I was thinking of you all race long

— Я думал о тебе всю гонку. Марк с оттенком отвращения поджимает губы и сглатывает ядовитый комок в горле: ему противно. Осознание, что слово-на-р, которое он так старательно избегал несколько месяцев, дышит ему прямо в затылок, бесит сильнее, чем эта сладкая улыбка на экране. Ему, вообще-то, нравится эта улыбка. Когда она предназначена ему, и когда эти голубые глаза смотрят на него, и когда Себастьян крутится вокруг него. Он знает, что это иррационально. Ревновать неправильно, да и было бы за что; харизму и флирт у Феттеля не отнять, это было частью его личности. Но, смотря повтор интервью после гонки снова и снова, в груди клокочет коктейль из яда, отвращения и злости. И неясно, к кому больше: к Себастьяну или к журналистке. Возможно, к обоим. Это все равно неправильно. У него нет права: они не встречались, чтобы Марк мог заявить на него права, – случайные поцелуи и секс в порыве он не считает, хотя хочется – они почти что никто друг другу. Но даже тут хочется вставить свои пять копеек: они были кем-то друг другу. Просто не решили, кем конкретно. Марк собирается с мыслями, чтобы выйти в люди хоть немного нормальным и не рявкнуть на кого-то очевидно невиновного; он не хочет расстраиваться еще и из-за этого. А он был расстроен. "Я думал о тебе всю гонку" крутится в голове, когда он идет по коридору к лифтам. Нихрена он не думал о ней, это такая очевидная, сладкая ложь, чтобы навести еще больше хаоса; еще и от этого противно. Это так в характере Себастьяна. Марк морщится, жмет на кнопку вызова лифта, чуть горбится – ему правда надо собраться и не разводить сопли. Но как, блять, можно было думать о другом? Когда он так смотрит и так говорит. И не с ним. Картинка, как проклятье, стоит перед глазами. Он должен смотреть так на него и ни на кого другого. Он должен говорить это ему, и Марк бы поверил в эту очевидную ложь, потому что уже сошел с ума. Он бы поверил и с радостью повелся – Себастьян прекрасно знал, какое влияние на него имел. Одной лукавой ухмылки и взгляда снизу-вверх Марку хватит с головой, чтобы... Лифт щелкает уведомлением о прибытии, двери медленно открываются – Марк поднимает взгляд. И недовольно поджимает губы. О, ну еще бы. Кто, если не он. Кто, если не еще влажные от душа кудри и чуть потерянный взгляд, – Веббер научился его различать– а после робкая улыбка. Засранец улыбчивый. — Привет, — негромко, на пробу – Себастьян слишком быстро научился считывать настроение Марка. — Ага, привет. И он честно старается звучать нормально. Общепринято нормально, так, как нужно говорить с... Приятелем? Выходит плохо. Откровенно плохо. Двери лифта закрываются со скрипом, Марк старательно отводит взгляд в попытке избежать и разговора, и столкновения. Любого. — Ты смотрел интервью после гонки? — звучит больше утверждением, чем вопросом, и с издевающимся подтоном. Или это Веббер сам себе придумал, потому что злится. Все еще неоправданно, все еще иррационально, но эмоции отрицать глупо: злится. Себастьян одним движением жмет на кнопку "стоп" лифта, а после становится прямо перед ним: складывает руки на груди, смотрит с вопросом снизу-вверх. Все таки вопрос, а не утверждение. — О, нашелся психолог, — Марк спиной опирается о стенку и тоже складывает руки на груди. Взгляда не отводит, смотрит в ответ с вызовом: что, правды хочешь? — Смотрел все таки, — сквозь серьезное выражение лица прорывается самодовольная ухмылка Себастьяна: попал. Он первым отводит взгляд, чтобы сдержаться, и качает головой. — И что? Марк становится в защиту, хмурится: еще бы не смотрел. Конечно, смотрел. Всегда смотрит. — "Я думал о тебе всю гонку". — Что? — злая хмурость на пару секунд сменяется непониманием, а после до него доходит; хмыкает. И теперь уже он отводит взгляд, потому что Феттель попадает во второй раз – еще третий выстрел и корабль потонет. Себастьян шагает к нему ближе, старательно вглядывается в пристыженное лицо пойманного за руку "виновника"; сдержать плутоватую ухмылку кажется невозможным. — Я соврал, — Себастьян поднимает брови, а глазах хитрые искры пляшут; о, как же он был доволен собой. — Я думал, ты... — Я знаю, — перебивает Марк, хмыкает и хмурится только сильнее – гордость-то задели, — Себ, я не тупой. Я знаю, как работает медиа. — Ну да, точно, — Феттель шагает ближе, вглядывается с прищуром – Марк не отступает, стоит на своем, с руками на груди и с попыткой выглядеть злым. — Оно видно. Нет, он все еще злится, конечно. На Феттеля за то, что наступил на гордость; на Феттеля за то, что слишком догадливый; на Феттеля за то, что остановил лифт и запер их двоих в тесном пространстве. На себя за то, что медленно, но верно ведется на эту тупую, детскую игру Себастьяна. Марк не улавливает, сколько времени они так провели – не отрываясь, глядя друг другу в глаза. Даже не принимался отсчитывать секунды, знал, что собьется. — Врать плохо, — сипловато шипит Марк. — Но не журналистам, — сразу же отвечает Себастьян, а ухмылка расползается еще шире. Марк слишком слаб перед этими бесноватыми искрами в голубых глазах. О, как же он слаб – сдается, опустив плечи, губы неосознанно облизывает. Не понимая того, окончательно попадается в игру Себастьяна. Воздух до того разряжен, что еще секунда, и начнет искриться от напряжения. Взгляд Феттеля прыгает с глаз Марка на губы и обратно, дышит он тяжело, медленно; вот-вот и сорвется. — Я думал о тебе всю гонку, — задушенно, будто бы на грани; Себастьян шепчет и приподнимается на носочки – дотянуться, вцепиться наконец. И плевать на место, плевать на все – главное дотянуться. Марк срывается первым – терпения, как определения, у него не существовало, когда рядом был Себастьян. Он почти подхватывает его на руки, когда целует, чтобы припечатать к стенке лифта; в ответ отпираются, борются с попытками захватить контроль. Однако, целуют не менее активно, даже зло – Себастьян кусается, когда кусает Марк, тянет ближе на себя, но в то же время отталкивает. Феттель неспокойный, бешеная буря в руках Марка, пытающегося его захватить – знает, что никогда не сможет, но игривая борьба ему нравится. И нравится мысль, что, возможно, Феттель правда не соврал тогда на интервью после гонки – только думал он не о журналистке, а о нем. Пусть это и невозможно, пусть и Себастьян в болиде – совершенно неуправляемое, сконцентрированное на победе животное, мысль приятно греет где-то в солнечном сплетении. До ужина с командой Редбулл они так и не дошли.

