Реквием по королям

Брошенный в клетку лев оставался львом. Король, низвергнутый на дно, оставался королём, не нося короны. Пока не терялась основа, всё возможно восстановить, вернуть, построить заново. Простая истина, которой он, юный и горячий, придерживался сколько себя помнил. Отец, герцог, подпитывал мировоззрение юноши с момента, как оно начало формироваться. Но везде нашлась бы соринка. То немногое, от чего привычное ломалось, а склеить осколки обратно казалось невозможным. Попытавшись лишь пальцы изрезать можно, так и не получив того цельного куска, какой был изначально. Как разбивалось самое хрупкое, так и острыми осколками в Гильгамеша вонзилась реальность. Он смотрел на отца, сидящего за столом, на доктора, безликого, нашептавшего на ухо мужчине то, что в один миг выбило почву из-под ног. — Отец, нет! — рявкнул Гильгамеш гневно, сверкая красными, как рубины, глазами. — Санаторий? Серьезно? Это не смешно! Я не настолько слаб и беспомощен, чтобы нуждаться… В этом. Слова подпитывались злобой. На отца, на доктора, который после тренировки по фехтованию осмотрел юного лорда и выдал неутешительный диагноз. Кашель оказался не простудой, а постепенная слабость не от тренировок и учебы. Вот он, золотой мальчик с блестящим будущим, будущим, внезапно отрезанным от него самой обычной болезнью. Однако не болезнь волновала Гильгамеша, а решение отца отправить сына в санаторий в Швейцарии, туда, где воздух чист и прекрасен, а санитары контролировали каждый шаг, как тюремщики. Гильгамеш готов был умереть, но умереть у себя дома, на своей кровати, перед своими людьми. — Это не обсуждается, мальчик. — сурово проговорил герцог и вернулся к бумагам, выглядевшими интереснее возмущенного сына. Доктор развел руками, мол, не в силах помочь, даже имея доступ ко всем лекарствам. Некоторые недуги не подчинялись людским знаниям, холодной змеёй ползая по телу и нашептывая наихудшее. Гильгамеш вышел из кабинета, громко хлопнув дверью, и потопал к себе в комнату, где заперся до вечера, пока кашель, разрывающий горло, не настиг снова, унизительно вспыхивая болью в груди и глотке. Он откашлялся, тяжело поднимаясь с кровати, и ноги чуть не подкосились от головокружения — движение слишком резкое, но вскоре все вернулось в привычное равновесие. Минутная слабость, не более. Особняк привычен. Все так, как он помнил с детства. Как и должно быть в дальнейшем, когда вместо герцога именно он сядет за стол в кабинете, прибрав к рукам всё, что принадлежало семье с давних веков. Внизу слуги суетились, готовясь к ужину, а хозяин дома пока не показался на глаза. Гильгамеш остановил слугу и возжелал стакан теплой воды. Не хотелось ни есть, ни пить, однако юноша заставил себя сесть за один стол с отцом и матерью, даже проглотить несколько кусочков мяса, от которых воротило не от физического состояния, а от душевного. Санаторий. Казалось бы, ничего страшного, наоборот, полезно для него и его лёгких, однако для Гильгамеша, привыкшего к роскоши, к постоянному вниманию и особому отношению поездка в закрытую «лечебницу» приравнивалось к жестокому заключению. — Я слышал, в Германии есть хорошая больница. — начал Гильгамеш, отрезая кусочек отвратного — на самом деле, просто изысканного — стейка. — Его нахваливают, говорят, специалисты знают толк в своем деле. Он выжидающе смотрел на отца, а тот будто бы и не замечал слов сына, нарочно переводя свое внимание на сидящую рядом Нинсун. Разговор завелся о других семьях, делах, и сын, только утром сиявший ярче любой звезды, отошёл на второй план, за безмолвное, но непоколебимое «нет». Вещи собирали слуги: одна сумка с единственной парой одежды, несколькими книгами на дорогу и, в целом, все — более ничего не нужно по пути в санаторий, а там, уже внутри, изъяли бы до последнего предмета по протоколу. Гильгамеш ни разу не бывал в санаториях, ему и не нужно было: здоров всегда, а отдых можно устроить и вне скучных стен. Однако, как бы он не противился, дело сделано: преодолев город, лесополосу, поднявшись на снежную гору, Гильгамеш наконец оказался в санатории. Его переодели на входе в стерильное, и молодая медсестра повела его к врачу, чтобы записать симптомы и состояние для дальнейшего наблюдения. Приходилось сидеть, сжав зубы до скрипа, пока неизвестный мужчина, представившись на итальянском, щупал его выше поясницы, слушал дыхание и говорил что-то торопливо, что-то, что Гильгамеш слушал вполуха. — Вам платят не для того, чтобы занимать мое время пустыми разговорами. — мрачно напомнил юноша. В кабинете наблюдались ещё несколько пациентов, на которых золотой мальчик не обращал никакого внимания. Врач цокнул, но не стал тянуть и сделал последние заметки. — Платят? — Гильгамеш услышал голос совсем у уха и подпрыгнул на стуле, обернувшись в изумлении. Над ним стоял такой же молодой человек в белой одежде и смотрел из-под темно-рыжей челки. — Доктор, у нас ведь не... Рыжий обернулся к мужчине с немым вопросом в глазах, и взгляд его — пациента — бросался между двумя незнакомцами. — Возвращайся в палату. — хладно наказал доктор. — Время отдыха. — Мне скучно. Я вышел прогуляться и поболтать с вами. Он новый? Выглядит очень хорошо. — рыжий молодой человек снова повернулся к Гильгамешу. — В какую палату он идёт? В одну из тех в зоне для богачей? Он не звучал со злобой. Скорее, со смешком, и в глазах цвета потухшего янтаря плясали озорные лисята. — Не твоё дело, шавка, что я покупаю. — высокомерно встретил он беседу. — При всём желании я бы и тебя купил. — Тогда купи, но в полном комплекте. — пациент похлопал себя по груди. — Вот тут надо заменить. Более чем рад продаться. — Ён, выйди! — уже настойчивее попросил доктор, и санитары увели странного молодого человека за дверь. Но Гильгамеш успел поймать его полный интереса взгляд. Завершив все процедуры, они отвели его в палату. Просторно, светло. Окно выходило на заснеженный склон, а дверь отделяла помещение от балкона. На вид не так уж и плохо. Намного лучше, чем думалось Гильгамешу. Кровать и тумба стояли в углу, небольшой стол и шкафчик с разными медицинскими принадлежностями... жить можно. Он здесь ненадолго. Пока лёгкие-предали перестанут подводить. Кашель настигал редко, пускай сильно, вытягивая бо́льшую часть сил и проникая в тело тупой болью. Первый день прошел незаметно. Он провел все время в палате и отказался от ужина. Медсестры не стали настаивать, давая время привыкнуть к новой обстановке. Тихо, даже слишком, слуги не мельтешили перед глазами, а расписание учебы, тренировок и занятий благополучно осталось вне его обязанностей. Уже с утра, отоспавшись на удивительно мягкой кровати, Гильгамеш спустился в столовую, кривя губами. Трапезничать среди неизвестных людей, в обычной столовой, казалось плевком в его сторону. Но, подумав, что они все также из уважаемых семей, он поуспокоил своё эго и принялся за завтрак. Кормили не роскошно, но хорошо, подали сбалансированный завтрак, коему не хватало вкуса. Никто не обращал на него внимания, и впервые Гильгамеш был более чем рад без лишних глаз и ушей обследовать новую территорию, на которой придется обжиться на ближайшее время. В основном, как выяснилось после краткого обхода, в санатории находились люди старше тридцати, не заинтересованные ни в чем, кроме партии шахмат и обсуждения своего здоровья. Сам санаторий спонсировался группой союзных семей, в которую входила и семья Гильгамеша. Он об этом знал, как и о том, что сюда сажали по знакомствам и связям. Места получали бесплатно, но при желании можно доплатить и перебраться в палаты попросторнее — простая система. Библиотека скромная, но её более чем хватало для людей, которым выдано на развлечение два