Молоко, печенье и шоколадный торт

— Ну и кто она? Это тяжело. Каждая ссора с Мэри Джейн Уотсон — занятие чрезмерно частое, но от того не ставшее привычным. Притереться к этому всё ещё невероятно тяжело. — Эм-Джей, хоть раз в жизни, прошу, услышь меня. — Да я всю нашу совместную жизнь пытаюсь тебя понять! — те же отчаянные интонации, та же актёрская игра, яркая мимика и привлекающие внимание жесты, та же артистичность Эм-Джей сохранялись и вне сцены, в таких бытовых моментах, как этот. — Ты никогда меня не слушал, обещания твои — пустой звук. Ты рассказал мне свой секрет — лучше не стало. Толпа накинулась на тебя, и горделивая самовлюблённость заполнила всё твоё сердце. Моя карьера, мои увлечения, мои желания — тебе ничего не интересно. С чего вдруг я теперь должна тебя слушать? Безысходность — вот и всё, что происходит между ними в последнее время. Питер привык, что с Мэри Джейн бывает по-разному: спокойно или страстно, стабильно или спонтанно, сладко или горько, но просто — никогда. С Мэри Джейн всегда неизменно сложно. Сложно проникнуть в её мысли, прочитать её мотивы, понять причины её радостей и обид, а делать это обязательно. Это первые отношения в жизни Паркера, и он знает, что над отношениями нужно работать — работать больше и усерднее, чем над карьерой, хобби, дружбой, родственными узами и чем бы то ни было ещё. Ведь вопреки всему Мэри Джейн никогда не прощает безразличия. Но годы идут, и люди взрослеют. Питер не исключение: он, при всём его активном образе жизни, живёт будто во дне сурка. Ежедневные спасения горожан, стычки с Джеймсоном, попытки разорваться между жизнью Паука и Питера Паркера, старания разобраться в его несчастной любви с Эм-Джей. Всё это идёт по накатанной и изо дня в день, капля по капле, шаг за шагом подводит Питера к осознанию того, что отсутствие в жизни белой полосы — это проблема. Паук живёт чувством вины перед Уотсон, а значит, что-то не так. Что-то определённо не так. Он долго вынашивал в себе эту мысль. Беда разве что в том, что совета в этом спросить не у кого: ему стыдно говорить о таком тёте Мэй сразу после того, как озвучил ей своё намерение позвать подругу замуж. Но мозги у Паука, хорошо, и свои присутствуют. — Эм-Джей, будь по-твоему: я эгоист. Мы друг друга не слышим, так зачем нам быть вместе? Питер сохраняет спокойствие. Мэри это раздражает ещё больше: — В этом весь ты! Безынициативный, слабохарактерный..! Паркер, с трудом не закатив глаза, произносит размеренно, неторопливо и с расстановкой, как будто разговаривает с ребёнком: — Спокойно. Я повторю ещё раз: я тебя не понимаю, ты меня не понимаешь. Я тебя не устраиваю. Зачем? В глазах Джейн на секунду появляется маленькая искорка отчаяния, которая тут же разгорается в пожар: — Зачем? — девушка чуть не задыхается. — Зачем?! Мы насыщенные полтора года вместе, и я думала, после стольких дней у нас нет никого ближе друг друга. Я думала, ты любишь меня после всего, через что мы прошли вдвоём. За то, что я всегда ждала тебя, хотя ты ужасно нерешителен. За то, что сколько бы ссор и разлук не случается, нас всегда тянет обратно. За то, что только со мной тебе по-настоящему хорошо. Если бы не ты, я была бы уже трижды мертва! Я думала, раз так, я и правда важна тебе. Питер старается сохранять хладнокровие: — Ты и правда важна мне. Я хочу, чтобы мы остались такими же хорошими друзьями, как были в школе. Она действительно не понимает: — Питер... Что не так? Что во мне изменилось, раз я больше не нужна тебе? — Нам нужно расстаться, потому что мы причиняем друг другу боль. Мы живём так же, как жили всегда, и тем рождаем друг к другу претензии. У меня свои фанаты и карьера, у тебя свои, и каждого из нас это не устраивает. Тебе же и правда не нравится толпа поклонников Человека-паука? Обида, злость и ревность — не лучшее сочетание, чтобы быть счастливым. Несколько долгих секунд Мэри Джейн активно ищет отговорки в собственном сознании, обходные пути, какие-нибудь зацепки в пользу сохранения отношений и при этом дальнейшего игнорирования всех их