***

— Я не соврал, вообще-то. Себастьян поворачивается к Марку, подложив под голову локоть; подушка, до того лежавшая под шеей, улетела на пол. — На интервью. Марк сонливо усмехается, приоткрывает глаза – смотрит на вполне себе серьезное выражение лица Феттеля. Бесноватые искры все равно блестели в глазах; и он хочет, чтобы ему поверили? — Ну точно, — хрипло отвечает Марк, приподнявшись на кровати и подавив зевок. — Себ, я тоже гонщик. Я знаю, что на треке, помимо победы, ты не думаешь не о чем, кроме... — снова подавляет зевок, — кроме того, чтобы вырваться вперед и победить. Ты такой, я такой... — Ну после гонки тогда, — сдается Себастьян с недовольным хмыканьем. — Когда адреналин начинает отходить. Себастьян двигается ближе и ложится на Марка – совсем без стеснения и каких-либо зазрений совести. Знает, что сейчас начнут гладить. — После гонки возможно. И перед, — Марк впутывает длинные пальцы в чужие влажные волосы и начинает их осторожно перебирать. — Ты же и сам знаешь, зачем я тебе это объясняю? Феттель дергает плечами: "не знаю", и прикрывает глаза. — Значит и до, и после. — Врать плохо, Себ, — Марк раскатисто и тихо смеется, но гладить не перестает. — Абсолютно не понимаю, о чем ты.