или, в редких случаях, три часа. Следом — лечебные часы, плавно перетекающие в прогулку. Кто придумал гулять в такой мороз? Даже если горы, а воздух до того холодный, что при неосторожности можно замёрзнуть насмерть. Отказываться Гильгамеш не стал и укутался в теплые одежды посильнее. Санитары внимательно следили, чтобы все было прикрыто и никто не подхватил чего не стоило. Шли не толпясь, и морозный воздух щипал за нос и щеки, окрашивал дыхание в белый и заставлял тосковать по теплым стенам санатории. Люди беседовали о всяком. Удивительно, как в четырех стенах они все ещё находили темы для обсуждения. Гильгамеш смотрел по сторонам, запоминая дорогу, но не был заинтересован ни в других людях, ни в самой прогулке. Пока кто-то не подошёл сбоку и не взял его под локоть. — Идём. — и прежде, чем Гильгамеш успел ответить, кто-то утянул его на другую тропу, толкнул за дерево и прижал палец к губам, призывая к молчанию. Мимо проходили остальные, не подозревая, что два молодых человека встали на неправильный путь. Гильгамеш смотрел на мальчишку с видом полного отвращения, вызванное касанием и наглостью без спроса дергать его куда попало. Они стояли так, прислушиваясь к шагам. Ён смотрел в сторону, высматривая санитаров, которые в лучшем случае не должны были заметить отсутствие двух молодых пациентов. Гильгамеш зацепился взором за рыжие локоны, небрежно зачесанные назад, за небольшую горбинку на носу и хмурые брови, напряжённые плечи, как животное перед прыжком. Тишина длилась несколько минут, и наконец он отпрянул от Гильгамеша, выпрямившись во весь рост. — Объяснись. — Гильгамеш поправил невидимые складки на верхней одежде, игнорируя фантомное теплое касание пальца к губам. — Не могу. — пожав плечами, Ён направился дальше по тропе. Снег похрустывал под сапогами: в отличии от обычного маршрута, здесь дорога не вытоптана. — Пошли, отсюда поинтереснее. Гильгамеш убрал руки в карманы, чтобы согреться, и тяжёлым шагом пошёл вслед за другим юношей. Возможно, ему хотелось побыть в компании кого-то своего возраста, однако он не пытался ни говорить, ни кидать в сторону золотого пациента взгляды. Они спускались, обходя деревья и сугробы, ибо нормальная дорога кончилась почти сразу же. Ноги утопали в снегу, а прогулка превратилась в попытку пройти хотя бы пару метров без падений. Иногда встречались птицы, с любопытством смотрящие на двух глупых людей, избравших сложность вместо уже начерченного. Но что им, птицам, дело до ползающих в снегу, если они могли не беспокоясь перелететь на другую ветку? Ён вскоре остановился и опёрся спиной о ствол дерева, тяжело задышав. Вслед за ним замер Гильгамеш, скользя взглядом к бледному лицу компаньона. На ветке всколыхнулась птица и взмыла в небо, насмехаясь над тем, кто едва ли мог вдохнуть полной грудью. Оба провожали ее взглядом, каждый со своими мыслями, но в сути не такими отличимыми, как предполагал Гильгамеш. Он наблюдал за товарищем по несчастью с самого начала, как Ён повёл его сюда. Ён по снегу двигался удивительно легко, его следы были не такими глубокими, как у Гильгамеша. А теперь, пролетев над сугробами как пёрышко, он опирался о дерево и хрипло ловил воздух, будто все в мире стало тяжёлым, непосильным. Выглядел ли Гильгамеш со стороны также слабо, когда приступ охватывал его перед другими? Досада вспыхнула с новой силой, стоило немалых сил подавить раздражение от собственного положения. Они прошли ещё чуть-чуть, и вскоре показались ворота санатория. Дорога шла вверх, даже Гильгамеш ощутил, как колит в боку, а мороз стал не первейшей проблемой. У ворот, с самым разгневанным лицом, какое Гильгамеш только мог ожидать от такого спокойного человека, ждал Романи. Ён рядом позволил себе нервный смешок, но не сбавил шагу, не боясь ни гнева доктора, ни наказания за очередное нарушение правил. Следом плелся Гильгамеш: под сугробами нога за что-то зацепилась, и он, потеряв тут же равновесие, пошатнулся, угрожая упасть лицом в снег, если бы худые пальцы вовремя не схватили за локоть, удержав от падения. — Осторожно. — Ён зазвучал чуть теплее, помогая Гильгамешу выпрямиться. Тот отдернул руку: жест вышел грубым, хотя юноша не высказал претензии к поведению другого. Когда они, запыхавшиеся, подошли к воротам, Романи крепко схватил Ёна за ворот одежды и потащил внутрь. — Идите в палату. К вам зайдет Найтингейл. — бросил Романи напоследок, прежде чем скрылся с Ёном за угол. Гильгамеш остался стоять, с покрасневшими от мороза щеками, с кучей вопросов и желанием запрыгнуть под одеяло. Стряхнув с сапог снег, золотой пациент направился в свою палату, раздевшись в гардеробной по пути. Он не мог никак понять, зачем Ён повёл его по другой трапе. Чтобы утомить и посмеяться с его пониженной выносливости? Мышцы у Гильгамеша ослабели, но не настолько, чтобы проиграть мальчишке. Причин явных не находилось. Если посмеяться хотел, то, наверное, позволил бы упасть лицом в снег. Они толком не поговорили, и Гильгамеш решил, что расспросит наглого молодого человека чуть позже, когда согреется. Палата встретила теплом и мягкой кушеткой. Холод вскоре полноценно покинул тело, а Найтингейл, медсестра, зашла, чтобы проверить самочувствие. Она сосредоточенно проверяла его состояние, особенно уделив внимание дыханию и пульсу. — Как себя ощущаете? Не болит где-то? Гильгамеш покачал головой. Нигде не болело, ему не стало хуже. Просто он подустал от подъёма. — Меня проверяли с утра. С чего такая необходимость? — Гильгамеш говорил как со слугой, скорее по привычке, чем по желанию. — Вы прошли больше, чем предполагает прогулка. Большая физическая нагрузка нежелательна, благо на вас это никак не повлияло, в отличие от некоторых. Гильгамеш изогнул бровь. Речь шла о Ёне, это точно. Но что имела ввиду медсестра? — Ему стало хуже? Найтингейл выдержала паузу. — Да. Доктор Романи содержит его под своим наблюдением пару дней. — она говорила механически, словно болтала о погоде. Если не знать, какой вовлечённой в жизнь пациентов была Найтингейл, всякий подумал бы о ней как о бездушной машине, а не о смиренной сестре, привыкшей к бунтарским наклонностям активного парня. — Ему велено беречь лёгкие и не перенапрягаться. Но мальчишке лишь бы натворить что. Удивительно, как он ещё жив. Конечно, жив. Смерть, видно, слишком устала бегать за ним, за неугомонным и странным парнишей. В памяти снова возникло напряжённое, бледное лицо, которое было так близко — Гильгамеш только сейчас понял, как неправильно их близость могла выглядеть со стороны. Найтингейл закончила осмотр и удалилась, оставляя Гильгамеша одного. Тишина налегла плотно, утягивая в мир снов: Гильгамеш не стал сопротивляться, провалившись в дремоту до вечера. К ужину разбудила медсестра и повела трапезничать. Есть не хотелось, однако Гильгамеш заставил себя встать и дойти до кафетерия, даже хлебнул супа до последней капли. Ненавязчиво, но он вертел головой. Ёна нигде не было. Ели в тишине, каждый уткнулся в тарелки и устало поглощал ужин. Уныло. Первое впечатление Гильгамеша. Оно не поменялось ни в следующий день, ни в последующие. Жизнь протекала по строгому графику. Подъем в одно и то же время, завтрак-обед-ужин минута в минуту, прогулка по прямой трапе. Пару дней как Гильгамеш ничего не слышал о Ёне. И этого хватило, чтобы узнать, почему юноша выбирал обходной путь — в первый раз Гильгамеш оценил виды, но уже с со второго нудное бормотание взрослых вокруг надоедало, белый пейзаж не менялся день за днём. Гильгамеш даже подумал повторить маленькую авантюру и пройтись по тропе, какую показывал Ён. Не одному Гильгамешу скучно в четырёх стенах в строгом графике. Прошло пять дней его заключения. На обед подали белковую