проблем. В какой-то момент Уотсон спрашивает, а в голосе её звучат металл и яд: — Паркер, я спрашиваю ещё раз: кто она? Тут уже он не может говорить в том же тоне, что прежде: — Какого дьявола, Уотсон? Ты теперь из принципа меня не слушаешь? — Такого дьявола! Всё, что ты говоришь, не имеет никакого смысла, если есть любовь! А любовь не уходит просто так. Никогда. Нельзя просто "разлюбить", можно только сменить объект обожания. Если ты говоришь это, есть третий лишний. — она снова использует один из своих излюбленных приёмов: пройтись по комнате кругами, вздохнуть и сесть на кресло, накрыть губы руками, сдвинуть брови и выстроить образ несчастной жертвы. — Вот оно как, Питер. Стоило мне на миг исчезнуть, как кто-то вцепился в тебя руками и ногами. Кто она?! Это проклятое колесо Сансары: Питеру явно не впервой, но он всё ещё очень напряжён. Это почти страх. — Эм-Джей, я не... — Нет, не отвечай. Я знаю. Та блондинка, да? С которой ты целовался на публику. Паркер ждал упоминания Гвен: — Серьёзно? — Конечно! С чего бы вам не начать общаться ближе? Ты здорово развлёкся в тот день. Или, может, секретарша Джеймсона? А вот сейчас земля, когда в сознании всплыло имя Брант, у него чуть не ушла из-под ног: — Если уж на то пошло, почему бы секретарше Джеймсона не спать с самим Джеймсоном? И вообще, какого чёрта ты знаешь о каждой женщине из моего окружения? — Ты недооцениваешь мои способности, Паркер. — О чём мы вообще разговариваем? — А ты думаешь, я без дела кричу, потому что мне заняться больше нечем? У тебя-то, конечно, проблем нет, только у меня вечно что-то не так, да? Влюблённые люди решают проблемы, объединившись: они знают, что друг другу не враги. Питер уже давно не врал сам себе: они сейчас явно враги. Любовь, переходящая в ненависть, в желание уколоть друг друга побольнее, после чего пару дней не видеться. Вот только если Питер в эти пару дней холодной войны займётся собой, то Эм-Джей наверняка найдёт утешение в новом парне. Интересно, все девушки супергероев такие? Питер теперь не сдерживается: — Знаешь что? Ты встречалась с моим школьным задирой, с моим лучшим другом и с сыном моего отвратительного начальника. Чего мы только обо мне да обо мне? Эм-Джей великолепна в истерических интонациях: — Детсадовец, вот так вы и уходите от трудностей: на всё в ответ "а ты", "а ты"! Не стыдно? — Я тебе нахрена нужен? Восхищаться твоим безграничным талантом, поддакивать и пускать слюни? Ты не слышишь меня точно так же. И не понимаешь слова "нет". Её глаза, на удивление, полны наивности: — Ну почему, Питер? Почему ты больше не любишь меня? Сквозь грубые слова парня проглядываются нервные смешки: — А я-то, блять, откуда знаю? — Ты не хочешь говорить мне о любовнице, вот и всё. — Ты всё ещё дорога мне. Если я не желаю тебя романтически и сексуально, это не значит, что ты не близка мне. — А по-моему, всё как раз наоборот. Какой мужчина захочет дружить с сексуальной женщиной? Дружить, Паркер? Произнеся последнюю фразу, рыжая бестия разворачивается и уходит в другую комнату, оставив после себя многозначительную паузу. Да уж. А что Мэри Джейн после таких слов может сказать о своей дружбе с Гарри? Или это ещё один жирный намёк, чтобы вызвать ревность? Их отношения трещат по швам. Кажется, она в самом деле не допускает даже вероятности, что какой-то мужчина на планете смеет не восхищаться её образом, не преклоняться перед ней, не вожделеть её. Питер не может понять уже очень долго среди того многого, что в Эм-Джей скрыто флёром загадочности и таинственности, тот факт, почему ей обязательно быть королевой драмы даже в своей квартире вместо того, чтобы обсудить всё, как взрослые люди. Питер помнит, как дружны были дядя Бен и тётя Мэй. А ещё не помнит ни единой ссоры за всё время проживания у них, но так вышло, что его с Мэри Джейн намечавшаяся семья выглядит несколько... иначе. Паркер последовал за пока ещё своей девушкой, ибо расходиться Мэри в ближайшее время явно не намерена: — Ну и что теперь? Будешь делать вид, что ничего не произошло, или