Инструмент, порождающий смерть

Сдавайся. Пальцы, сведенные ледяной судорогой, превращали вспотевшие, не хуже, чем сам Лунетт, подушечки в непробиваемый камень, пусть давно уже были стерты до самых костей, стараются не промахнуться по белоснежным, на местах, где расположен диез - черным, словно глубокая ночь, в которой не просочилось ни единой звезды сквозь полотно мрачного небосвода, скрытый горестными тучами, обещающие пролить на землю собственный горький дождь из соленых слез парня, что всегда собирались и застывали коркой на достаточно пышных ресницах, клавишам, дабы не сбить и не сбиться с четкого ритма, чего яростно требовала симфония, заевшая с детства старой пластинкой в центральной части мозга, пока по этой самой голове тарабанила невыносимая боль той звонкой музыки, на вкус больше похожая на терпкий, старый шоколад, заставляющий черепную коробку трещать по швам, с каждым вздохом отламывая по небольшим кусочкам, небрежными движениями превращая острые осколки в прах, бившие прямо в остывшее сердце...

***

«Ходячий метроном. Он ничего не стоит. Как только ему удалось стать музыкантом с такими кривыми культяпками?...» Рейм слышал слишком много попыток задеть его душу, казавшаяся такой маленькой, но это всего лишь взгляд со стороны. Именно так считал Зарксис, что нежно перехватил малыша за бледную ладонь, от которой так и веяло, недавно выпавшим, снегом, прошедший через яркое начало марта. Брейк слышал чужой учащенный пульс и, практически мимолетно касаясь грудной клетки, замечал, как рассеиваются тучи, пропуская солнце, что хранил лишь для него одного, для маленького пианиста, готовый в любой момент сдаться. «Шляпник» рассматривал пустые глаза Лунетта сквозь разбитые зеркала, заслоняющие кровью очки, чтобы понять для самого себя - они похожи, правда лишь в том, что солнце никогда не потухнет до конца, а луна всегда поимеет эту возможность, тихо и незаметно. Засмотревшись, Заркс и сам не заметил, как провел большим пальцем по чужому подбородку белоснежной перчаткой, сливавшаяся с кожей музыканта и его рубашкой. Мальчишка молча ждал, не отстранялся, наверняка ожидая очередной безжалостной пощечины, от которой оставался пульсирующий след, с фразой: «Ну и посмешище», но ошибся настолько, что подавился воздухом. – «Ты был великолепен» — шептали губы Брейка, от коих за километр приятно пахло ромашковым чаем и чем-то еще - столь кислым, что хотелось поморщить нос, но таким сладким... Лунетт сладкое не любил, по крайней мере, мальчика насильно приучили возненавидеть всё, что с ним связано, однако, полученная конфета от Зарксиса, вместо букета цветов после концерта, заставила задуматься и поменять приоритеты. Рейм не успел опомниться. Зарксис появился также незаметно, как и исчез из виду. Но теперь Лунетт определенно верил, ромашка успокаивает, а кислое всегда может оказаться сладким.

***

Сдавайся. По лбу стремительно стекают капли пота, завещая после себя извилистые дороги страха, непонятого никем страха вновь совершить мелкую ошибку, кроме Зарксиса.

***

– Ты имеешь право проиграть, но это не значит, что у тебя есть право сдаться. Брейк никогда не был жестоким моралистом, однако слов на ветер также и не подумал бы бросать, попросту высказывая сугубо свое мнение, а уж оставлять его, словно клеймо или простой совет – дело каждого. Старший всегда с особой заботой обрабатывал избитые костяшки, да и впрочем израненные руки Рейма, когда очкарика пытались научить драться, а после вновь усаживали за пианино, не давая глотнуть свежего воздуха из приоткрытого окна. Слишком тот был нежен и неуклюж для такого рода затеи, наверное поэтому Заркс вечно под шумок брал Рейма в охапку и запирал мальчишку у себя в спальне, наливая перекись на свежие раны, бурно выплевывая себе под нос всякого рода оскорбления, отчего Лунетт широко распахивал глаза цвета темного золота. Тогда тот еще не внимал, ругают его или кого-то еще, но через минуту почему-то Лиама пробирало на смех. Звонкий звук переливистого шума колокольчиков делало из «Шляпника» дурачка, превращало в недоуменно улыбавшуюся статую, но он точно знал - смех был по-доброму заразительным, как бы Брейк позже не парикал Лунетта за нечестную игру и, якобы, шарлатанство. Они смеялись вместе, долго, плюнув на то, что их кто-то услышит. Ведь Рейм всё мог и может, только вот так и не смог забыть одного единственного, поселившийся в его большом сердце.