пищу и на десерт молочный пудинг. Не сытно, но хотя бы немного лишних калорий, коих не хватало Гильгамешу, привыкшего к более праздным трапезам. Отсутствие общения, дел, развлечений — всё давило на всесторонне избалованного сына герцога. Книги в библиотеке не спасали, за партию шахмат с ним никто не садился, не воспринимая всерьёз неопытного, зелёного мальчишку. Раздражало. Но Гильгамеш не требовал партнёра и зачастую играл сам с собой, стараясь мысленно представить, какие ходы делал бы его друг, оставшийся далеко. Ни одна из таких партий не принесла утешения или победы. Гильгамеш сидел, пялясь на доску в квадратики, и ненароком подумал, что так и до сумасшествия недалеко. Стоило написать письмо отцу, сменить обстановку, сделать хотя бы что-то кроме бесцельного блуждания по коридорам. Шахматные фигуры насмешливо смотрели на него. Им не надо упорно размышлять. За это делали игроки. Их мир ограничивался небольшим куском дерева, как и мир Гильгамеша — высокими, но абсолютно безжизненными стенами. Пешка смела двинуться без его ведома. Он выпрямился и уставился на доску, словно впервые увидев. Действительно, пешка поменяла своё местоположение, встав против его фигуры. — Осторожнее с играми в одиночку. Вдруг призраки присоединятся? — насмешливый голос вывел из транса. Гильгамеш вскинул взор на Ёна, сидящего напротив. Когда пришел? Настолько тихо, что Гильгамеш не услышал шаги и шелест одежды. Ход был сделан. — Говорят, мужик из тринадцатой палаты всю ночь играл с пустым стулом. Потом его увезли. Бедняга. Ён говорил, ожидая решения соперника. Гильгамеш сдвинул фигуру, лицо Ёна выдало крайнюю степень сосредоточенности. — Кого волнует сумасшедшая шавка? — Действительно. — Ён кивнул. Партия пошла прогрессивнее, чем в прошедшие дни. — Здесь люди умирают часто, стоило бы ужаснуться. Но, по правде, никто не обращает внимания. Каждый сосредоточен на собственном горе, чтобы видеть, как старушка с косой расхаживает по коридорам в поисках спутника. — Ты невероятно болтлив. — огрызнулся Гильгамеш, не понимая, почему молчаливый юноша внезапно надумал говорить о бессмысленных вещах, не касающихся их никак. — Я молчал четверо суток. Имею право на голос. — возразив, Ён убил одну из пешек Гильгамеша и, пока тот не смотрел, убрал её с доски. Но не успел положить её на стол, крепкой хваткой в его запястье вцепился Гильгамеш. — Ты забрал две фигуры. Верни одно на место, шавка. Ён в непонимании уставился на соперника. — Одну забрал. Вот. — раскрыв ладонь, он показал фигуру в руке. Действительно, одна, однако Гильгамеш прекрасно помнил расположение своих пешек на доске. Ён забрал двоих. Это без сомнений. — Играй честно или не занимай моё время глупыми трюками. — Гильгамеш сжал пальцы сильнее. — Поставь фигуру на место. — Неа. Они испытующе смотрели друг на друга. Ён с раздражающим спокойствием, а Гильгамеш с этим самым раздражением, нарастающим с каждым вздохом. Ён не собирался отступать, и сын герцога выпустил руку Ёна, подскакивая с места и перегибаясь через стол, хватая того за ворот одежды. — Не играй со мной в эти грязные игры. — Ну кто-то же должен поиграть с золотым мальчиком, м? — Ён язвительно улыбнулся, в следующую секунду шипя от боли. Удар пришелся на лицо, заставляя пошатнуться. Он бы упал, если бы Гильгамеш не держал его крепко, грубо дёргая с места и поднимая со стула. Ён вывернулся из хватки и замахнулся для удара, только вот Гильгамеш ловко увернулся, пользуясь опытом и ловкостью, но не внимательностью. Удар от Ёна был не самым честным, но эффективным — под колено. Гильгамеш грохнулся на пол, утянув за собой и горе-бойца. Люди вокруг всполошились и встали со своих мест поглядеть на двух детей, вертящихся на полу, как грязные уличные псы. Только одна женщина средних лет поспешила сообщить об инциденте. Остальные же пользовались возможностью и наслаждались зрелищем. Ён был слабее, его тело — более худым, заторможенным. Явно ощущалось длительное отсутствие физических нагрузок. Гильгамеш не сразу, — после нескольких минут кувыркания по полу, — но смог подмять его под себя, вжав грудью в пол и заломив руки за спину. Надо успокоиться и угомонить эту язву, ядом капающую в душу. Дыхание застряло под ребрами. Даже столь короткая драка, сколь громким было слово для обозначения позорного собирания пыли, выбило весь воздух, оставив двух юношей тяжело дышать. Вздохи Ёна вырвались коротко и хрипло, словно он задыхался, а Гильгамеш, сумев сохранить некое подобие достоинства, лишь опёрся рукой о пол по левую сторону от рыжей макушки, краем уха ловя торопливые приближающие шаги. — Молодые люди! — Романи навис над ними мрачной тучей, не удивленный, но такой потерянный и злой, что он мог бы сойти за тирана, готового самолично придушить каждого из двух. Однако паника в глазах не была скрыта, Гильгамеш заметил сразу, как доктор разглядывал Ёна, задыхающегося как выброшенная на берег рыба. – Прекратите сию же минуту это безобразие! И встаньте, ради бога, с пола! Игнорируя возмущенный лепет, Ён задвигался. Повернул голову набок и поддался вперёд, впиваясь в руку Гильгамеша зубами сквозь тонкую ткань. Тело над ним резко дернулось, прозвучало болезненное шипение, и боль обрушилась на затылок, когда Гильгамеш, убрав опирающуюся руку, грохнулся вперёд, стукнувшись лбом о затылок юноши под ним. — Мразь. — Гильгамеш перекатился на пол. Место укуса отдавалась болью. Кусалась шавка сильно, даже след от зубов остался, как очередной позор последних пятнадцати минут. Романи уже не знал, куда деть эмоции. Картина перед ним выглядела возмущающей, идущей против всякого понятия дисциплины, и комичной от вида гордого сына герцога на полу рядом с растрепанным, держащимся за затылок юношей. Невольно глупая, нервная улыбка растягивала губы — происшествия в санатории редкость, а детская драка — видеть в подростках взрослых ну никак не получалось — тем более. Романи разочарован, правда. Не ими, а взрослыми, которые решили собраться в круг и смотреть на драку. — Встали, оба. И идёмте за мной. Остальные не толпитесь, смотреть не на что. — Романи повернулся к остальным. — Представление окончено. Через плечо мужчина поглядел на Ёна. Юноша выровнял дыхание, к облегчению Романи. Подростки встали и поплелись вслед за ним, гордо вскинув головы и ни капли не раскаиваясь в содеянном. Никто не хотел признаваться в стыдливой слабости, как и в веселье от желанного нарушения бездействия. Юноши косились друг на друга. Кабинет уже знаком, Гильгамеш посещал его всего пару раз, а вот Ён чуть ли не каждый день приходил: он расслабленно уселся на кресло и откинулся на спинку, словно у себя дома. Разбитая губа вовсе не беспокоила, даже дополняла его бледный болезненный облик. Гильгамеш занял место чуть дальше от источника его проблем. — Сколько раз мне говорить, чтобы ты не делал того, что тебя погубит. — причитал Романи, прижимая влажную вату к губе пациента. — Никаких физических нагрузок. Никаких. Ты не в том состоянии, чтобы… ох, ладно. Ты мог бы не влезать в драки и не беспокоить других пациентов. — Он первый с кулаками полез. — Потому что ты откровенно мухлевал! — рявкнул Гильгамеш. — Твои галлюцинации не должны клеветать людей, золотая принцесса. — ответно вспыхнул Ён. — Пока не доказано, не е..! Романи отвесил ему увесистый подзатыльник, прямо туда, где лоб Гильгамеш оставил свой след. Ён проворчал и отвернулся от Гильгамеша, подставив ему спину. Кулаки зачесались вновь, сын герцога едва подавил желание броситься на наглеца с ещё большими побоями. Благо, доктор нашел для его утонченных пальцев занятие полезнее: Найтингейл принесла с улицы немного снега, они обернули его в тряпку и всучили Гильгамешу, чтобы тот