Уходя по весне

– Ма-аам, ещё долго?, – ёрзает по сиденью парень. – Джеймс, успокойся, ещё минут десять, – раздражённая женщина отвернулась к открытому окну переднего, стараясь выровнять дыхание и немного натянуто дёрнув губами в подобии улыбки. То и дело поднимающаяся пыль, духота и изрядно затекшие колени бесили Джеймса не меньше, чем вещи, между которыми он был зажат как масляная сардина в консерве. Закатывая глаза уже, кажется, раз десятый за минуту, из-за раз за разом пережитого поражения в неудаче достать плеер из завалов барахла, дабы хоть как-то скрасить шумы от старенького фордика капри, механизмы в котором, похоже, жили своей жизнью и ходили ходуном. – Начерта мы вообще едем?, – сотый раз за последний месяц парень задает и задается этим вопросом. Отец на это только посильнее сжимает челюсти, из-за чего на его лбу медленно надуваются венки. Весь его вид, взгляд, да даже мысли выдавали в нем слабо прикрытое недовольство. Переезд на окраину Сан – Ремо был вынужденной мерой, и все в машине надеялись, что временной. Никто не будет рад оставить, пусть и маленькую, но до безумия уютную квартиру в центре столицы. Никто не хотел оставлять свою яркую и местами беззаботную жизнь за пределами машины, уезжая в неизвестность. Но так было нужно, и если взрослые готовы смириться с этим, то Джеймс обратно- не был готов променять свою тусовочную и праздную подростковую жизнь на, он был уверен, серую и скучную. Все его друзья остались там – в Риме, все еще веселые и никогда не скучающие. Все осталось тем же и осталось там же, но уже без Джея. Сама природа будто чувствовала скопившуюся черно-серым смогом грусть и небо начало сгущать тучи. Еще одна особенность Сан – ремо – это один из самых дождливых городов Италии, во всяком случае куда более, чем, например, Рим. Теперь подстертые колеса форда разрезали небольшие лужи и кидались грязными брызгами, что летели на пыльную дорогу, забрызгивая грязью все вокруг. Они выезжали из города, и по мере приближения к новому дому людей становилось меньше. Было это связанно с дождем, или местом – парень не думал. Или старался не думать. Музыка продолжала литься протяжно в такт дождю, пока верные колеса не привезли их к дому. Даже с первого взгляда казалось, что тут ни души. Что уж тут – провинция. Набережная была в десяти минутах езды на велосипеде, а другой соседский дом, наверное, вообще в получасе. Побеленные двухэтажные стены, живая изгородь из ягодного типа и, где-то за досягаямостью взгляда, длинющий сад лимонных деревьев, но большая половина уже опала в траву и время от времени гнила под подпекающим солнцем или моросящем дождем. Первой из машины вышла мать Джеймса – мисс Поттер, как она просила ее называть. Эта фамильярность, казалось ей, придавала ей статуса и серьезности. И принялась разглаживать мелкие складки на новеньких, мелко зауженных шоколадных брючках от Миссони. “Пусть бережет, - подумал Джей, - вряд-ли у нее выйдет купить такие же скоро” и гаденько ухмыльнулся, выползая из машины, криво путая ноги между чемоданами и сумками на крошащейся каменной плитке. Выудил из тряпичной, огромных размеров, сумки тяжелый ореховый пиджак отца. Он был ему чуть великоват и, к тому же, поношен. Но это не остановило его в том, чтобы надеть его на обычную белую майку. Сразу стало теплее и плечи перестали обжигать ледяные капли. На пятках развернулся в обратную сторону от дома и без интереса достал пачку дешевых сигарет из светлых джинс. - Джей, куда это ты?, - впервые подал голос отец, отвлекшись от перетаскивания одежды из машины в дом, потом комнаты, - Ты не разобрал сумки и не обедал. В его голосе блеснуло мнимое беспокойство, никак не отражаясь на каменном, наверное, от усталости, лице. - Проветрюсь немного. Оставь все мое в машине, - наугад помахав, не