𝐝𝐞𝐠𝐧𝐨

      Горячая слеза падает вниз по щеке, оставляя за собой отвратительно-влажный след, и перед глазами не красное марево, не кровавые пятна, которыми сейчас покрыты вторая щека и белая рубашка, не собственный страх, от которого уже тошнило, а только этот кошмар и царящий вокруг хаос, и отголоски выстрела, а следом отчаянный звук падения адвоката Хон, её сиплый вздох и гневный взгляд Винченцо, встреченный направленным на него пистолетом, тем самым, из которого уже была выпущена пуля.       Чан Хан Со не знал…       не был уверен,       сколько их там осталось.       Тогда внутри всё задрожало, та самая слеза продолжала катиться по щеке вниз, углубляясь куда-то под грязный от крови воротник. Всё зашло слишком далеко, дальше просто некуда… дальше только ад. Если бы он мог, если бы хватило смелости, если бы он был достаточно силён, столкнул бы туда монстра во плоти, ведь там ему самое место. Не рядом с людьми.       Стоило покончить с этим ещё тогда… на охоте. Целиться получше. Так же, как Чан Хан Сок сейчас. Он не промахнётся. Он никогда не промахивается, никогда никого не жалеет, даже собственного отца не пощадил.       Окровавленные ладони, схватившие пистолет, непрерывно дрожали, но Хан Со упрямо прижал его к своему телу чуть ниже сердца. Между руками убийцы и его ненужной тени, крепко стиснутая, застряла ещё одна смерть, пока что запертая внутри холодного оружия.       Было жутко. Но, не потому что дуло пистолета упиралось в его сердце, угрожая остановить бешено-бьющуюся мышцу, а потому что он мог сделать это гораздо раньше, и, потому что из-за его слабости и трусости, хорошие люди оказались в опасности. Люди, которым не место в аду, встретились с ним лицом к лицу.       — Пожалуйста, остановись. — впервые просит, по-настоящему просит, и впервые по-настоящему надеется, что это сработает.       — Отпусти.       Хан Со смотрит в бешеные глаза брата — глаза человека, который не собирается отступать, который уже приял решение — и вдруг понимает, насколько жалок он сам, и насколько жалкой, презренной, и гадкой была его жизнь все эти годы, полная бессмысленного пресмыкательства, низости и страха, и насколько близок их общий финал, потому что Хан Со слышал, как Винченцо аккуратно устроил адвоката Хон, раненную в плечо, на ковре рядом с журнальным столиком. Она всё ещё тяжело дышала, почти также как Хан Со.       — Ты и правда не должен был рождаться. Никогда. Ты подонок. — правда, истина срывающаяся с языка, кажется такой сладкой и лёгкой, что Хан Со впервые не ощущает страха, даже когда его брат так привычно-жёстко и злобно усмехается, проводит рукой по его щеке, и, смотрит, как безумец, как воплощение самого жуткого кошмара.       Хан Со читает в его глазах ярость, ненависть и, когда звучит выстрел, не удивляется. Знал, верил всем сердцем, что брат сделает это; чувствовал, что тот уберёт со своего пути любую преграду, даже собственного младшего брата; предполагал, что сейчас у него не дрогнет рука, как не дрогнула в тот день, когда Хан Сок швырнул ему в голову статуэтку, и когда душил до посинения губ, и когда бил по лицу, стирая в порошок обычную человеческую гордость.       Это было больнее, чем тот выстрел, который он вытерпел ради благого дела. В тот раз пистолет держал в руке Винченцо и смотрел на него спокойными, тёплыми глазами, в уголках которых скапливалась благодарность. В тот раз… он ещё боялся смерти. Смешно. Потерял сознание от переизбытка ощущений. А теперь всё произошло так внезапно. Хан Со не успел осознать, что случилось… откуда прозвучал этот оглушительный звук, почему вокруг стало так тихо, почему всё тело онемело и даже кончики пальцев заморозились.       