прижал холод ко лбу во избежание шишки. Тишина, наступившая резко, нарушалась шуршанием халата доктора и одежды Ёна. Он приподнял рубаху и замер в этой позе, позволяя Романи щупать грудь уже в привычных процедурах. Не удержавшись, в поисках слабых мест противника, Гильгамеш поглядывал в их сторону и увиденное не успокаивало – оно злило. Кожа на груди местами покрыта посинениями, уродливо напоминая о смерти, дышащей в затылок и тисками сжимающее сердце. Или лёгкие? Все вместе? Гильгамеш не знал. Он и не хотел. Все в санатории так или иначе танцевали со смертью, некоторые выбирались из круга, некоторых вели прямо в гроб. Этот рыжий юноша в гроб не собирался. — Ну что, доктор? — Ён потянулся, зевая. — Я умру завтра? — К моему глубокому сожалению, мне ещё долго с тобой возиться. — Романи, довольный отсутствием ухудшения, погладил волосы Ёна, на что тот в нежелании отстранился от касаний. — Можете возвращаться. И больше никаких происшествий. Больше никаких происшествий продлилось недолго. На следующей прогулке Ён снова утащил Гильгамеша по извилистой тропе. После обеда присел на кресло перед ним, дабы отыграть новую партию в шахматы, хвастливо обозвав себя королем на поле битвы. Иногда Ён пропускал трапезы, иногда пропадал с прогулок, не показывался на глаза. Ён стал странной, непостоянной данностью, к которой Гильгамеш к великому ужасу начал привыкать. Их поединки на доске становились личной войной, проигравший лишался десерта в пользу победителя, и почему-то Ён больше не пытался использовать обманные уловки. Он выигрывал четыре раза из... двадцати? Тридцати? Сын герцога уже не считал. Ему нравилось выигрывать у заносчивого юноши, удовлетворяя эго и устанавливая превосходство. — Пора окончательно сдаться, шавка. — ухмыльнулся Гильгамеш, завершая очередную партию. — Короли не сдаются. — Ён задумчиво смотрел на доску. — Глупые — не сдаются. — согласившись, Гильгамеш собрал фигурки. — А ты не просто глуп. Ты безнадёжен. — Все равно. Уж лучше в землю закопаться, чем сдаться на твою милость. — Уверен, тебе недолго осталось до этой самой земли. — Гильгамеш произнёс фразу без раздумий, но тут же прикусил язык, проклиная собственную бестактность. Ему совсем не жаль Ёна, но даже так легко говорить о смерти казалось неправильным. — Какая разница, сколько. Время есть время, а земля — это земля. Хотя я бы предпочёл могилу в более теплом регионе. Не люблю холод. — И из всех возможных санаториев ты выбрал этот. На вершине снежной горы. — Я не выбирал. — Ён фыркнул. — Но это лучше, чем ничего. Здесь хотя бы есть нудный доктор Романи. Ён приходил когда хотел поговорить. Иногда через день, иногда пропадал из виду на несколько суток. Иногда Гильгамеш замечал его одиноко сидящим далеко, не обращающим внимание на окружающий мир. Сначала в образе юноши проскальзывало тоскливое одиночество. В его худой фигуре, в глубоких тенях под глазами, слегка поникших, когда, как он думал, никто не видел, плечах — каждая деталь кричала, строила картину мученика, коего пожалеть и подбадривать. Гильгамеш наблюдал. Не специально. Когда замечал Ёна стоящим у подоконника, свернувшимся калачиком на кресле в библиотеке, иногда спящим с книгой в руках, а потом, сам того не заметив, начал искать его намеренно. Расхаживал по особенным местам Ёна, следовал за ним по новым тропам и постепенно втягивал юношу в свой мир. Почему? Скука. Она сжирала Гильгамеша похуже любой болезни. Он сойдёт сума от бездействия. И в четырех стерильных стенах Ёна он мысленно назначил собственным шутом. Не другим королём, шутом — развлекает пусть. А Ён развлекал. По-своему, когда хотел. Гильгамеш вспомнил, как ночью, после отбоя на сон, они, как воры, пробирались по коридорам, зажимаясь по углам с каждым шорохом, чтобы остаться незамеченными. Ён привел его в дальнее крыло, куда ходил лишь персонал, и стоило выглянуть из-за угла... Что ж, под развлечением Гильгамеш имел ввиду не слежка за двумя докторами, которые решили уединиться ночью тайком, занимаясь не детскими делами. Выругавшись, Гильгамеш готовился уйти, разочарованный, но остался, продолжая наблюдать. Вдруг что действительно интересное? Не то что бы он, молодой мужчина, получал удовольствие подсматривая за поцелуями незнакомцев. Нет, вовсе нет. Хотя лёгкий жар затянулся внизу живота, что он мгновенно списал на температуру от болезни. — Они тут почти каждую ночь. — прошептал Ён заговорщицким тоном. — Чшш, — шикнул Гильгамеш, призывая к тишине. — Молчи, глупец. Ён закатил глаза, но не стал продолжать диалог. Когда свидание достигло точки не возврата, а поцелуи перешли на более интимный уровень, юноши, не договариваясь, встали и потопали прочь, смущённые, однако удовлетворённые маленькой авантюрой. Возвращались тем же путем. — Неженка. — ехидно ухмыльнулся Ён. — Раскраснелся от вида целующихся людей. Неужто наша принцесса чиста? — Замолкни. — Гильгамеш кинул в него предупреждающий взгляд. — Это ты у нас заперся в замке, наглый лис. Видел хотя бы девчушку помимо медсестер? — …справедливо. — они добрались до палаты Гильгамеша, Ён, не думая, юркнул внутрь. — Ну так? Целовался? Держался за ручки? — И то, и то. — сын герцога опустился на кровать. — Хотя чего тебе рассказывать. — Всё мне рассказывать! — Ён чуть не вскочил с кресла, на которое только успел опуститься. — Сам же сказал, девушек я толком не знаю. Может, так и помру, даже не услышав, каково это. — Спроси у своего доктора. Он постарше и поопытнее будет. — О. — Ён разочарованно опустил голову. — Если Романи Архиман и познавал женщину, то путем изнасилования. Его. Гильгамеш раскатисто рассмеялся, запрокинув голову назад, несдержанно, так, как смеялся бы рядом с Энкиду, с его милым Энкиду, ждущим дома. Единственная мысль, сравнивающая двух разных по значению людей, оказались для Гильгамеша непосильным откровением — нет. Даже на миг, нет. Ни в каком месте, ни в коем случае. Непозволительно ставить случайного юношу на одну ступень с братом, с другом, с родственной душой. Однако отказываться от веселья Гильгамеш даже не думал. Откинувшись на простыни, он уставился на бесцветный потолок. Ночь сгущалась, сна ни в одном глазу. — Прочь в свою палату. Гильгамеш прикрыл глаза. Раздались шаги, не удаляющиеся, а наоборот… Матрас под весом ещё одного тело прогнулся сильнее, и следующее, что ощутил Гильгамеш — касание, плотное, ко всему боку. К нему прижались, не спрашивая, и внезапно стало так правильно, так хорошо. Человеческое тело, присутствие, слабое, но тепло, обволакивающее подобно ласковой неге. — Я не давал разрешения. — Заткнись. — Буркнул Ён, находя в темноте одеяло. Кровать в богатой палате больше его собственной раза в два. Нельзя не пользоваться возможностью. Они остались в тишине. Никто не двигался. Лежали так, как и легли: Гильгамеш на спине, Ён рядом боком. Им бы давно видеть десятый сон. Спать отдельно. Не прислушиваться к биению сердца совсем рядом. Убаюкивало. Бессонница, настигавшая сына герцога в частые ночи, отступала. Может, дни в санатории окажутся не такими уж унылыми. Очередная снежная тропа встретила их жёстче, чем другие. Она не была крута, как предыдущая, не извилиста, как на прошлой неделе. Прямая дорога, та, на которой Гильгамеш впервые ощутил укол беспокойства, наблюдая за согнутым пополам юношей, сплевывающим на белоснежный снег кровь, судорожно дышащим в попытках держаться. Партия в шахматы повторяла одна другую, а уже после десятка сыгранных Ён отодвинул шахматную доску и поставил другую, странную, такую, какую Гильгамеш за все скромные семнадцать лет жизни ещё не видел. — Это что? — Го. — с довольным лицом заговорил юноша, садясь напротив и пододвигая к сопернику чашу с черными гладкими