разворачиваясь, Джеймс начал уходить. Затем остановился. - Одолжи мне зажигалку. – разворачиваясь в пол оборота уже с папиросой во рту. - В последнее время ты много куришь. Но все равно кинул серебрянное “огниво”, котрое парень успешно поймал обеими. - Может быть. Родители сразу спокойно отнеслись к вредной привычке сына, но, разумеется, особо рады не были. Им казалось, что этого стоило ожидать. Поэтому ограничивать его в чем-то они не видели логичным. Джей был уже достаточно взрослым, чтобы самому печься о собственном здоровье и проблемах. Под небезмрачные мысли, еще более сгущающиеся от тумана и мороси, парень пошел прямо по дороге к безлюдной набережной – дорогу успел запомнить, пока ехали к дому. Мелкие камни разбегались из под ботинок, отбрасывая грязные капли по мокрой каменной кладке, но мысли его все время возвращались к их с Лили свежей сорре. Они, впрочем, оба имели привычку выяснять отношения по пустякам, как думал Джей, и этот случай не отличался оригинальностью. "То же мне, променяла меня на этого потлатого сопляка, – подумал Джеймс. – Ну и катитесь в эти сраные Штаты в поисках Американской мечты!" – Пыхтя, и сильнее нужного сжимая смолящую сигарету зубами, ударил ногой по луже. "И Ремус, конечно, тоже постарался, дотерпел до самого моего отъезда со своими тайнами. То же мне, друг" Ревность, гнев и отвращение ко всему плескались в его сердце как волны в неспокойном море, в желудок от всего этого сводило так, будто он выпил уксуса. Подумаешь, они с Сириусом немного пошалили над нюниусом – они всегда так делали! Ненависть, презрение и отвращение от одного его вида словно выгравированны на их костях. И ведь так было всегда! "С чего бы Лили вообще предавать этому значение, если всем и без того была предельно понятна картина взаимоотношений Непревзойденной четверки и этого лузера Снейпа-соплежуя!" – даже в мыслях от одного слова "взаимоотношения", использованного в контексте Снейпа, парня передёрнуло от отвращения. Да это слова рядом не должны стоять! И сколько же они с Сириусом не пытались убедить Эванс (в мечтах, конечно, Поттер) в том, что соплежуй – темный человек и дел с ним явно иметь не стоит, она была непреклонна словно богиня Фемида со своими весами справедливости. И ведь теперь он даже не знает как с ней связаться, объясниться. Одна надежда была только на благоразумность Ремуса, в чем теперь он, с недавних пор, был неуверен. Ох как ему сейчас не хватало Сириуса! Его ободряющего удара в грудь, слегла нахальной улыбки и странной, но поддерживающей речи с важным лицом, ах да, и с гордо выпяченной грудью и выставленным пальцем, а-ля "Я очень даже дело говорю, понял?" Очень в его стиле. Впрочем, один он не очень то грустил из-за его отъезда. Ну конечно, теперь то точно внимание всех прекрасных дам будет обращено только на него. Воображение сразу нарисовало вальяжно сидящего Сириуса в обнимку с двумя, нет-нет, с четырьмя красотками! От одной этой мысли даже голова Джеймса немного опустилась. Впрочем, возвращаясь к Сириусу, он вдруг вспомнил, что тот, впопыхах, как-то упомянул, что в Сан-Ремо живёт его младший брат. Но даже изрядно пораскинув мыслями, Джеймс так и не выхватил из воспоминаний чего-то конкретного, касающегося Регулуса – Блэк старший не любил упомянать о нем, разве что только когда был предельно серьёзен и, наверное, не пьян. Казалось, мысли о лучшем друге немного смягчили острые углы в его сердце и душе, но Джею все ещё думалось, что понять его может только это беспокойное, как и он сам, море. Набережная казалась бесконечной дорогой в неизвестность, как и его новая реальность. Извилистой, вела все выше и выше, в крайней точке доходила, наверно, до метров тридцати над уровнем моря. Хотя и сейчас, подойдя вплотную к витьеватому ограждению из