Август

— Знаешь, сейчас бы холодной собы. Это время года у меня исключительно с ней ассоциируется. — Ацуши недоумённо оглянулся, заученным движением заправляя за ухо неровно стриженую седую прядь. — Ну что за взгляд-то, а? Осаму казался таким же, как обычно: чуточку чудаковатым, немножко загадочным и слегка придурошным. Волосы на голове торчали в разные стороны — лень тащиться в сэнто, чтобы в парк выбраться, — на белой свободной футболке — кофейное пятно, а песочные брюки-карго вымазаны то ли в грязи, то ли в траве, на которой тот сидел минут десять назад. Удивительно, конечно, видеть детектива в чём-то, кроме его извечного образа «порядочного гражданина», но человек ко всему привыкает — рано или поздно. — Да ничего, — буркнул Ацуши, закатив глаза, и снова ускорился. Выйти бы из парка засветло, чтобы успеть вещи постирать. Рабочая неделя на носу, а все рубашки — хоть выбрасывай: одними только окна мыть, другими — полы драить. Пятна крови ни в какую не выводятся, а дыры от пуль штопать сил никаких нет. Миллионов в Вооружённом Детективном Агентстве Накаджима не зарабатывал, потому каждый вечер проводил, наблюдая за бултыхающейся в воде одинокой целой рубашкой. Молиться на неё, что ли, начать? — Дуешься, что в тир не пошли? — догадался Осаму и подленько так ухмыльнулся, закинув руки за голову. — Ну А-цу-ши-кун, — протянул Дазай на распев, — куда ты бежишь? Ситуация вышла из-под контроля месяца четыре назад, когда сидящий на совещании Накаджима поймал себя на том, что почему-то не может отвести взгляда от двигающегося то вниз, то вверх кадыка своего семпая. Раскраснелся тогда так, что весь день прятался от сияющих любопытством взглядов коллег. Как же было стыдно, кто бы знал… Нужно было сходить в медблок и сказать, что ему дурно, что во всём виноваты пули, выпущенные в него мафиози, — да хоть что-то придумать! Тогда бы точно удалось избежать всех этих шепотков за спиной. От них кожа зудела так сильно, что Ацуши до крови её расчёсывать начал. Зачем весь этот цирк? Он ведь просто болеет. Влюблённость ведь можно назвать болезнью определённого толка, да? — На самом деле, — тёплая перебинтованная рука, не пойми как оказавшаяся на плече, заставила Накаджиму вздрогнуть всем телом и сжаться, — я хотел показать тебе одно место. Но, если ты всё-таки хочешь сходить в тир, я совсем не против. Сглотнув вставший в горле ком, Ацуши посмотрел на улыбчивого Осаму. Что-то в нём в эту самую секунду вдруг показалось непривычным, а от того очаровательным. Бледные впалые щёки покрылись едва заметным румянцем. — Я… — Аметриновые глаза пытались найти объект, достойный внимания: минималистичные светильники, расположившиеся вдоль вымощенной деревом тропки, отражение пушистых облаков в пруду, сорванные ветром листья, качающиеся на воде. Всё не то! — Ну… — Присутствие этого человека в поле зрения само по себе заставляло нервничать, сейчас же он и вовсе стоит рядом, расцвеченный солнцем, и улыбается спокойно. Не ухмыляется, не ребячится, а просто у-лы-ба-ет-ся. Сердце от этого бухает в ушах так часто, что Ацуши ни черта не слышит. — Что вы хотели мне показать? Первый раз Дазай предложил своему кохаю дойти до общежития вместе в день летнего солнцестояния. Вспомнишь — вздрогнешь: лил жуткий ливень, из-за которого в офисе агентства отрубилось электричество, и Куникида, не выдержав сольного концерта своего напарника-балагура, отпустил всех по домам. Они, как малые дети, бежали в общежитие по лужам, укрывшись тренчем Осаму. На веранду залетели мокрые до нитки, но счастливые. Не понятно, конечно, что было на душе у Дазая, — вот уж кого точно не получится прочитать, как открытую книгу, — но Накаджима… Ацуши тогда впервые за долгое время искренне смеялся, а потом всю ночь спал без кошмаров. Чувствовал он себя от этого паршиво. — Секрет фирмы, — Осаму приложил указательный палец к губам, после чего отошёл от Ацуши на приемлемое расстояние, пряча руки в карманы. — Но, поверь мне, там здорово! Доверять Дазаю — дело не из простых. Волк в овечьей шкуре. Человек, совершивший 138 убийств в сговоре, 312 вымогательств и 625 других мошеннических действий. — Ладно, — согласился Ацуши и, тяжело вздохнув, пошёл следом за просиявшим семпаем. На самом деле, со всем можно смириться — конкретно Накаджиме Дазай никакого вреда не причинил. Наоборот даже: кров дал, накормил горячим отядзуке, в детективное агентство пристроил. И пусть мотивы его действий всё ещё неясны… Ацуши сжал переносицу и крепко-крепко зажмурился. Как же достали эти мысли! Почему