камнями. — Шахматы уже не так интересно. А вот го, где нам не надо двигать пешками и королями, намного лучше, потому что короли тут мы. Вот. Сидим и захватываем территорию! — Конечно. Великие короли, которые в любую минуту могут выхаркать собственные лёгкие. — Ну. — Ён почесал затылок. — Тогда каждая партия будет особенной. Реквием по королям. Нам нужно больше пафоса в этих унылых стенах. — Полагаю, нам достаточно ночных побегов. — Гильгамеш внимательно следил за тем, что делал соперник на поле битвы, объясняя правила. Стратегия иного типа, и оттого для золотого гения увлекательно. — Снова на желание играем? — Да. Первую попытку не засчитали, оставили учебной, уже после — яростные сражения за завоевания территорий. Азарт проникал в каждую клеточку тела. Не как на охоте или соревнованиях, а как в мальчишеской игре — ставкой не стали баснословные суммы или унизительные приказы. Как и в шахматах, победитель высказывал свое желание в рамках санатория, а проигравший выполнял. Гильгамеш ожидал захват его десерта, как и в прошлый раз. Ён захватил большую территорию на доске, убрал много камней, забрав к себе, и безупречно вырвал победу. Удивительно, но Гильгамеш не ощутил ярости от проигрыша, лишь смирение. Что заберет у него мальчишка, едва дышащий? Что бы тот ни потребовал, все равно дать Гильгамеш мог мало что. — Перепиши для меня книгу. — ровным тоном заявился рыжий юноша, складывая белые и черные камни отдельно неспешным движениями. — Ту, какую тут каждый второй читает. Вроде... «Божество Комедии» или вроде того. Не знаю итальянский. Сын герцога изогнул бровь, уставившись на соперника выжидающим взглядом. — Я мог бы просто прочитать тебе её на английском. — сдавшись, Гильгамеш откинулся на спинку стула и раздражённо подтолкнул белый камень на доске. — Зачем переписывать. — Затем, что я не знаю, сколько пробуду тут без тебя. Вдруг я захочу перечитать книгу? Ён либо уверен в том, что останется в санатории после Гильгамеша, либо абсолютно не уверен, выживет ли он вообще. Бровь нервно дернулась то ли от самонадеянности, то ли от глупости просьбы. Однако отказываться не смел: гордость не могла смириться с поражением, но она также не допускала нарушения слова, данного ценой битвы. Ко всему прочему, Гильгамеш свободно владел итальянским и не видел ничего сложного в переписи текста с одного языка на другой, тем более, появился повод похвастаться. Бумагу и чернила ему выдали без вопросов, насколько было известно, некоторые пациенты от скуки пробовали себя в писательстве и требования получить нужные предметы были не новизной. В библиотеке он нашел нужную книгу, названием отличавшуюся от той, что назвал Ён. Несильно, конечно, но это произведение сейчас у всех было на слуху. Должно быть, он услышал название и захотел тоже прочитать, несмотря на ограниченные языковые возможности. И тут, видите ли, на горизонте появился Гильгамеш, который мог бы оказать ему услугу. Везунчик, ничего не скажешь. Они всё также встречались раз в несколько дней, однако ожидание не растягивалось в своей скуке: было чем заняться, пускай не на добровольной основе. Он не спрашивал, почему Ён часто пропадал. Несколько раз Гильгамеш наведывался к нему в комнату, однако не заставал товарища по несчастью на месте. Возможно, он в кабинете доктора Романи, с которым, по наблюдениям будущего герцога, Ён имел какую-никакую связь. Количество исписанных страниц увеличивалось. Отсутствие Ёна затягивалось. Он мог пропасть на целую неделю и заявиться, будто ничего не было. Часто после таких дней они были неразлучны. Завтракали вместе, гуляли вместе, вместе сидели за партией очередной интеллектуальной игры и спали тоже вместе. Ён отказывался уходить, тащил своё одеяло в комнату Гильгамеша, и они оба, завернувшись в одеяла в особенно холодные ночи, часто лежали друг напротив друга и молчали. Рассказывать было не о чем: ничего не происходило в «унылых стенах» санатории, о здоровье они так и не обмолвились, считая ненужным напоминать и так неприятную тему. Месяцы протекали как один слитый день. За книгой Гильгамеш сидел час или два максимум, однако продвижение было неплохим. На все просьбы Ёна дать ему прочитать уже переведенную часть он ругался и запрещал даже смотреть в сторону рукописей. Прочитает когда всё будет завершено. Слабость в мышцах и кашель остались, но они навещали его также редко, как и Ён. — Тебе не кажется, что я тебе изменяю? Вопрос был задан за обедом, когда Гильгамеш как раз зачерпнул ложку супа, замершую в воздухе также, как и абсурдный вопрос. — Что? — единственное, что он смог выдавить из себя. — Я часто пропадаю и не прихожу к тебе. Не думаешь, что я нашел другого или другую и теперь засиживаюсь с другим человеком? — Почему это должно меня волновать? — Не волнует? — Ён склонил голову набок. Жест был уже таким знакомым, что в груди разлилось тепло. Волнует. Конечно же, волнует. Ён был его единственным оплотом, развлечением, приносящим хоть что-то интересное. Однако разговор тек в крайне некомфортное русло. И непонятное. Гильгамеш честно не понимал, что от него хотели услышать. — Моё развлечение ограничивается без тебя. Но измена? Что ты несёшь? — Хм? — Ён поддался немного вперёд и ухмыльнулся. — Мы же любовники, а моё увлечение кем-то другим считалось бы изменой. Разве нет? Гильгамеш не нашел, что сказать. Услышанное было таким нелогичным, неправильным и странным. Любовники? Они? Они едва знают друг друга. Месяцы в одном здании не делало их ближе, пускай делить тепло на кровати стало тем, чего Гильгамеш тайно ждал. — Мы не любовники. — выпалил Гильгамеш с нотками гнева в голосе. — Верно. — кивнув, Ён отодвинул от себя тарелку. В последнее время он мало ел, Гильгамеш заметил, как и то, как осунулось лицо и заострились ключицы, вглядывающиеся из-под белой формы. — Но оказывается, каждый тут уверен, что мы спим вместе как любовники, сбегаем с прогулок, чтобы провести время наедине. Романтично, не так ли? Гильгамеш не находил в этом романтики. Лживые слухи раздражали его. Их стоило пресечь, но сейчас не выйдет, он в этом уверен: бурная реакция только подбросила бы дров в костер. По лицу Ёна было понятно, что они делят одни и те же мысли, не учитывая, что мыслей в голове Ёна было больше. По обычаю, установленному за месяцы, они направились к креслам, чтобы сыграть. Ён плелся позади, и Гильгамешу приходилось сбавлять шаг, чтобы тот поспевал. Слабость в движениях стала отчётливой, она виделась невооружённым взглядом. Отсутствие аппетита и, скорее всего, сна, не могли благоприятно сказаться на больном теле. Гильгамешу не хотелось думать, к чему бы это привело. Успокаивал тот факт, что Ён все же ходил и вел себя как обычно. Ложь. Такая ложь, навязанная Гильгамешу им же самим. Он был уверен, что Ёну не стало бы хуже. Что холодные руки смерти не посмели бы коснуться огненных локонов, потому что можно обжечься. Об Ёна и правда можно обжечься. Он самостоятельно выжигал все вокруг, ложился с Гильгамешем, чтобы согреться, а Гильгамеш позволял, наплевав на то, что ему было мерзло от прохладных касаний юноши, играющего со смертью более отчаянно, чем с ним, с золотым солнцем. Впору уже выгнать умирающего из жизни. Однако Гильгамеш лишь притягивал спящего к себе по ночам и обнимал крепче. У них впереди много ночей, много партий в шахматы или в го и много книг, которых предстояло переписать и прочитать. Ён начал много спать, что радовало сына герцога неимоверно, пускай лицо его лишь искажалось в подобие небрежной досады. На плече у Гильгамеша, сидя за столом, на большой кушетке. Он дремал, ворчал, когда его будили. И был в порядке. Ён в порядке. Гильгамеш тоже начал ощущать подъем сил. Возможно, горный