обиженно ждать извинений? Джейн, кажется, пришла в себя, но вместе с тем определённо что-то задумала, ибо тон её холоден, а на губах играет лёгкая улыбка: — Я, Питер, буду ждать твоего финального выбора. Если ты решишь передумать, я всегда приму тебя обратно. Говоришь, я тебе близка? В постели мы будем очень близки. Паркер отрезает: — Я больше не люблю тебя. — И что теперь? — Я всё сказал. — Ты правда считаешь, что нам нужно расстаться? — Слушай, а ты действительно не понимаешь слово "нет"? Уотсон снова загорается: — Паркер, ты думаешь, мне делать нечего, кроме как несбыточно мечтать о твоём внимании и пытаться загнать тебя в койку? Я известная актриса с большим доходом! Люди в очередях часами стоят в надежде получить мой автограф, а ты отказываешься от всей меня? Так просто, без причины? — Мэри Джейн, пошла к чёрту. Спи со своей богатой коллекцией поклонников и раздавай им всем автографы по очереди. Эм-Джей ошарашенно распахивает зелёные глаза: — Ты чего мелешь, умалишённый? Разворачиваясь и снимая с вешалки ветровку, Паркер намеревается выйти из квартиры Уотсон, чтобы позже расставить все точки в здравом уме: — Я больше не желаю слушать ни единого слова из твоего вечно не закрывающегося рта. — Питер, стой! Я не договорила! — У тебя со слухом проблемы или с умственной деятельностью? — Ах ты ублюдок. Ну и катись отсюда! Что удивительно, закрывая за собой входную дверь, Питер даже не может отметить, что это ссора была жёстче, чем все прошлые. Парень хочет верить, что они наконец оставят друг друга в покое, вот только его сильно тяготит, что каждый из этих прошлых разов заканчивался тем, как сам Питер названивал ей, как поехавший, и караулил с букетом цветов, инициируя примирение. Иногда, если Паркер по какой-то причине этого не делал, приглашала его в какое-нибудь кафе сама Уотсон. Тут Эм-Джей права: их действительно тянуло друг к другу. Паркер молится всем богам, чтобы не потянуло и в этот раз. С чего вообще всё началось? Паук просто впервые почувствовал искреннее удовольствие от своей супергеройской деятельности, видя, как люди любят его, а затем Мэри Джейн опять вернула его с небес на землю новыми претензиями: он по-прежнему неидеален, что она хотела бы изменить. Эм-Джей смотрела на него тяжёлым взглядом, будто он что-то украл у неё. Тогда Питер серьёзно задумался об их любви и осмелился предложить Мэри Джейн расстаться. Она как всегда восприняла всё вштыки, считая, что это не взвешенное решение, а попытка оскорбить её со стороны Паркера, заставить ревновать. Питер представляет себе, каково это, когда против тебя используют твои же методы. Нью-Йорк встречает своего героя сильным дождём, граничащим с ливнем, будто в очередной раз проверяет на прочность, не даёт расслабиться, ледяной водой впитываясь в одежду и заставляя дрожать всем телом, но вместе с тем позволяет скрыться от мира и больше не требует спасения жертв, побед над злодеями. Паркер устало оглядывает улицы, что ранее были его продолжением, — каждая крыша, каждый карниз, каждая антенна, — которые теперь кажутся ему чужими и враждебными. Город требует не только героических свершений, что позже будут красоваться на первых полосах журналов, но и подвигов бытовых: знал бы кто, чего ему стоит успевать носиться от одной подработки к другой, делать снимки самого себя для газеты Джеймсона, помогать тёте Мэй, ухлёстывать за Эм-Джей и писать научные работы в университете. Паркер вглядывается в огни вывесок, по которым водопадом стекает дождевая вода, и не понимает, что делать дальше. Приближаясь к общежитию Дитковича, Питер отмечает, что здание выглядит на удивление приветливо. Пожалуй, на фоне вечной городской суеты оживлённого Нью-Йорка, оно является оплотом спокойствия и умиротворения. Паркер вспоминает, что это такое: давно не мытые стены, сантиметровые слои пыли, перегоревшая проводка, ароматы дешёвой лапши и свежей краски, одинокие суккуленты на подоконниках, приглушённый гул за тонкими стенами, сырость подвала, безвозвратно ушедшая юность и переплетение множества судеб.