***

Очерчивая скулы, жарким пылом обжигая, словно кипяток, и Лунетт ощущает себя там, будто снова ступил на лезвие чистого, до ослепительных бликов, ножа, но, почему-то, оставляет не собственную кровь на оружие врага, а проливает алую жидкость родного человека, приметив, как по испачканной скуле катится новая слеза. Ведь след, обреченно облепивший его тело в нежных, на удивление, объятиях, поглаживаниях, поцелуях - неважно, много лет назад, больше ничего ему не скажет, а он - ему.

***

Голубое небо едва пробивалось меж отвратную пелену врожденного плохого зрения Брейка, однако ему всё равно приходилось поднимать одну руку и делать козырек тени, как только опускал голову и, сощурившись, всматривался в «струны внешности» Рейма, мирно сопевшего на его острых коленках. Лиам испускал мирные вздохи через приоткрытые губы, пока ресницы подергивались и покачивались на весеннем ветру. Лунетт, становясь старше, принимался хмурить всё чаще, но для Заркса подобный жест казался милым, сколько бы старший не паясничал на этот счет. Ведь для Зарксиса заядлый пианист оставался тем затравленным ребенком, которому он клеил пластыри на кровоточащие раны, что снаружи, что внутри – всё источало от мальчишки невыносимый страх, и самого Брейка это тоже убивало. И даже сейчас, уронив очки на мягкую траву, что росла под деревом на тихом поле, на "их месте" хмурился, до тех пор пока Брейк не начнет гладить парнишу по коротко стриженным волосам. Лишь тогда Лиам успокаивался, переставая чувствовать дискомфорт, он мог почувствовать себя в безопасности, почувствовать поддержку. Ощутить любовь, скрывавшаяся за венами. – Спасибо. Брейк хмыкнул. Заркс читал того насквозь, что уж говорить о лепете, царивший на пухлых губах. "Шляпник" кратко ударился затылком о кору дерева, тоже прикрывая глаза. – Не за что, мой луч света. «Первый и последний луч в моей жизни» — подумал тот, смеясь про себя, как ненависть к занудному и до жути упрямому мальчишке превратилась в нежные чувства.

***

Костюм, подстать расцветке инструмента, жмет и становится неудобен, давит, давит вниз, в пропасть Бездны, пока галстук на шее обретает форму чьей-то конечности, обвивая тугой веревкой, этим ходом всячески стараясь окончательно спихнуть фигуру Лиама с шахматной доски, облизывая потрескавшееся уста склизким языком, довольственно мыча от остатков пятен, попадающие на плоть, от коих и исходит привкус железа, отчего слюна продолжает находиться на подбородке, неприятным образом стекая с него на изящные пальцы... только вот не выходит, даже у тюрьмы, названная Бездна, из которой выбраться невозможно, потому что Рейм не идет на уловки, тем самым не сдаваясь. Даже потеряв самое дорогое, что у него было. Он ведь обещал на кону, чтобы не случилось с Брейком, продолжать жить, если не ради себя, не имея более смысла для неё без возлюбленного, ради Заркса, умерший от руки Лунетта.