воздух, возможно, природа расщедрилась и дала ему сильное тело, способное бороться самостоятельно. Другого нельзя было ожидать. Ожидание — скверное состояние, когда есть чего ждать. Выздоровления, дома, возвращения в привычную жизнь и появление рыжей макушки в поле зрения. Не было ничего, чего Гильгамеш желал сильнее, чем дом. Привычная рутина, слуги и его друг, с которым не соскучишься. Но хуже ожидания — неожиданное. Его Гильгамеш презирал всей душой. Поворотный момент, не поддающийся контролю. Как в момент, когда врач вынес диагноз, приковав блистательного наследника к четырем стенам невидимыми ржавыми нитями. И когда, согнувшись над полом, Ёна рвало кровью. Он кашлял, задыхаясь, опираясь дрожащими руками о пол, и цвет сходил с лица, придавая ещё молодому человеку вид остывшего трупа. Эта мысль поставила на дыбы волосы на затылке, мурашки коснулись кожи, бегая вдоль позвоночника. Впервые Гильгамеш не знал, что делать. Произошедшее выбило почву из-под ног, он только и мог, что стоять и смотреть. Не на Ёна, на картину в целом. Она была отвратительна. Не потому что кровь, а потому что слабость, уязвимость, ломающая ноги и вырывающая лёгкие из груди. Мерзко. Мерзко. Не мог же Гильгамеш достичь столь запущенной степени болезни? Доктор сообщил об улучшенных результатах. Но если бы наоборот? Стал бы Гильгамеш сжавшимся комком беспомощности, если бы его поразил недуг хуже нынешнего? Он не заметил, как упал на колени, подползая к изо всех сил борющемуся с приступами юноше, забыв о гордости, о репутации, ведь сейчас мир сузился до кровавых пятен на полу. Он не мог умереть. Не должен. Нельзя. Гильгамеш не хотел лишаться единственного интересного объекта, ведь Ён был одним из тех немногих, компания которого доставляла золотому наследнику неимоверное удовольствие в бесцветном мире санатория. Однако это не то. Не красный цвет крови, напоминающий о тупиковой смерти, должен был наполнять стерильность. Гильгамешу очерствел снег, белый как стены, как одежда, как лица больных — но в этот момент, хватая юношу за лицо и поднимая его голову, Гильгамеш желал бы стереть все до первоначальной пустоты. Остановись. Гильгамеш смотрел на побледневшее лицо, на глаза, не способные фокусироваться. Ён смотрел мимо, из-под дрожащих болезненно ресниц. Кровь на неправильно-светлой коже выделялась слишком отчётливо, пачкала бесформенную рубаху и смазывала чистые руки золотого сына герцога в грехи, в чужую заразу, стирая всякие мысли. — Врача… — выдохнул Ён, собрав все силы: голос едва ли превышал шепот. — ...иди... от... врач... Гильгамеш не сразу понял, о чем беззвучно требовало то подобие Ёна перед ним. Врач, верно. Романи. Надо было позвать Романи, Найтингейл, любую медсестру, взрослого — кого-нибудь, кто раньше не раз сталкивался с болезнью лицом к лицу. Гильгамеш поднялся на ватных ногах, срываясь вперёд, но замирая и оборачиваясь. Оставить его на холодном полу одного? Хотя что бы изменилось, останься он тут. Не оборачиваясь, он вновь начал движение, поспешно ступая по полу и переходя на бег. Романи нашелся за ужином. Помимо него сидели и другие сотрудники, однако Гильгамеш не видел никого и ничего. Он довольно грубо в своей поспешности схватил ошарашенного доктора за халат и потащил за собой, бросив единственное «Ён», ставшим для них катализатором. Романи понял сразу же, не задавая лишних вопросов, и поспешил за Гильгамешем, наперед зная, что увидит. Они нашли его сидящим на полу: Ён опирался о стену спиной и почти не моргал, лишь дышал слабо и хрипло, будто воздух сжигал его лёгкие, если вдохнуть глубже. Романи опустился рядом с ним и, прежде чем приступить, через плечо взглянул на Гильгамеша. — Возвращайтесь в свою палату. Гильгамеш оторвался от созерцания собственного кошмара и недоуменно взглянул на мужчину. — Не смей указывать… — Сейчас же. — Романи прервал попытку возразить суровым тоном. — Или я попрошу санитаров оттащить вас силой. Это был удар ниже пояса. Гильгамеш категорически не желал уходить, хоть и понимание беспомощности висело в воздухе как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Дорога до палаты размывалась перед глазами неразборчивыми пятнами, смешиваясь с глухими звуками шагов в пустом коридоре. В голове не осталось ни единой мысли, слабость в теле забылась, а в ушах звенело от тишины. Гильгамеш не помнил, как смыл кровь с рук, стараясь не вспоминать, кому она принадлежала, как добрался до кровати и накрыл себя, сбивая половину одеяла себе под бок, чтобы воплотить фантомное присутствие чужого тела, как той ночью, когда наглому рыжему юноше хватило храбрости устроиться на ложе Гильгамеша. Сон пришёл как спасение, временное забвение, однако утро не принесло облегчения, только опустошения. Ён пропал. С того вечера он не приходил. Гильгамеш не ждал, честно поставив крест на «шуте». Ему нужно было время, чтобы обдумать произошедшее — с самого начала, с момента, когда нога ступила в санаторий и рыжие локоны впервые мелькнули в его мире. Ён не приходил часто, только когда хотел сам. Иногда его срывало на кровавый кашель, иногда по необходимости он опирался на что-нибудь для точности. Ён не скрывал слабости. Но ни разу, никогда, его так не рвало. Не могло самочувствие ухудшиться внезапно за пару ночей, а осознание пришло естественным открытием. Ёну всегда было плохо. В те частые отсутствия он, должно быть, лежал под наблюдением доктора Романи, а в моменты облегчения приходил к новому интересному знакомому, чтобы... что? Зачем? Играл ли сам Гильгамеш роль шута для умирающего? Эта теория поднимала волну гнева, однако она разбивалась о холод, не успев разогреться и вспыхнуть. Здесь нечего сжигать, а теперь и некого. Дни слились в один поток из трапезы, прогулки и отдыха. Больше никаких кривых троп, никаких партий за доской, никаких... никаких объятий по ночам. Гильгамеш проявил всё своё терпение в ожидании заката, однако солнце одиноко скользило над снегами ещё долгие, долгие дни, пока та самая струна не лопнула, наткнувшись до предела. Ему хватило бесцельного блуждания среди ходячих мертвецов, вся воля коих являлась средоточием отчаяния и смирения. Гильгамеш захотел сгореть, ему необходимо обжечься о костер, согреться в объятиях слабого пламени. Первым делом Гильгамеш нашёл Романи: что-то подсказывало, что Ёна нет в палате. Нет нигде, где они проводили свои бунтарские ночи и дни, скрываясь от порядка, от тех тайных свиданий врачей, от которых юношеское сердце ходило ходуном, взволнованно реагируя на примитивное проявление привязанности. Гильгамеш нуждался, как не нуждался в воздухе, в пище, в утверждении своего эго. Он хотел Ёна, найти Ёна, прижаться к Ёну и сгореть в его боли, впитать её себя и высечь на коже, что смерть не коснется его золотой души. Она лишь там, среди других людей. Однако Гильгамеш не нашел в себе силы двигаться. Встал как вкопанный у порога и смотрел на потухающий за горизонтом закат, обернутый в слои морозного снега, пряча каждую искру жизни. Она тлела под белой поверхностью, как цветы притаились бы в ожидании тепла. И это тепло явилось. — С какой стати ты решил, что более не должен меня развлекать? — Гильгамеш заговорил уже въевшимся высокомерным тоном, скрывая каждое сомнение в золоте своего присутствия. — Не предупредил, исчез. Думаешь, я оставлю это просто так? Алые глаза внимательно наблюдали, подмечали, как вздрогнуло исхудавшее тело на постели, как плечи, до этого опущенные, выпрямились как по приказу. Ён собирал себя обратно, лишь бы не разбиться перед выскочкой. — Я и не должен тебя развлекать, придурок. — он фыркнул, оборачиваясь к другому королю. — Хочу прихожу, хочу ухожу. — Не заговаривайся, шавка. Они помолчали, разглядывая стены, окно, выходящее на балкон. Избегали взглядов. Ён не хотел видеть сочувствия да жалости, пускай знал, что не встретит их во взоре Гильгамеша. Гильгамеш просто не хотел смотреть на Ёна. Не собирался смотреть в лицо смерти, следящей за ним через плечо Ёна. Стало неловко. Впервые за все недели они не знали, как пойти навстречу. — ...