***

Так, когда Паркер возвращается домой, из-за закрытой двери кухни приглушённо доносится громкая музыка: Диткович любит выпивать со своими постояльцами настолько, что это уже вошло в привычку. Он закрывает за собой дверь в свою комнату и выходит на балкон. Закуривает. "Что же не так? В какой момент наши отношения стали обречены? Неужели с самого начала? Тогда почему я так долго этого не видел?" Питер вспоминает тот день. Торжественная церемония в Центре изучения Земли и космоса. К тому времени они оба всё для себя решили: Питер выбрал защиту города, роль Человека-паука и безопасность своих близких, а потому отказал Эм-Джей, чтобы ни один злодей не смог манипулировать Пауком при помощи возлюбленной, а Уотсон стала встречаться с астронавтом Джоном Джеймсоном, обеспечив себе счастливую безбедную жизнь, и вообще сильно поссорилась с Питером по поводу того, что он даже как друг не устраивает её своим поведением. Однако Паркер всё равно преследовал её, читал идиотские стихи, пытался заказать напитки и поговорить с ней непонятно о чём, лишь бы как-то оттянуть момент осознания, что Эм-Джей теперь занята, что если она не будет с Питером, то найдёт другого. А затем подтянулся надравшийся в хлам Гарри и внёс в праздник жизни свою лепту: поднял ту же тему, что из раза в раз поднимает в разговоре с Паркером. — Меня бесит, что ты верен Человеку-пауку, а не своему другу! Он убил моего отца, а ты его защищаешь, потому что он твой хлеб! — Успокойся, Гарри... — И не прикидывайся! Не прикидывайся моим другом. Ты украл у меня Эм-Джей, украл любовь моего отца. А потом он умер, а ты не сдал того урода копам. Разве не так? А? Пощёчина. — А?! Разве не так? А, братишка?! Вторая. На виду у всех. В тот день Питер фотографировал свою любовь с сыном своего невыносимого начальника. Делал снимки, когда Джеймсон-младший объявлял, что бесподобная мисс Мэри Джейн Уотсон согласилась стать его женой. Такое позорище, право, не забудешь. Но, как у них принято, Паркер опять поехал кукухой(впрочем, на этот раз сие можно оправдать супергеройским кризисом: он решил остаться лишь человеком, ибо супер-силы начали покидать его в самые ответственные моменты, а жить две жизни разом — сомнительная затея) и принялся всячески убеждать Эм-Джей, что он изменился, что он уже не тот, как будто накануне её свадьбы это имеет значение. А потом Паркер признался тёте Мэй, что виновен в смерти дяди Бена. На самом деле, он особенно ни на что не надеялся. Этот порыв шёл от сердца, без оглядки на последствия, важно было просто излить душу, а что будет потом — другой разговор. Но, когда тётя Мэй, не сказав ни слова, со слезами на глазах развернулась и вышла за дверь, Питеру стало больно. Очень больно. После череды тех болезненных событий, Питер стоял у окна и рефлексировал. Прямо как сейчас. Он смотрел через залапанное стекло на пейзаж родного города, Нью-Йорка, который спасал не на смерть, а на жизнь — жизнь обычного человека, Питера Паркера. Паркер тихо произносит: — Получу ли я то, чего хочу? Что мне нужно? Что же мне надо делать? Сзади слышится скрип двери с последующим: — О..! Питер разворачивается, видя, как Урсула прикрывает за собой дверь: — Я... Надо было постучаться... Она действительно стучится и только после "войдите", неловко улыбаясь, переступает порог комнаты: — Привет. Питер еле заметно улыбается в ответ: — Привет. В тот день Паркер не придаёт значения, пожалуй, слишком многому. Он обращается с ней вежливо, но холодно — держит