Он упал, как подкошенный. Просто свалился на пол, как мешок, набитый всяким хламом. Тело, не успевшее принять действительность, находилось в шоковом состоянии, а сердце трепыхалось в груди в отчаянной попытке всё исправить.       — Чан Хан Со. — прозвучало знакомым полушёпотом.       Этот голос… всегда внушал доверие. Произносил его имя не так, как другие. И не для того же. Хан Сок прицелился вновь, нажал на курок. Винченцо обнял адвоката Хон, полностью укрыл её своим телом, спрятал, но выстрела не случилось.       Момент напряжённой, громкой тишины, в который Хан Со медленно ухватился за плывущую вдалеке мысль и понял, что пуля, угадившая в его тело, была последней, а значит никто никого не убьёт, закончился. Потом стало чудовищно шумно. Что-то с грохотом упало недалеко от Хан Со. Кто-то побежал, а потом перепрыгнул через ограду на балконе.       Со двора выехала машина.       — Чёрт. — рычащий вздох, а потом снова торопливые шаги. — Адрес 49-8 Ёнсодон Санунгу. Двое получили огнестрельное ранение. Приезжайте скорее.       Хан Со только сейчас смог сделать вздох и глухо простонал от боли, вспыхнувшей в глубокой ране, откуда толчками вытекала кровь. Кто-то притронулся к его ноге. Хан Со приподнял голову; боль становилась всё более чёткой, а сознание окончательно восприняло тот факт, что у него в теле застряла пуля. Последняя пуля, хвала всему святому.       — Хён. — позвал дрожащим голосом.       Винченцо подполз к нему, накрыл рукой плечо, аккуратно приподнял голову. Мельком взглянул на лужу крови и, в его глазах, Хан Со впервые увидел свой же страх. Беспокойство. Уязвимость. Было так… приятно. Кто-то волновался о нём.       — Ты в порядке? — он держал его в руках, слушал прерывистое дыхание, и сам дышал с перебоями.       — Я… хорошо справился? — сил говорить уже не осталось, но Хан Со понимал, что это скорее всего будут его последние слова.       — Ты молодец. — быстрый, тёплый ответ. Наверное, Винченцо тоже понимал, что всё, что он сейчас скажет будет последним, что услышит Хан Со. — Достоин того, чтобы быть моим братом.       Это…       Хан Со почувствовал себя убаюканным тёплыми морскими волнами и, далеко не сразу осознал, что у него кружится голова, но глубоко внутри всё прошибло ярчайшим удовольствием и таким ненормальным счастьем. Не может так себя чувствовать человек, истекающий кровью. Не переживая о том, что испачкается, Винченцо обнял его, на короткий миг прижав к себе. Хан Со почувствовал, что на глаза снова наворачиваются слёзы. Рука Винченцо по-прежнему придерживала его голову, словно пытаясь удержать здесь. Не дать уйти.       — Впервые в жизни… я кому-то помог.       И впервые в жизни Хан Со чувствовал себя так хорошо. Не физически, потому что его тут же вырвало сгустками крови. Он уже ничего не ощущал, кроме неспособности пошевелиться и мучительной дрожи, которая превращала всё тело в судорожно-сжавшийся комок.       Всё заканчивалось. Хан Со знал, что уходит…       — Хён. — скользкими от крови пальцами вытащил из кармана телефон и отдал ему. — Ты знаешь, что делать.       И в этот момент стало страшно. Ему бы ещё несколько дней или хотя бы часов. Ещё чуть-чуть. Он бы исправил всё то, что натворил «Вавилон», упрятал бы за решётку всех, кто помогал его брату, выплатил бы компенсацию всем жертвам их бесчеловечного поведения, отдал бы половину своих средств на благотворительность, спонсировал и всячески поддерживал бы адвокатскую контору «Соломинка», уговорил бы Винченцо остаться в Корее на престижной должности в новом, чистом «Вавилоне», и, быть может, сказал бы, что дорожит правом называть его «хёном» даже больше, чем собственной жизнью.       Если б только…       Но, нет.       — Спасибо, хён. — успевают произнести окровавленные губы. — Спасибо за всё.       