***

– Возьми, малыш. Хотелось бы, чтобы в ладонях Рейма вновь оказались плитка шоколада или даже ненавистная нотная тетрадь с новым произведением, что нужно выучить в кротчайшие сроки, но он никак не ожидал в пальцах сожмется пистолет. Лунетт смотрел на оружие, как умалишенный. Заряжен. Он был, твою мать, уже заряжен. В голове всё перемешалось. Неужели тот, кто подарил ему целую Вселенную, решил запустить в него целый метеоритный дождь из кусочков пуль? –Это…шутка? Но Зарксис ничего не ответил. Старший перехватил чужое запястье. В глазах «Шляпника» бушевал Тайфун не самых хороших эмоций. Пока Рейм нервно сглатывал снежный ком в горле, человек напротив впервые смотрел на Лунетта со…злостью? Убедиться в своих догадках «Заяц» смог лишь после того, как Брейк заговорил. –Пусти в меня три пули. Завтра. Ровно в полночь. Брейк оторвал, казалось, вместе с кожей ладонь от запястья младшего и только тогда, словно по щелчку пальца, пришел в себя. Однако от предложения убить его не отказал, даже не стал объяснять причину столь внезапного решения, разве что подошел ближе, напоследок, обнимая любимого, выдыхая на ухо слезливое: –Пожалуйста, Рейм. У Лунетта подкосились и без того дрожащие ноги, а с губ сорвался чуть ли не вскрик. «Нет! Прошу, побудь со мной еще немного! Мы справимся со всеми невзгодами! Вместе! Только…пожалуйста…» То, что рвалось из парня, ломая его на хрустальные обломки, конечно, осталось с ним. Навечно. В тот момент Рейм любил Заркса настолько, что хотел возненавидеть, но не получалось. Лунетт вновь пошел у кого-то на поводу, согласившись на жуткий договор, который, теперь, сможет разорвать исключительно Дьявол. Пианист плакал, уткнув нос в бледную ключицу, выпирающая даже сквозь рубашку, пеструю и яркую, явно не подходившая под разговор. Брейк больше никогда не научится манерам и, тем более, одеваться на важные встречи. А, может, он всегда хотел лишь разбавить атмосферу. Рейм больше никогда не сможет узнать, потому что он ушел. Навечно. Навечно…

***

Сдавайся. Рейм хотел бы, чтобы, как в тот раз, в голове заиграл отвратный звон белого шума, ибо слышать ехидный шепот, произносивший одно и то же слово, позоривший его нахально, эхом раздававшееся в ушах, было попросту невыносимо. Музыка не успокаивала как раньше, и не предпринимала попытки заглушить порывы паранойи довести парня, казалось - сейчас весь мир был против существования «Зайца», но Лунетт продолжал играть, прикрыв тяжелые, опухшие веки, к сожалению, ничего другого у парня не остается, разве что прибавить темп, чего, как на зло, просит фортепиано, а человеку остается лишь повиноваться и начать передвигать пальцами по клавишам быстрее, резче, едва успевая те продавливать. Потому что обещал.

***

Рейм хотел бы забыть и забыться в пучине того дня, когда в его зажатой ладони, вместо стопки нот, оказалось оружие, когда Лунетт позволил ступить себе на поле боя и, взглянув в последний раз на милую улыбку, растянутая от конца до конца осунувшегося лика, но столь теплая и родная, что хотелось перевести дрожащую рукоять на себя, на свой висок, отразившая в себе воспоминания о прошлом, прожитое вместе с самого появления бывшего рыцаря в поместье Рейнсворт, ударил в грудь, точно в сердце, но Заркс неодобрительно закачал головой, понимая парнишу с полуслова. Казалось, будто бы в махинациях Лунетта не находилось места сожалению, пока янтарные глаза заполонили слезы вины и горести поступка, а с уст с трудом сорвалось «Прости», пока альбинос, прежде, чем свалиться замертво на землю, промолвил иссохшими, но всё такими же мягкими устами искреннее: «Люблю».

***

Лиам замирает, резко распахивая, покрывшееся очередной порцией влаги, ресницы, и останавливает танец фаланг, протягивая однотонную партию звуков. Злится, сводя брови к переносице, прикусывая нижнюю губу и, сопнув носом воздуха, с силой ударяет по чертовым клавишам всеми пальцами, сбив с порядка бумажки. Ненавидит, потому и вскакивает с места, хлопает крышкой. Нотная тетрадь рассыпается, листы кружат в бесконечном зале, словно в том же вальсе, под громкий гул, раздавленных в прах черной защитой, клавиш. Развернувшись на месте, скрипнув туфлями, дает себе обещание - это его последняя игра. –Прости, я не смог. Громкий шепот доносится до ясного неба, которое до боли любили они оба, и Лунетт может бесспорно объявить, что услышал ответ: «Ты сделал всё правильно, малыш». Уголки губ Рейма приподнимаются в усталой улыбке и дверь в зал запирается. Раз и навсегда, оставив в инструменте лишь воспоминания. Инструмент, даривший надежду на лучшее, даривший надежду на избавление от мук, даривший надежду на свое последнее: «И я тебя, глупый Зарксис», породил в Рейме смерть, не дав тому раствориться в музыке, дабы увидеть вновь первую и мгновенную любовь.