он хотя бы сейчас не может засунуть мораль с тревожностью в задницу? На улице ясно, ветерок прохладный дует. Влажность, конечно, запредельная — от того жару переносить тяжелей, — но под сенью раскидистых деревьев сада Санкейн всё это будто бы теряет значение. Вода в пруду, вдоль которого они бредут, такая прозрачная, что видно плавающих там карпов и лежащую на дне гальку. Под ногами камешки приятно поскрипывают. Вдалеке, чуть слышно, гудят автомобили. Впереди едва передвигает ноги Осаму. Людей не так много. Семьи с детьми. И они. — Ацуши. — Накаджима вздрогнул от неожиданности и покраснел пуще прежнего. Казалось, Дазай умеет мысли читать. — Ацуши, ты… Не успел Накаджима опомниться, как запястье его правой руки хрустнуло и очень неестественно выгнулось, а сам он оказался лежащим на непросохшей после вчерашнего дождя траве. Бедро, на которое Ацуши грохнулся, легонько кололо; руку же жгло невыносимо, но не так сильно, как пулевые ранения. Хотя можно ли сравнить одну травму с другой? Вряд ли. — За тобой только глаз да глаз, — на улыбке проговорил Осаму ровным голосом и подхватил Ацуши под руки. Тот промычал что-то неразборчивое, но совсем не от боли. — Стоять можешь? — Накаджима слабо кивнул, и его осторожно подняли, после чего, задержав руку на чужом запястье чуть дольше, чем следовало, отпустили. Дело оставалось за малым: придать руке естественное положение, чтобы кости срослись нормально, и их не пришлось ломать заново. Стоит признать, Зверь лунного света хоть как-то жизнь Накаджимы облегчал — со своей неуклюжестью парень давно бы сдох в подворотне, запнувшись обо что-то и, совершенно случайно, свернув шею. — Порядок? — Ацуши снова кивнул, после чего попробовал пошевелить рукой. Минуты не прошло, а та уже восстановилась. — Вот и хорошо. — Осаму взял кохая за запястье и повёл его за собой. — Дойдём до Тайшункен, а там… — Д-Дазай-сан, — неуверенно пробормотал Накаджима и легонько потянул на себя руку. — О-отпустите меня, п-пожалуйста. Вдруг регенерация… Тудух-тудух-тудух-тудух. — Да будет тебе! Всё с твоим запястьем в порядке, — жизнерадостно. — Знал бы ты, сколько раз я ломал себе что-то, чтобы уйти на больничный! Что в мафии, что в агентстве. Две недели спокойствия! — на одном дыхании протараторил, после чего тяжело вздохнул и чуть замедлил шаг. — Вот сказал сейчас, и в отпуск так захотелось… Сотрудникам Вооружённого Детективного Агентства отдых в последнее время только снился. Работы столько, что Куникида даже закрыл глаза на безответственность Осаму и всучил ему кипу бумаг на заполнение, понадеявшись на благоразумие напарника. Когда-нибудь Доппо перестанет наступать на одни и те же грабли. — Ломать себе что-то — будто бы не лучшая идея, — подметил Накаджима, скривившись. На его теле шрамов не оставалось, но фантомные боли порой не давали спать. — Как знать. Пожав плечами, Дазай свернул с тропинки, по которой они шли, на асфальтированную дорогу: до лавочки Тайшункен им ещё минут пятнадцать размеренным шагом, так что можно и не торопиться, до закрытия точно успеют. — А что там? Ацуши показал пальцем то ли на ровную деревянную оградку, то ли на видневшуюся из-за ствола дерева крышу храма. Глаза его при этом горели совершенно детской любознательностью — нужно понимать, этот малец ничего, кроме унижений да сражений в своей жизни не видел. — Пойдём посмотрим, — предложил Осаму и потянул кохая за собой. — Мой близкий друг — он ужасно хотел быть писателем! — частенько захаживал сюда. Говорил, ками этого храма покровительствует тем, кто занимается литературой. Перед ними простиралось место странное, почти мистическое, окружённое со всех сторон деревьями и тишиной. Поднявшись по ступенькам к невзрачному тории, они сразу же увидели утопающий в зелени храм. То был свидетель прошедших лет: выцвела когда-то ярко-красная краска на изогнутой крыше и решётке, выглядывающей из окон святилища, потемнела и потрескалась покрытая лаком древесина в основании, зарос мхом каменный пьедестал. Висевший на верёвке колокольчик беззаботно позвякивал. Вокруг — ни души. Отпустив руку Ацуши — тот, как зачарованный, озирался по сторонам, — Осаму дважды глубоко поклонился, после чего хлопнул в ладоши — тоже два раза — и, закрыв глаза, сложил руки в молитвенном жесте. Выглядел он беззащитно. Чёлка прикрывала глаза, губы шевелились беззвучно. Плечи опущены, спина чуть сгорблена, а костяшки на пальцах белы от напряжения. Ни следа напускной жизнерадостности. Накаджима замер, не в силах отвести от Дазая взгляда. Даже рот приоткрыл