Он не видит в нависших сверху глазах ни намёка на утешение. На него смотрят с сожалением, с непониманием, с горечью, с таким же нежеланием отпускать. Хан Со вспоминает, какой болью резануло сердце, когда он узнал о смерти матери Винченцо и о том отвращении, наполнившим душу до краёв, однако, сейчас было больнее.       Ускользающим сознанием, он подмечает, хён остаётся рядом, что всё также держит его голову, чтобы он не захлестнулся кровью, хотя в этом уже нет никакого смысла, что где-то там далеко начинают «верещать» сирены скорой помощи. Хан Со чудится, будто хён ругается на незнакомом языке, наверное, это итальянский, а потом всё начинает куда-то плыть, но, скорее всего, это происходит только с ним, всё-таки умирает тут только он.       А потом Хан Со слышит какой-то писк. Назойливый такой, будто комар пробрался совсем близко, и теперь беспощадно терроризирует. В следующий раз, парень открывает глаза и утыкается абсолютно тупым и больным взглядом в белый потолок. Комаров поблизости уже нет, но зато в правом запястье что-то сильно жжёт, доставляя дискомфорт. Хан Со дёргает рукой, ещё не осознавая, где он находится и что происходит, но на его предплечье аккуратно ложится чужая ладонь, не позволяя шевелиться. Парень вздрагивает, медленно поворачивает непомерно тяжёлую голову, и борется с потребностью закрыть глаза, ставшие вдруг мутными.       Он ещё не понял, что выжил.       Винченцо убирает руку, когда удостоверяется, что Хан Со вновь падает в глубокий медикаментозный сон, из которого его молодой и крепкий организм уже неоднократно пытался выбраться. Он истратил слишком много крови, пока неумолимое время отнимало каждый его вздох и, примчавшаяся скорая помощь, застала Хан Со в особо-критическом состоянии. Винченцо придерживал его голову, пока раненного затаскивали на носилки, а потом на руках вынес адвоката Хон из того дома и лично усадил в машину скорой помощи.       И теперь адвокат Кассано стоял над больничной кроватью этого парня, едва ли не потерявшего жизнь два дня назад, взявшего на себя тот коварный удар, ту последнюю пулю. Выдержал. И под дулом пистолета остался верным. Кто-то предавал за деньги, кто-то из-за страха, другие — из-за собственных желаний; от этого парня Винченцо постоянно ждал подобной выходки. Хан Со был опасной кандидатурой для сотрудничества, наиболее близкой к противнику, зависящей от него, замешенной во всей этой грязи. Уязвимый, слабый, запуганный. Ещё несколько месяцев назад, Винченцо никогда бы не доверился такому, как он.       Теперь он зовёт его братом; готов мстить и за него тоже.       Хан Со пугается, когда видит перед собой адвоката Хон. Её рука всё ещё в повязке, волосы растрёпаны, на лице печальное выражение, глаза покрасневшие — она точно недавно плакала, — а на губах едва заметная улыбка, через которую просачивается тоска и боль. Девушка сидит на кресле, держит телефон в здоровой руке, а на ней свободная пижама светло-розового оттенка. Как шампанское.       — Пришли в себя? — она откладывает телефон на полку за своей спиной, подтягивается ближе к кровати с невысокими бортиками; волосы падают на её бледное лицо.       Хан Со сглатывает, в горле скребёт, глаза пекут, всё тело болит и ноет. Девушка берёт ватный диск, смачивает водой, естественно проливая немного себе на колени, и, вместе с шипящими ругательствами, подносит его к сухим губам парня, смачивая и даруя желанную прохладу. Это кажется ему вершиной всех возможных благодеяний. Хан Со кашляет, хрипы обдирают горло.       — Всё закончилось. — говорит она. — Их больше нет.       По началу это пугает. Хан Со ещё больше вздрагивает, теряется, а потом откидывает голову на подушку и глубоко дышит, старясь унять разбушевавшиеся эмоции, которые сейчас мечутся, как залитые водой тараканы. Слишком хаотично. Кого «их»? Вопрос интересует, но парень ничего не говорит. Он узнает об этом позднее.       — Хён… — только и шепчут ожившие губы.       — Уехал. — и это тоже отдаёт горечью. — Просил, чтобы я отдала тебе это. — и рядом с парнем ложится небольшой коверт, на который он смотрит округлившимися глазами, тянется пальцами, трогает шершавую поверхность, чуть открывает и видит сложенный белый лист. Письмо.       Он прочтёт его позже. Дома, сидя на кожаном диване, в окружении позднего завтрака и лекарств, а ещё множеств коробок, потому что примет решение продать своё имущество и переехать в скромную комнатушку, что ранее принадлежала Винченцо. Он будет читать письмо и плакать, а потом сохранит этот потрёпанный лист бумаги и станет иногда перечитывать.       В «Гымга Плаза» его примут с сочувствием и радушием. С переездом помогут местные, таская за него коробки, жалея его только-только затянувшуюся рану. Первое время ему будет неловко и неспокойно, он будет наперебой кланяться всем, и взволнованно ожидать пинков или же неодобрительных взглядом, или хотя бы шёпота за спиной. Не столкнувшись ни с чем подобным, начнёт дико смущаться и вести себя до крайности глупо. С ним будут разговаривать уважительно, предлагать лучшее место в местном ресторанчике, чинить его одежду, спрашивать о самочувствии, разбавлять одинокие вечера предложениями сыграть всем вместе в настольные игры или выпить чего-нибудь по крепче, и никто не вспомнит о его связях с погибшими врагами.       По истечению двух-трёх недель, Хан Со начнёт работать. Понемногу. Не каждый день. И со временем «Вавилон» перестанет ассоциироваться с грехами и ложью. Он вытащит компанию из кризисной ямы, хотя и уменьшит её обороты. Восстановит потерянное. Потребуются жёсткие кардинальные меры, чтобы избавиться от коррупции внутри корпорации и, всякий раз когда его будут одолевать сомнения в собственной силе и возможностях, Хан Со будет вспоминать тот день, когда он бесстрашно заслонил собой две дорогие ему жизни и впервые встал на пути разъярённого монстра, спасая других.       Хан Со в скором времени понадобилась помощь профессионального юриста, и он осуществил своё желание, отправив запрос в фирму «Соломенка» с просьбой о долгосрочном сотрудничестве на взаимовыгодных условиях. Адвокат Хон Ча Ён примет предложение с достоинством королевы и милейшим снисхождением, от которого так и веяло манерами Винченцо Кассано. Всё-таки, с кем поведёшься, как говорится… Она впитала в себя немало его фишек и Хан Со с удовольствием позволял девушке много-много шалостей, однако, первым делом купил ей в офис кофемашину и заполнил два шкафчика лучшим сортом кофе. И, получив от адвоката Хон фотоотчёт, долго улыбался, совершенно позабыв о том, что сидит во главе круглого стола на важном совещании.       «Гымга Плаза» он тоже привёл в порядок. Постепенно отремонтировал каждый этаж и каждую комнату, позаботился о том, чтобы была усовершенствована система коммуникаций, и все технические помещения оснащены современным оборудованием. Так и ему стало гораздо комфортнее. Хан Со не реагировал на вопросы о том, почему он — глава компании — живёт в таком месте. Там он впервые чувствовал себя «дома».       Ещё около года «Вавилон» выплачивал родственникам пострадавших компенсации — усердно, честно и без уловок. Хан Со гордился своими успехами и переживал, что в какой-то момент всё пойдёт прахом, но, возвращаясь каждый вечер домой в «Гымга Плаза», отпуская водителя, переодеваясь в обычный спортивный костюм, чтобы потом спуститься на третий этаж и поужинать в шумной компании местных жителей, Хан Со умиротворённо выдыхал, начинал шутить и смеяться и просто жить, как обычный человек.       