на вытянутой руке. Она просто соседка, и Паркер мог бы до конца своих дней так и не заметить, какого цвета её глаза. — М... Мх... Хотите кусочек шоколадного торта? Она наивна и проста: Питер ещё тогда удивляется этому. — Хочу. — А молока? — Было бы славно. — Прекрасно. Урсула, кажется, светится от счастья, возвращаясь за тарелками. Питер помнит: ещё тогда, чувствуя, как на языке растворяется прохладный рыхлый кусочек сладкого шоколадного торта, парень понимал, как это здорово: никуда не гнаться, наслаждаться моментом. Тишина, приятная усталость и тепло. Питер также хорошо помнит, что Урсула часто поднимала взгляд и много смотрела на него, пока он ел. Тогда он тоже не придал этому значения: наверняка, если бы он приготовил кому-то блюдо, он бы и сам глаз не сводил с чужого лица, чтобы увидеть каждую эмоцию искренней реакции. Наконец они заканчивают. Урсула встаёт, собирая тарелки и ложки, отчего-то сутулится. Паркер искренне произносит на прощание: — Спасибо. — Угу. Она ушла, и он забыл об этом на долгие годы. Но вспомнил сейчас. Урсула... Когда она вообще появилась в жизни Питера Паркера? Парень выдыхает белые клубы дыма изо рта, представляя себе тот вечер: наслышанный об общежитии некоего мистера Дитковича, Питер нашёл его и приехал по адресу после тяжёлого рабоче-учебного дня — типичная практика студента. Он давно вкусил весь сок жизни лучшего возраста: молодость, юность и красота, а вместе с тем свобода и зависимость одновременно. Питер по-прежнему учился, чтобы получить своё физико-техническое образование, но чувствовал себя достаточно взрослым для того, чтобы переехать из дома Паркеров. Посему он привык перебегать из одной конторки в другую, выполняя едва ли приятную работу и выглядя при этом больше смешно, чем престижно, ибо желал иметь свои деньги, чтобы не прибавлять тёте Мэй проблем, коих ей и без того хватает. Сегодня у Питера и запланирован переезд. Чего парень меньше всего ожидал увидеть при встрече с арендодателем, так это красноватого от пьянок морщинистого мужика с бесноватым блеском в глазах, который раздражённо отлучится от динамичной игры в покер в старой обшарпанной кухне с таким же странным, как он, контингентом, — непонятно, старые друзья или здешние обитатели, — выйдет за порог комнаты и властно объявит с еле слышним славянским акцентом: — Восемьсот долларов в месяц и ни центом меньше! Питер спорить не собирался, во-первых, из-за адекватности цены, а во-вторых, из-за прожигающего насквозь страшного взгляда владельца здания. Как только он хотел ответить, откуда-то со стороны играющих на кухне раздался мягкий девичий фальцет: — Папа, он же студент. Давай шестьсот! На что разъярённый арендодатель грубо ответил своей, как выяснилось, дочери: — Какой к чёртовой матери студент?! Чтоб я этому щенку поблажки давал да скидки отстёгивал? Да ты посмотри на него, это же... — мужчина резко замолчал и пьяно качнулся, прищурившись на Питера. — Ладно, он достаточно забитый грустный чмошник для того, чтобы быть студентом. Итак, семьсот пятьдесят. Есть возражения, малец? — Н-нет. — Отлично. Сейчас выберешь комнату, жильцов у меня здесь немного. Помимо этого... Ну, значит, меня можешь мистером Дитковичем звать, а это моя дочь Урсула. С остальными познакомлю, если захочешь к нам присоединиться. Пойду за договором... Тут Паркер впервые и увидел скромную блондинку, которая жарила что-то на плите и, поймав его взгляд, выпрямила осанку и помахала со звонким "привет". Питер затушил сигарету