я не заразный. — голос Ёна дрогнул на мгновение, однако быстро приобрел обратно саркастичность. — Ты можешь войти, о Золотой Король, и встретить своего уважаемого противника. — Наглец. Вздохнув, Гильгамеш зашёл в палату: она располагалась отдельно от обычных, и, как понял сын графа, предназначалась для пациентов с особым положением. Дверь закрылась с оглушительным щелчком, оставив их наедине. Ён ловко вскочил на ноги и бросился к Гильгамешу, захватывая его в крепкие тиски рук, вжимаясь в него с такой силой, стараясь утвердить, что он здесь. Никуда не ушел и не уйдет добровольно. Пальцы, худые и длинные, зарылись в золотистые волосы, перебирая их в успокаивающем жесте. В животе скрутило от простого жеста. Гильгамеш должен утешать, прижимать, не Ён, у которого едва заметно, но дрожал каждый мускул. — Скучал без меня? — он усмехнулся ему на ухо. — Какой нетерпеливый. — Не обольщайся. Я лишь любопытствовал, не сдох ли ты ещё. И надеялся, что не умер. Какое же облегчение легло на душу Гильгамеша, найдя Ёна живым, все ещё язвительным. Пока останутся силы на едкие комментарии, жизнь не покинет тело, каким бы слабым оно не стало. Ён не разрывал объятий. Замолкнув, юноша спрятался лицом на груди другого пациента и вдохнул так глубоко, как позволяло здоровье, ощущая запах Гильгамеша, а не лекарств и стерильности, запах живого человека, а не неминуемой гибели. Гильгамеш обнял его в ответ, придерживая самостоятельно, и сделал пару шагов вперёд, таща не сопротивляющегося больного на узкую кровать. Опустив его на помятые простыни, Гильгамеш опустился на край и бегло огляделся. Практически пустая палата, будто для заключенного, без излишеств. — Надеюсь, ты не прекратил перевод. — Нет. Но и не закончил. Хочешь прочитать? Я принесу что есть. — Не надо. — Ён покачал головой. — Прочитаю, когда переведёшь полностью. Так хоть не придется томиться в ожидании. Гильгамеш прикусил щеку изнутри, чтобы не позволить волю непрошенному вопросу, однако он повис между ними и без огласки. Будет ли у них время до конца? Гильгамеш не знал, и незнание ядом копилось в душе. Он мог купить все, сделать все, так почему же не мог дать рыжему мальчишке новое здоровое тело, способное бегать, дышать свободно, не расхаживая на тонкой границе? Им ведь ещё проходить столько троп. — Доктор Романи сказал, что придется отлежаться дольше обычного. Может, месяц. Может, чуть больше. — Проворный лис оказался не таким уж проворным, хах? — Я посмотрю на тебя, когда половина твоих органов откажет. — обиженно возмутился Ён, чем получил закатывание глаз. — Я не ты, не путай. Не в моем духе ползать по полу, как подбитый щенок. — Верно. Ты у нас любитель подсматривать за врачами. Послышалось ответное шипение. Грехи стыдны, когда о них говорят вслух. А Гильгамеш не привык, чтобы о его грехах болтали как о погоде. Но они болтали. О всяком. Их темы перескакивали с одного на другое. Ён увлеченно рассказывал о своей любимой снежной трапе, о прошлых пациентах, о девочке с глазами цвета моря, которая лечилась в санатории полтора года, пока старуха с косой не решила украсть ее у болезни. Тема смерти стала обыденностью. Гильгамеш практически не воспринимал ее всерьёз, особенно в отношении к Ёну, ведь Ён. это Ён. Если бы смерти явилась за ним, то ушла бы с пустыми костяными руками, разгневанная острым языком человеческого ребёнка. Поэтому Гильгамеш не беспокоился. Романи застал их в одной постели, не задал вопросов, однако настоятельно прогнал лишнего пациента и наказал не приходить более, чем на два часа. Ёну нужен постоянный отдых, а не бессмысленные беседы — ими можно заняться после лечения. Гильгамеш не стал возмущаться, да вот уходил вовремя не от прилежности, а от открытой возможности ночью пробраться в полупустую палату. Именно ночью, зажигая принесенную свечу, они устраивали более длительные дискуссии, когда Ён находился в сознании. Сон — большая досада для Гильгамеша. Застать Ёна бодрствующим доводилось реже обычного, если нет, Гильгамеш возвращался к себе и не спал до утра. Он потерял сон, петляя между мыслями о приятеле, в ожидании очередной встречи. Нечто неумолимо вело его в отдельную палату, нетерпение возрастало, превращая его существование в сжатый клубок желаний увидеть, потрогать, ощутить. Нечто — предчувствие, которое теперь шептало не о длительном уходе, а о полноценном. У них мало времени, поэтому нельзя терять ни минуты. У них осталось немного, чтобы обсудить многочисленные темы. У Гильгамеша нещадно сокращался срок для сдачи результатов, поэтому, когда он не сидел в палате с Ёном, всё время уходило над бумагами, исписанными вдоль и поперек. У Ёна вновь ухудшился аппетит, а тяга ко сну держала его спящим большую часть суток. Они не говорили о плохом, но не видеть увядание тела было невозможно. В моменты, когда, исчерпав все темы, они лежали, сплетя конечности, Гильгамеш водил ладонью вдоль спины и через тонкую ткань ощущал выступ каждого позвонка. Кончиками пальцев он гладил между лопаток, запуская руку под одежду, мысленно проклиная всех богов, забирающих силу у его снежного лиса. Ён иногда поднимался с кровати. Ноги почти не держали, однако через силу он заставлял себя делать шаги, опираясь на стену, на Гильгамеша, пока тело само не упадет, подкосившись в коленях. Вскоре и определение времени растворилось. Когда доктор, снова найдя их утром, не отругал, а лишь вздохнул и махнул рукой, последняя ниточка оборвалась. Они поняли, что это значило. Не одобрение, а смирение, принятие надвигающегося — Они отрасли. — промолвил Ён, и запуская пальцы между локонами Гильгамеша. — Скоро до плеч будут, принцесса. Гильгамеш цокнул, запрокидывая голову назад, ближе к Ёну, спиной ощущая его присутствие. Расческа методично расчесывала волосы, спутанные после бесцельного лежания. Ночь привычно обнимала двух юношей, закрывая от остального мира — есть только они. — В этой дыре не предусмотрен парикмахер. — проворчав, Гильгамеш прикрыл глаза, наслаждаясь касаниями, и в возмущении промычал, когда тело за спиной пропало, как и действия на голове. — Что ты делаешь? — Двигаюсь. Представь себе. — Ён вернулся на свое место и притянул Гильгамеша ближе, спиной к груди, и завозился. Руки снова вплелись в волосы, и Гильгамеш довольно заерзал, как обласканный кот, позволяя ему баловаться исключительно потому что того возжелал сам наследник герцога, а не потому что прихоть полумертвеца. — Не говори, что ты планируешь постричься, когда вернёшься домой. — Конечно. Чего мне такие патлы? — Для красоты! Представь, ты возвращаешься домой, твои родители устроят бал в честь сына. Будешь в центре внимания, пригласишь на танец красивую девушку, которая будет очарована твоей золотой прической. — Пока что очарован лишь ты. — Да, но я же не буду кружить тебя в танце. — Ён дёрнул его за локон, вырывая шипение. — Я буду стоять где-то в стороне, потому что не умею танцевать и позориться на твоём фоне не собираюсь. И, в случае чего, я могу оценить твою нелепость со стороны. Гильгамеш не ответил, задумавшись над услышанным. Ён насторожился, склоняясь и заглядывая на «сокамерника». — Ты не умеешь танцевать? — Нет. — вопрос ввел Ёна в состояние недоумения. Не за те слова Гильгамеш зацепился. — Ни разу таким не занимался. Резкость в движениях Ёну давно позабылись. Романи ходил вокруг него на цыпочках, Гильгамеш