Иногда он работал очень много, засыпал в костюме, роняя голову на клавиатуру. Случалось, что от недосыпа у него был довольно жалкий вид и голова ничего не соображала. Бывало, что он срывался на подчинённых, кричал не своим голосом, но потом остывал и извинялся. На первую особо-важную встречу Хан Со поехал в ресторан вместе с адвокатом Хон Ча Ён. Он ужасно нервничал, бесконечно дёргался, поправлял запонки, зачёсывал назад волосы и кусал губы и, выходя из машины, чуть не споткнулся об бордюр. Хон Ча Ён мягко остановила его, поправила тёмно-синий галстук, похлопала ладонью по его плечу и взглядом заверила в абсолютной уверенности насчёт благополучного исхода этого вечера. Ухватила парня под локоть и зашагала по тротуару, вынудив и Хан Со ускорить движения.       Он тоже называл её сонбэ.       После важных переговоров и удачно заключённого контракта, пришла пора расслабленного вечера, и Хан Со не стал сильно сопротивляться, когда Ча Ён потащила его танцевать под ненавязчивую и медленную мелодию. Они просто кружились вокруг своей оси, даже не слишком прикасаясь друг к другу, просто переводя дыхание и отдыхая от пристального внимания.       — Сонбэ.       — Не нервничай. — говорит адвокат Хон, слегка наклоняя голову, а потом мило улыбается. — Ты молодец.       Следующим утром Хан Со проводит несколько часов за чашечкой кофе в кабинете своего адвоката и долго сомневается, стоит ли спрашивать о том, что тревожит уже несколько дней. К счастью, она слишком проницательна и подмечает даже незаметные детали, поэтому перестаёт стучать пальцами по клавиатуре, отводит взгляд от экрана ноутбука, и сама начинает:       — Ну, говори. — откидывается на спинку кресла, призывно подкидывая острый подбородок.       Хан Со понимает, что отпираться бессмысленно. Ставит наполовину пустую чашку на стол и облизывает губы, перед тем как спросить:       — От хёна нет никаких новостей?       — Нет. — Хон Ча Ён складывает руки в замок, её взгляд упирается в ту самую чашку на столе, всего на миг она кажется опечаленной и одинокой, но потом берёт эмоции под контроль, встряхивается и сосредотачивается на реальности. — Он не вернётся в Корею. Это его решение и мы должны его уважать.       — Конечно, сонбэ. — в голосе тщательно скрываемая удручённость.       Хон Ча Ён встаёт, обходит стол, берёт лейку и поливает цветы, не глядя на парня, чтобы не смущать пристальным вниманием, спрашивает:       — Скучаешь?       Он молчит. Адвокат Хон знает, что парень чувствует слишком много, чтобы вычленить хоть что-то одно. И делиться тем, что припрятано внутри, он всё ещё не решается. Хан Со, и в правду, не признается, что страшно скучает, что чувствует острую нехватку спокойных, тёплых бесед, крепких объятий, мудрых советов, просто… присутствия того, кто стал так дорог сердцу. Хан Со хотел бы найти Винченцо Кассано. Он бы мог поручить это профессионалам, был готов заплатить любую цену и ждать столько, сколько понадобится, но он хотел уважать его выбор.       Хотел быть достойным братом.       Время шло. С момента смерти бывшего председателя миновало два года. «Гымга Плаза» наконец предстал во всей красе, его жители, нарекавшие себя бандой Кассано, нашли свой удел. Адвокат Хон получила признание, как лучший юрист и рекордсмен по количеству выигранных в суде дел. Несколько раз она летала в Милан, якобы на какие-то деловые встречи, но все жители «Гымга Плаза» догадывались кого именно девушка навещала, однако, поддерживали легенду и делали вид, что верят ей.       На внеплановом совещании, в кабинете Хан Со собрались все заместители и начальники отделов, высказывая свои опасения, предположения, и идеи. Было шумно. Председатель Чан чувствовал, что у него понемногу начинает дёргаться глаз, а потом он услышал за дверью непонятый шум, в результате чего, дверь распахнулась и в кабинет вошёл человек, не реагирующий на увещевания секретаря дождаться окончания совещания.       