о пепельницу, думая: "А ведь она облегчила мне жизнь с первой минуты". Приятную ностальгию о тщетности бытия прерывает знакомый тембр: — Ну и какого дьявола ты здесь рассиживаешься? За аренду Человек-паук платить будет? Две недели задолженности, Паркер. Мистер Диткович в белой майке — мужчина, безусловно, в расцвете лет и сил — украшает древнюю кухню своим ангельским ликом. Питер давит истерический смешок: — Мне заплатят послезавтра. Арендодатель подходит к Паркеру и опирается об ограду балкона рядом: — Не должен я этого терпеть. Я не тот человек, которого можно кормить завтраками. Увижу, что у тебя на самом деле есть деньги — тут же вылетишь отсюда. Монолог его прерывает ещё один не менее знакомый голос: — Питер, привет! Если раньше это приветствие Паркеру было по боку, то на этот раз парень действительно увлечённо и живо оборачивается на звук. Урсула не надоедливая дочь арендодателя, не привычная часть интерьера общежития. Урсула голубоглазая блондинка. Визуально очень высокая, особенно, если выпрямляет плечи. Она часто носит укороченные рубашки, — их трудно не заметить, — и сейчас это бледная бежевато-жёлтая рубашка в тёмную полоску. Урсула в хлопковых серо-зелёных брюках с заниженной талией, и у неё несомненно тонкая талия. А ключицы... — Паркер! Моя дочь не даст тебе в долг, поэтому в твоих же интересах метнуться на работу в ближайшее время.

***

На следующий день Паркер заходит в цветочный и долго сочиняет там букет. Ну, разумеется, после того, как отсиживает пары, спасает пару человек от насильников и грабителей, развозит все свои коробки с пиццей и продаёт снимки Человека-паука Джеймсону чуть более выгодно, чем в прошлый раз — словом, делает всё, чтобы войти в состояние приятного томления и поймать романтичный флёр, что выливается в загадочную улыбку на его лице. Паркер надеется и верит, что с таким лицом для прохожих не смахивает на наркомана, хотя это сейчас, безусловно, не главная проблема. Урсула нежна и заботлива, и ей нужно что-то такое же нежное и обволакивающее. С его доходом и долгами можно было бы нарвать ромашек по клумбам и притянуть за уши скромность и благородство, но Питер сам себя за это не простит. Надо что-то... Розы или тюльпаны... Георгины? Пионы. Да, пожалуй, пионы. Питер от сердца отрывает последние шестьдесят баксов, ведомый, впрочем, порывами этого же самого сердца, за пышный букет светло-персиковых пионов. Неизвестно, чем кончится эта затея, но он чувствует тот же импульс, с которым бежал за Мэри Джейн — страсть эта так же сильна, но другого характера. Он уверен в своих мотивах и сомневается лишь в том, как она отреагирует. Когда Паркер шёл с цветами к Мэри Джейн, он сомневался, чёрт возьми, вообще во всём: удался ли спектакль, какова реакция фанатов, сильна ли усталость, заметила ли она его в зрительном зале, каково её общее настроение, не нашла ли она Питеру замену, в конце концов, в период их ссоры. Отношения же его с Урсулой ещё даже не начинались, но он уже знает, что с ней так не будет. Эти отношения могли бы сойти за отличную студенческую романтику, которая была ему доселе неизвестна. На улице черно, когда Паркер притаскивается обратно в общежитие, вспоминая незамысловатые стихи, которые разучил во времена не столь отдалённые по совету своего некогда наставника доктора Октавиуса(какую бы злую шутку не сыграла с Осьминогом судьба), и видит Урсулу в одиночестве на кухне, которая на этот раз не готовит, а ест салат, вероятно, собственного