от удивления. — Святилище здесь, конечно, не такое монументальное, как в том же Киото или на Фукуоке, камерное скорее. Но студентам разницы нет, где молиться за удачу на экзаменах… Бодрый голос гида, за которым сгрудилась толпа туристов, заставил Осаму в секунду вернуть на лицо привычную насмешливую гримасу и отскочить в сторону — поближе к оробевшему Ацуши. Пока люди фотографировались рядом с храмом, особо не вслушиваясь в пространные речи экскурсовода, Дазай снова ухватил Накаджиму за запястье и поволок за собой — тот и не сопротивлялся вовсе, обдумывая увиденное. В молчании они перешли на другой берег по мосту Каншибаши. Вдалеке виднелся храм — он величественно возвышался над садом, притягивая к себе всё внимание. Наверняка туристов потом туда поведут: такую достопримечательность не посмотреть — грех. — Чего молчишь? — деланно весёлым голосом справился Осаму, когда они прошли по второму мосту и в очередной раз скрылись под сенью деревьев. Ацуши не нашёл, что ответить, и просто помотал головой. Перед глазами всё ещё стоял образ молящегося семпая: серьёзного, собранного. Жив ли тот, кто показал ему это святилище? Вынырнул из омута своих мыслей Накаджима только в тот момент, когда почувствовал, что хватка на его запястье ослабла. Он уже хотел было спрятать руку в карман, как вдруг Дазай перехватил его ладонь поудобнее и переплёл их пальцы. Глядел тот при этом куда-то в сторону, будто природой наслаждаясь, а не тем, что доводит до нервного приступа своего кохая. Чуть ли не задохнувшись от возмущения и смущения, Ацуши закусил щёку и принялся, как его учил Куникида, считать от одного до десяти и обратно, чтобы хоть немного привести мысли в порядок. Зачем? Почему? Как? Когда Осаму начал поглаживать большим пальцем тыльную сторону ладони, Ацуши потерял всякую способность думать. — Вы издеваетесь надо мной, — выдал он наконец сорвавшимся на шёпот голосом, стоило им только остановиться у традиционной японской лапшичной. Ацуши почти вырвался было из хватки семпая, но тот не захотел его отпускать. Глядя в идущее красными пятнами лицо, Осаму свободной рукой взъерошил седые волосы на затылке пискнувшего что-то невразумительное кохая, после чего притянул его к себе и замер выжидающе. Тудух-тудух-тудух-тудух. — Ты так странно реагируешь, Ацуши-кун, — заметил Осаму лениво и, чуть погодя, отстранился. — Будто не меня боишься, а себя рядом со мной. Склонившись над сжавшимся кохаем, Дазай выжидающе на него посмотрел. Широко раскрытые аметриновые глаза не моргали, лишь седые ресницы дрожали едва заметно. Дыхание — горячее, частое-частое, будто у загнанной в угол гончей. Тонкие губы приоткрыты, на них запеклась тонкая корочка: улыбнёшься, и та лопнет. Впалые скулы пылали так, будто Ацуши изнутри сгорал от лихорадки, и весь этот жар заставлял его едва заметно дрожать. Взгляд Дазая — тёмный, пугающий — блуждал по лицу Накаджимы. Пошевелишься — выдашь себя, сломаешь хрупкое равновесие, воцарившееся в жизни после присоединения к агентству. Не предпримешь никаких действий — окончательно превратишься в игрушку. Хотя, в игрушку ли? — Отойди. Осаму разжал пальцы, но с места так и не сдвинулся. Полуулыбка стёрлась с его лица, сделав то совсем безжизненным. Жадно втянув воздух, Накаджима шагнул назад, обхватил себя руками и уставился в сторону — на пруд, над которым кружили чайки. Чуждой взгляд — безжизненно-пустой — пробирал до костей: Дазай, которого он знал, таким не был. — Убегать от меня будешь? — почти равнодушно, устало очень. Или, наоборот, он таков сам по себе? Мимо них, шумно переговариваясь и совсем не обращая на происходящее вокруг внимания, прошла туристическая группа, тут же скрывшаяся на веранде лапшичной. — А смысл? Могли же спокойно сейчас холодную собу есть, а не отношения выяснять. Накаджима к этому попросту готов не был. — Ну и хорошо. Я не причиню тебе вреда. Осаму слабо улыбнулся и протянул Ацуши руку, ни на что не надеясь: тот мог бы оттолкнуть его, исчезнуть — именно так делали люди, которым Дазай имел неосторожность довериться. По своей ли воле, по воле ли случая, но каждый раз, когда он получал то, что ему дорого, он невольно это разрушал. — Осаму, ты… — Из-за першения в горле Ацуши говорил на грани слышимости. Он всё ещё не смотрел на семпая. — Ты говорил, что это время года у тебя ассоциируется исключительно с холодной собой. Наклонив голову к плечу, Дазай осторожно кивнул: Накаджима наконец-то посмотрел на него. — Тогда, может быть, — Ацуши робко обхватил запястье Осаму, — расскажешь, почему?