Хан Со медленно поднялся на ноги, беззвучно открывая рот и ошарашено уставляясь дикими глазами на пришедшего гостя, одетого в восхитительный тёмно-синий костюм и ослепительно-белую рубашку.       — Bungiormo. — улыбнулся он, положив портфель на стол председателя и, остановив на онемевшем от шока парне, свой уверенный, но вполне тёплый взгляд.       Хан Со широко улыбается. Он не видит непонимающих взглядов своих сотрудников и замеревшего в проёме дверей секретаря. Как же долго…       — Хён. — произносит парень, и у него дрожит голос, как и улыбка на лице.       Глаза увлажняются, он утирает непрошенные слёзы радости, но впервые не стыдится этого. Сейчас можно. Винченцо присаживается на край стола, смотрит на Хан Со с одобрением и слегка кивает.       Они обедают в ресторане напротив офиса. Хан Со много говорит, Винченцо слушает. Когда председатель понимает, сколько всего наговорил, почти сразу же сбивчиво замолкает и поднимает ищущие глаза на своего хёна. Адвокат Кассано воспринимает момент тишины, как благодатную почву. Они оба немного молчат.       — «Вавилон» не узнать. Теперь он в надёжных руках, как и «Гымга Плаза».       — О. Нет, я… мне ещё нужно много работать. — он прикасается к затылку, смущённо смеётся, делает вид, что его не беспокоит ничего более существенное. — Я… — Хан Со вдруг теряет привычную маску и смотрит на Винченцо с выражением тихой тоски, благодарности и восхищения. —… спасибо хён. Ты… — он запинается, улыбка становится трогательной и робкой. — Спасибо, что вернулся. Я сейчас начну нести какую-то чушь, но мне было очень плохо… я так и не сказал, мы не попрощались. Хён… — он явно путается в том, что хочет сказать, но консильери видит достаточно искренности на юном лице.       — Я купил остров. Здесь задержусь ненадолго. — доверительно сообщает Винченцо. — В скором времени ко мне присоединится Хон Ча Ён.       — А. Поздравляю, хён.       — «Гымга Плаза» остаётся под твоим присмотром.       — Не переживай, хён. Всё будет хорошо.       Перед машиной, Винченцо притягивает парня к себе и обнимает, чувствуя, как тот сначала напрягается от неожиданности или по старой привычке, а потом расслабляется и вздыхает так, словно давно этого ждал. Как ребёнок, которого утешает родитель после долгой истерики.       Объятие длится несколько мгновений, и для Хан Со становится чем-то вроде эмоциональной подзарядки и громогласного заверения в доверии и привязанности, о которых он всегда мечтал.       Отстраняясь, консильери обаятельно улыбается и, несильно хлопнув парня по спине, садится в машину, которая увозит его в аэропорт. Его младший брат машет вслед рукой, пока машина не скрывается из виду.       Вечером Хан Со возвращается домой и светится от счастья, замечая у дверей коробку со своим именем. Она пахнет духами Винченцо. В ней подарок.       Но, даже эту жизнь парень воспринимает, как дар. Если бы грозный мафиози так и остался в Италии, как бы сложилась судьба Хан Со?       Он бы умер.       Но это не так страшно.       Он никогда не стал бы достойным человеком. Не научился бы. И не обрёл бы семью. Настоящую, верную. Такую, что за неё не страшно отдать жизнь, и которая отдаст жизнь за тебя.       Хан Со засыпает, укрытый одеялом, в на столике напротив кровати стоит открытая коробка, а в ней большая упаковка редкого сорта кофе, которого ещё нет в Корее.       А по ночному небу, рассекая облака, летит частный самолёт. Винченцо медленно пьёт шампанское и с довольной улыбкой читает хвалебные статьи о новом председателе «Вавилона».       Degno.