приготовления. Паркер успевает увидеть в нём варёные яйца, бекон, помидоры и зелень, когда Урсула поднимает на него глаза и при виде букета, растерянно озираясь, произносит: — Мэри Джейн где-то..? Когда она поворачивается обратно на Питера, невольно вздрагивает. Уверенный тяжёлый шаг, загораживающий тусклую лампу тёмный силуэт, чёрный костюм, растрёпанная причёска, шелест светлых лепестков и исходящий от них свежий аромат карамели заставили забыть её обо всём, что было в голове секунду назад. Урсула смотрит на нежные, слабо раскрывшиеся бутоны, словно застывшие на устах слова, которые не хватает смелости сказать. Сердце бешено стучится, а щёки загораются, прямо как коралловые цветы в её руках. Девушка удобнее перехватывает букет, обёрнутый розоватой лентой, и ей мерещится едва ли не ангельское свечение, исходящее от подарка: он источает жизнь, красоту и прелесть, выглядя слишком инородно на фоне старого мрачного общежития, где живут старые мрачные люди. Эту мысль тут же сменяют сотни других: "Он пришёл ко мне не с пустыми руками, а мне и в ответ предложить нечего!" "Не с пустыми руками... Чёрт, как это возможно? Между Мэри Джейн и мной выбрать... меня?" "Лохматый хвост на скорую руку и изношенная домашняя одежда. Если б я знала..." И тут же блаженная иллюзия спокойствия разрушилась, явив Урсуле другой образ: пустой кошелёк Питера, а возможно, и новые долги. Она поднимает на Паркера квадратные глаза, всё ещё не веря в происходящее и намереваясь озвучить свои мысли, когда Питер подаёт ей руку. Урсула робко касается его пальцев, чувствуя теперь, что между ними что-то меняется. Они стоят, видя друг друга напротив в мягком желтоватом свете и резких карикатурных тенях: Урсула, сутулясь, аккуратно держит букет, а Питер, расправляя рукав чёрной рубашки, смущает её своим прямым решительным взглядом. Её глаза голубые, как сапфир, как кристально чистая река, над которой возвышается недосягаемо далёкое величественное безоблачное небо. Голубой у самых зрачков переходит в изумрудный зелёный, будто отражение в воде листвы красочного тропического леса. Она взволнована, что заставляет гореть её глаза ещё ярче и наливаться влагой, а светлые ресницы — подрагивать. Тёплый свет ламп обрамляет её длинные пшеничные волосы, делая их ещё светлее, превращая пряди в лучи закатного солнца. Паркер открывает рот, чтобы поведать Урсуле обо всём, что видит, но не может произнести ни слова. Он нервно зачёсывает ладонью чёлку, ещё с несколько секунд копошится и, собравшись с мыслями, вместо всех романтичных метафор, что породил на свет его мозг минуту назад, произносит: — Когда тебя... Питер не узнаёт свой голос. Его осанка, только что державшаяся как железный прут, дала трещину. Уверенность в себе начала испаряться, когда он обратил внимание, что Урсула настолько выше, что смотрит на него сверху вниз: между ними сантиметров пять разницы. Он страшно закашливается и продолжает: — Когда я... В первый раз увидел, я сразу... Я, когда понял сразу, что.. Когда я понял... э-э... Я... Эти цветы... У них безусловно отличный фотосинтез... "Боже". — Извини. — заканчивает торжественное чтение стихов парень. Не выдержав такого позора и пряча глаза за чёлкой, он разворачивается на подошвах и направляется к выходу из кухни. — Питер, постой! Не хочешь салат с беконом? Я готовила сегодня утром. Или ты уже ужинал? Паркер собирает все свои силы, волю и остатки гордости в кулак, оборачиваясь. Никогда ещё Питер не видел Урсулу такой счастливой.