали чернильница и подсвечник. — Нет, не могу! — вырвалось у него сдавленно, будто он задыхался. — Не могу принять, что всё решено за меня! На кой я должен лишь покорно голову склонять! Если Бог дал мне разум, то зачем Он требует, чтобы я отрёкся от него? Пастор не шелохнулся. Только пальцы его, узловатые, с синими прожилками, слегка постукивали по обтрепанному переплёту Евангелия. — Ты всё путаешь, Степан, – проговорил он тихо, но оттого каждое его слово лишь сильнее врезалось в уши, – Бог не требует, чтобы ты отрёкся от разума. Он требует, чтобы ты не ставил его выше всего. Степан вскочил, и тень его, высокая и угловатая, метнулась по стене, как испуганная птица. — А что же выше? Слепая вера? Покорность? — Любовь. Это слово повисло в воздухе, простое и необъятное, сколь небо за стенами церкви. Степан замер. Казалось, он хотел что-то выкрикнуть, но звук застрял у него в горле. — Любовь? — наконец прошептал он, и голос его дрогнул. — А если я не чувствую её? Если мир кажется мне холодным, а люди жестокими? Если даже здесь, в этой церкви, я могу увидеть только гнилые доски да слова пустые? Пастор медленно поднялся. Он был невысок, но в этот момент казалось, что он возвышается над Степаном с той же высотой, с какой сама колокольня высилась над церковью. — Ты не видишь любви, потому что ищешь её не там. Ты хочешь, чтобы она упала на тебя, как молния, ослепила, сожгла. Но она как этот свет. – Он указал на слабый огонёк свечи, дрожащий в темноте. – Тихий. Неугасимый. Степан отвернулся. В глазах его, зелёных и беспокойных, мелькнуло что-то похожее на стыд. — Я не знаю, – повторил он уже без прежней ярости. — Ты просто боишься признаться. За окном хлынул дождь — внезапный, шумный, будто небо не выдержало напряжения и разорвалось. Степан подошёл к окну. По стеклу стекали струи, искажая мир за ним, превращая поля и лес в размытые пятна. — А если я никогда не научусь? — спросил он, не оборачиваясь. — Тогда, – пастор смиренно вздохнул, – ты будешь очень одинок. Степан сжал кулаки. Капли дождя стучали по крыше, как будто торопились что-то сказать, что-то важное, но без всякой возможности разобрать слов. А свеча между тем горела. Тихо. Неугасимо. *** Дождь лил всю ночь. Степан не спал — сидел на узкой кровати в своей каморке под самой крышей, прислушиваясь к тому, как ветер бьёт ветвями старой липы в окошко. Книга пастора лежала рядом, раскрытая на середине, но он не мог заставить себя дочитать. В голове звенело, будто кто-то ударил в колокол прямо у него в висках. Слова Игнатия, сказанные с нарочито показным смирением впились в него, как заноза. Он ворочался, кусал губы, пытался думать о чём-то другом: о завтрашней работе в поле, о старом псе Трезоре, что вечно скулил под дверью, даже о том, как в прошлом году тонул в реке и видел перед собой не свет, а лишь мутную зелёную тьму... Но мысли неизменно возвращались к пастору. К его тихому, усталому голосу. К тому, как своим старческим хриплым тембром он проговорил "Любовь". — Чёрт! – Степан вдруг вскочил, схватил книгу и швырнул её в угол. Переплёт с треском ударился о стену, и несколько страниц выскользнули, рассыпавшись по полу. Лишь после этого Степан нашёл в себе силы уснуть. На утро он снова направился в церковь. Не из-за внезапного просветления – просто не мог оставаться в четырёх стенах. Отец Игнатий, как всегда, был на месте: стоял у алтаря, поправлял покосившийся подсвечник. Увидев Степана, не удивился — лишь кивнул, будто уже ожидал его. — Книгу вернуть пришёл? – спросил он, не оборачиваясь. Степан долго молчал, с сердитым лицом, почти не моргая, глядя на морщинистое лицо пастора. — Она порвалась. Пастор обернулся. В его взгляде не было ни гнева, ни разочарования — только какая-то глубокая, почти отеческая грусть. — Это не страшно. Книги можно склеить. — А душу? – сорвалось у Степана, неожиданно даже для него самого. Церковь погрузилась в тишину. Где-то заскрипела половица, пролетела муха, ударившись о стекло. Отец Игнатий медленно подошёл к юноше, положил руку на его плечо. Рука была лёгкая, почти невесомая, но Степан почувствовал, как под ней дрогнуло всё его тело. — Душа не рвётся, Степан. Она как воздух. Её нельзя разорвать. Можно лишь перестать её чувствовать. Степан резко дёрнулся. — Вы всё говорите загадками! Почему нельзя просто сказать прямо? — Потому что правда есть не прямая палка, которую можно воткнуть в землю. Она как этот свет. – Пастор указал на блик от лампады, дрожащий на стене. – Попробуй поймать его — и он рассыплется. Степан начал учащённо дышать, словно задыхаясь. В глазах его потемнело. — Я не могу так. — Ты можешь. Просто не хочешь. За дверью церкви вдруг раздался шум — крики, топот. Дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся соседский мальчишка. — Степан! Беги! У вас... у вас дом горит! Сердце Степана внезапно начало колотиться с бешеной скоростью. Он резко сорвался с места и побежал к дому. Свеча перед иконой в ту минуту всё горела. Неугасимо. Бежал он, не чувствуя под собой ног. Грудь разрывалась от нехватки воздуха, но остановиться было нельзя – над крышами деревни уже поднимался чёрный, зловещий дым. Сердце бешено колотилось, выстукивая самые страшные переживания. Дом стоял в отдалении, на краю села, и когда Степан, спотыкаясь, влетел во двор, то увидел страшную картину: пламя уже охватило сени, лизало оконные рамы, вырывалось наружу клубами раскалённого воздуха. Крики соседей, лязг вёдер, хлёсткие всплески воды – всё смешалось в оглушительном хаосе. — Мать! – закричал он, бросаясь к пылающему крыльцу. Кто-то схватил его сзади, крепко, почти до боли. — Куда? Сгоришь! — Пустите! – Степан рванулся, но сосед удержал его мёртвой хваткой. — Она не там! Вывели её, слышишь? И правда – из-за сарая раздался слабый кашель. Мать сидела на земле, прислонившись к колоде, лицо её было серее пепла, а в расширенных глазах застыл немой ужас. Рядом, тяжело дыша, лежал старый пёс. — Мама! – Степан рухнул перед ней на колени. Она молча обняла его, и он почувствовал, как дрожат её руки. К ночи дом догорел. Остались лишь почерневшие стены да горстка тлеющих углей. Соседи разошлись, шепчась о неосторожности с печью. Степан сидел подле пепелища на обгорелом бревне и смотрел, как последние искры гаснут в темноте. "За что?" – этот вопрос жёг сильнее огня. За спиной хрустнула ветка. Отец Игнатий стоял в тени, опираясь на палку. В руках он держал узел – хлеб, сало, тряпицу с солью. — Зачем пришли? – глухо спросил Степан. — Проведать. — Чтобы сказать, что это "Божья воля"? Пастор вздохнул, сел рядом. — Нет. Чтобы сказать, что я рядом. Степан сжал кулаки. — Я не просил вас. — Любовь не спрашивает, – тихо ответил старик. И тут Степан разрыдался. Впервые за много лет – горько, по-детски, захлёбываясь. Отец Игнатий молча, по-отечески положил руку ему на голову. А над ними, сквозь пепельное марево, пробивались звёзды – яркие, неугасимые.