если и делал что-то, то с присущей ему грацией, а не хаотичным, резким порывом. Сейчас Гильгамеш подскочил чересчур быстро, чуть не сбив Ёна на пол. Он успел завязать лишь одну косичку, незаметно вплетая в золотистые локоны рыжие, а посему уход объекта внимания не встретился восторгом. Гильгамеш обошёл кровать и встал у того края, к какому ближе сидел Ён, и протянул руку в ожидании. — Поднимайся. Приказной тон шёл Гильгамешу лучше, чем белая больничная форма. Любопытный, Ён взял руку и поднялся с кровати. Точнее, попытался. Слабость напомнила о себе, выбивая почву из-под ног, однако сильная рука обвилась вокруг талии, притягивая ближе и удерживая, а вторая нашла ладонь, сплетая горячие пальцы с холодными, создавая не только прочную опору, но и желанный источник тепла. Короткими шагами его повели подальше от кровати, туда, где пространства больше. Ён понял замысел, опустил голову на плечо Гильгамеша и зажмурился. — Ты же понимаешь, насколько нелепо это будет выглядеть? — Смотреть некому. — Гильгамеш щекой коснулся виска Ёна и неспешно начал двигаться, направляя безвольное тело в ритме, которое воспроизводилось в голове с тех проклятых вечеров, когда Гильгамеш по настоянию отца присутствовал на встречах. Медленный темп вальса выучен с малых лет, пускай этой ночью их единственный аккомпанемент — тишина и вплетающийся в него симфония сердец: одного сильного, быстрого, и другого — едва поспевающего. Гильгамеш кружил еле перебирающего ногами Ёна с предельной осторожностью, постепенно принимая весь вес на себя, позволяя повиснуть тряпичной куклой, ведомой умелой рукой мастера. Стопы скользили над полом, а воображение старалось вырисовать красочную, яркую картину. Не получалось. Ён не усердствовал, сосредотачиваясь на более реальных ощущениях — рядом некто сильный, способный пронести его через залы и удержать от падения. Этого достаточно. — Перестань. — прошептал Ён, прося не за танец, за всё. Перестань держать, позволь рухнуть и наконец забыть о боли, о кровавых приступах, позволь лежать на кровати и ждать смерти также, как и Гильгамеш ждал выздоровления в свои первые дни. Они остановились, но не разорвали объятий. Несмотря на слова, Ён не перестал цепляться за Гильгамеша как тонущий за солому. Даже если опора рухнет, Ён будет держаться. И раз после его «перестань» поддержка не пропала, он не станет настаивать. Ён не отталкивал. Он самостоятельно забрался в логово льва и не мог требовать ухода хищника. — Страшно? — Гильгамеш понизил звук голоса. Они оба боялись перебить биение в груди. Ён вопросительно промычал. Он не прилагал усилить двинуться. — Умирать страшно? Ён сменил позу, сползая головой с плеча на грудь и устраиваясь там, уже пристрастившись к уголку над сердцем сына герцога. — Нет. — оба застыли, прислушиваясь к дыханию, ведь более никаких звуков не находилось. Ёну не страшно, это правда. Он столь часто говорил о смерти, что она стала само собой разумеющимся итогом. Возможно, он смирился ещё до знакомства с Гильгамешем, возможно, постепенно принимал ситуацию как есть. Гильгамеш не знал, спрашивать не хотел, поставив себе запрет на личные чувства рыжего мальчика из санатория. — Не страшно. — голос не дрогнул. Не сомневался. Гильгамеш мысленно подивился, но не прервал сбивчивый говор. — Не страшно, но... не хочу умирать. Ни один человек не нашел бы, что сказать на такое заявление. Гильгамеш мог бы выпалить глупое «ну так не умирай», но толку? Показать своё отчаяние, какого не было у угасающего? Гильгамешу не должно быть страшно, пока не страшно Ёну, и предсмертное желание — то, что юный король решил уважать, невзирая ни на что. Романи приходил с двумя целями: влить в Ёна немного бульона и ввести дозу морфина, притупляя практически постоянную боль, — а медсестра чтобы вытереть тело влажными полотенцами и скрыться, не удостоившись даже спросить о самочувствии. Ответ одинаков, вопрос между ними поменялся с «как он?» на «сколько ему осталось?» Нужно освободить палату, место для нового пациента. Романи отмахивался, избегая темы вплоть до кончины. Каждому своё время, а время Ёна ещё не наступило. У него осталось немного для Гильгамеша, упрямо не сходящего с поста непоколебимого стражника. Дорогая палата забылась. Дни и ночи наследника проходили в тесной палате, на узкой кровати. Когда Ён бодрствовал, Гильгамеш сидел на кресле и читал ему книгу вслух, но ни разу — Божественную комедию, о которой Ён мечтал с момента случайно подслушанного названия, — когда сознание меркло и бред с лихорадкой объявлял о своих правах, оставалось лишь наблюдать, ненавидя бессилие и безучастность. В такие моменты Гильгамеш оставался один, пускай перед глазами ворочалось дрожащее от холода, болезни и слабости тело. Покой наступал редко: помогали обезболивающие. Стоило лицу выровняться, дыханию успокоиться, Гильгамеш оставлял всякое дело и забирался в постель к Ёну, обнимал его и притягивал к себе, укладывал на груди — излюбленное место Ёна — и слушал. Считал. Напрягал слух, высчитывал количество ударов сердца, в душе умоляя не прерывать счёт как можно дольше. Бывало, утомлённый постоянными наблюдениями, будущий герцог засыпал, и просыпался от мельчайшего шевеления рядом, прикосновения охладевших пальцев или дуновения на коже, благодаря Ёна за то, что борется и напоминает о себе, когда Гильгамеш забывается в вынужденном забвении. Надо отдать должное, Ён держался более месяца — невероятный успех, однако в такой же степени и мучения. Почти пять недель беспрерывных страданий. Гильгамеш — эгоист, требующий у судьбы продолжения, лишь бы утолить нужду во втором короле — на поле всегда должны воевать двое. Партия зайдет в тупик, если один из правителей падёт. Гильгамеш позвал юношу, дабы точно убедиться в его сознательном присутствии, но ответа не последовало. Они лежали, кутаясь в одеяло, деля сокровенный момент перемирия тела с болезнью. Юноша прятался лицом в рубахе, и через плотную ткань Гильгамеш не мог ощущать его дыхания. — ...Эй? — он позвал вновь, тут же затаившись, ожидал ответа, и время тянулось дольше обычного. Гильгамеш всей сущностью отрицал липкую, короткую панику, заставившую кровь в жилах стынуть. — Ты громкий. — наконец, спустя мучительные семь — он считал внимательно — биений сердца, Ён подал голос, слегка приподняв голову и уставившись на живую грелку затуманенными, сонными глазами. — Хватит щебетать мне на ухо. — Я уж думал, умер. — Гильгамеш привычно-презрительно закатил глаза, усилив хватку вокруг тела рядом. — Я джентльмен. — Ён прохрипел в ответ. — Пропускаю сначала принцесс, даже если в ад. — Болит? — Болит, конечно, болит, идиот. — каждое слово давалось с огромным трудом, а Ён вложил все силы унять дрожь в голосе. — Я скажу, когда будет не больно. — Холодно? — Уже нет. С тобой нет. С Гильгамешем ничего не болело, холод забывался. Оставались лишь ощущения. Не всегда четкие, но всегда — везде. Очередное беззвучное ерзание. Говорить не о чем, все темы исчерпали себя, расступились перед долгим ожиданием. Сердце забилось раз, два... медленно, но горячо, не прерываясь. Гильгамеш, двое суток не сомкнувший глаз, нашел в неровном стуке своё очарование. Он считал и считал, стараясь угадать ритм, но проигрывая который раз органу, исполняющий реквием по королю для короля. Сколько невидимый музыкант продолжал играть? Исполнял ли он для их нелепого танца в ту ночь? Возможно, оглушающая тишина и была музыкальным гением их сосуществования. Сон накрыл пеленой, заботливо укрывая утопленное дитя человечества от томительных раздумий. Пробуждение явилось само, без ледяных пальцев, без щекочущего дыхания, без неловких скомканных движений. Немой музыкант доиграл последний аккорд.