Танго на краю крыши

Тусклый свет фонаря размывал грани её силуэта, превращая Маринетт в призрачное видение — хрупкое и смертоносное. Она стояла на краю крыши, ветер играл её тёмными волосами, словно пытался унести прочь — от этого места, от этого выбора, от него, а в руке, будто небрежно, покоился пистолет. Адриан поднялся за ней, его дыхание сбивалось — не от усталости, а от того, что он наконец понял. Она знала этот звук. Не от усталости. От боли.

***

Когда Маринетт впервые увидела его в том проклятом кафе — с растрёпанными волосами, в мятом свитере и с глупейшей улыбкой, — она подумала, что он просто ещё один неудачник, залипающий в телефон. Он уронил кружку. Кофе разлился по полу, а он так растерянно заморгал, что она не выдержала и рассмеялась. — Эй, это мой третий сегодня, — пробормотал он, подбирая осколки, — кажется, Вселенная намекает, что кофе — зло. — Или что ты — катастрофа, — парировала она, протягивая салфетку. Его пальцы коснулись её ладони — тёплые, неловкие, обычные. Так началось всё. Так начался её крах. А потом... Потом были ночи, когда он засыпал, обняв её, а она лежала с открытыми глазами, слушая его дыхание, и думала: "Если бы ты знал" Но он не должен был узнать.

***

"Ты так красиво дышишь, когда понимаешь, что тебя предали", — хотелось ей прошептать. Он был следователем.. следователем, которому поручили закончить дело. И казалось бы, всё просто – найти главу мафии и обезвредить, но... "Блять, да кого угодно, но не её!" Так почему же рука не тянется к служебному пистолету? — Ты знала, — прошептал он, — всё это время... знала, кто я. Нет. Не знала. Но признаться в этом — значило признать, что любила его настоящего. А не того, кого придумала. Её губы дрогнули в подобии улыбки. — И ты знал, кого целуешь по ночам, — вырвалось у неё. Ложь. Он не знал. И когда узнал — пришёл за ней. "Идиот. Прекрасный, глупый, мой идиот.." Он сжал кулаки. Его сердце, предательское и глупое, рвалось к ней даже сейчас. — Зачем? — голос его сорвался. Это прозвучало как рычание, как стон, как последний крик перед падением. Она могла соврать. Сказать, что использовала его. Что всё было расчётом. Но... "Потому что ты единственный, кто смотрел на меня, а не на дочь Тома Дюпена... главы преступного мира.. Потому что твои руки были тёплыми. Потому что я устала" Маринетт медленно подняла оружие. Но не на него. Никогда на него. В сторону спящего города, где в тёплых кроватях спали те, кому она никогда не была нужна. — У тебя есть два варианта, котёнок, — сказала она мягко, как будто предлагала выбор между чаем и кофе, — либо ты убьёшь меня, либо я убью ещё очень много людей. "Стреляй в меня. Пожалуйста. Освободи нас обоих" Адриан засмеялся. Горько, жёстко, почти истерично. Этот смех резанул её больнее любого ножа. Он стоял перед выбором, но для него это было: - убить ту, что стала его самым страшным кошмаром... - или спасти ту, что была его единственной слабостью. — Плевать мне на людей, — выдохнул он, делая шаг вперёд, его голос дрожал, но не от страха. "Я бы сжёг весь этот город, лишь бы ты осталась жива", — думал он. "Шагни назад", — умоляла она про себя. От ярости. От боли. От любви. — А тебя… тебя я люблю. Обожаю. Её глаза расширились. Пистолет дрогнул. Она могла выстрелить. Должна была. Но не сделает этого. Никогда. И тогда он бросился к ней. Не за оружием. Не чтобы остановить. За ней. Пуля просвистела мимо, а его губы — нашли её в темноте, — холодные, солёные от слёз. Он целовал грубо, отчаянно, без права на отказ. "Я ненавижу тебя", — подумала она, целуя его в ответ. Хотя нет, он не целовал. Он кусал. Словно пытался оставить след, доказательство – да, она была здесь, да, это не сон, да, они всё ещё дышат. Её ответ был не лучше – зубы, сдавленное и несомненно лживое "ненавижу" между вдохами, пальцы, впивающиеся в его плечи то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе. Солёный вкус слёз. Горький привкус пороха на её губах. И где-то между этим – – едва уловимый шёпот: "Не отпускай" "Даже если надо" "Особенно если надо" Он услышал. И выполнил. "Я ненавижу, что ты заставил меня чувствовать. Я ненавижу, что ты прав", — отчаянно думала она, тая в его объятиях. Они падали. "Я могла бы оттолкнуть его", — мелькнуло у неё в голове. "Могла бы выстрелить ещё раз. Могла бы..." Но вместо этого она вцепилась в него, как утопающий в соломинку. "Прости", — подумала она. "Прости за то, что я слабая. Прости за то, что выбрала тебя вместо них" Впервые за долгое время Маринетт чувствовала, что жива. Потому что он выбрал её. Даже зная, кто она.

***

Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она заставила его усомниться. В законах. В справедливости. В самом себе. Каждый её взгляд был отравой — медленной, сладкой, разъедающей душу. Он должен был ненавидеть её. Но когда её губы касались его кожи, он забывал, кто она. Забывал, кто он. Он знал, что предаёт себя. Значит, предает и тех, кто верил в него. Но... Когда она смотрела на него — не как на врага, не как на следователя, а просто как на Адриана — он чувствовал себя настоящим. И это было страшнее всего. Потому что даже, видя пистолет в её руке, зная, сколько жизней она забрала... ...он хотел верить, что где-то там, под слоями лжи и крови, осталась та Маринетт. Та, что смеялась, когда он ронял кружку с кофе. Та, что притворялась спящей, только чтобы он остался на минуту дольше. Та, что боялась темноты, но никогда не признавалась. И когда он делал шаг вперёд, он уже знал ответ. Потому что даже если весь мир кричал, что она чудовище... ...его сердце упрямо шептало: "Но она — моё" И когда его пальцы впились в её кожу, а пистолет упал в темноту, он понял: они не падают. Они наконец летят..