ракушечника, казалось, что внизу пропасть, а потом камни. Жуть! Морской ветер, настойчивый и просоленный, трепал волосы Джея, моментами вырывая его из плена мрачных дум. Набережная, высоко вздымавшаяся над лазурной бездной, словно бы обещала утешение взгляду, но не душе. Парень, погруженный во все тяготы своей жизни, рассеянно скользил взглядом по горизонту, ища спасения от угнетающих душу мыслей в бескрайней морской глади. Внезапно, периферийным зрением он зацепился за силуэт. Всего в метрах пятнадцати, там, впереди, на самом краю, намертво вцепившись подошвами в шершавые ограждения, стоял человек. Он стоял в позе, двусмысленной до жути: руки раскинуты в стороны, словно крылья подхваченные ветром, лицо обращено к бескрайнему небу. В голове Джея, словно вспышка молнии, пронеслись картины отчаяния, мрачные мысли о человеческой хрупкости и бездне, в которую та может рухнуть в одно мгновение. Вид набережной, возвышающейся над морем, высотой в пятиэтажный дом, лишь усилил тревогу. "Прыгнет," – пронзила мозг обжигающая мысль. "Сейчас прыгнет в эту пропасть, в эти беспокойные и острые, как иглы, волны." Сердце Джея болезненно сжалось, и он, забыв о собственных горестях, машинально рванулся вперед, спотыкаясь о неровную каменную кладку набережной, с криком, застрявшим где-то в горле, готовый предотвратить неминуемое. В голове метались бессвязные фразы, слова утешения, мольбы остановиться, но их заглушал гул в ушах и отчаянное биение собственного сердца. Он бежал, словно к тонущему, не зная, что его ждет впереди, но твердо решив спасти чужую жизнь, даже если для этого придется необдуманно рискнуть своей. Движемый, казалось, только силой воли и диким, каким-то инстинктивным уровнем адреналина, Джеймс в момент пересёк расстояние, каждая секунда из которого чудилась вечностью, а ноги словно налились свинцом, отчего стали до ужаса медленными и неповоротливыми. До человека оставалось всего несколько шагов, когда Джей, задыхаясь от бега и страха, с отчаянным криком, который вырвался наконец из его груди, бросился к нему. Не разбирая, куда хватать, он обхватил его за талию, вкладывая в этот рывок всю свою волю, всю свою надежду на спасение. Их падение было прервано с оглушительным треском. Каменная кладка набережной, неровная и грубая, холодная и мокрая, встретила их тела со всей своей беспощадностью. Боль пронзила каждую клеточку, вытесняя страх и сожаление. Они рухнули на камни, словно две марионетки, чьи нити оборвались в самый неподходящий момент. Легкие выплюнули воздух, а мир померк, оставив лишь тупую боль и ощущение бессилия. Тишину нарушал лишь шум волн, разбивающихся о скалы внизу, и далекий крик чаек. "Спас," – болью отразилась в голове мысль. – Ты что, идиот, зачем прыгать то! Это того не стоит! – превознемогая боль в грудной клетке, слегка преподнялся на логтях Джеймс. Промокшая от дождевой мороси одежда моментально прилипла к вспотевшему от бега и волнения телу. – Ммм.. Черт тебя дери, мой нос! – наконец подал голос утопленник- неудачник и, как-то слишком ловко для падания, поднялся на ноги. – Сам ты идиот, с чего вообще взял, что я собираюсь прыгать, я что, на суицидника похож?! – гнев, недоумение и неприкрытая нервозность так и лились из его рта, в глаза метали молнии. Только сейчас Джей наконец взглянул в лицо утопленнику. Бледная, даже, скорее, болезная, кожа, точечный, греческий профиль, нос, словно с него ваяли все носы богов и богинь Олимпа. Черные, как воронное крыло кудри и два осколка льда – глаза. На секунду ему показалось, что Сириус приехал к нему, помочь скоротать скуку и грусть. Но было что-то другое, в его взгляде было что-то иное. Не было никакой насмешки и лёгкого флирта. Только серьезность, попахивающая снобизмом и холодный расчет на глубине черных, как шпинель, зрачков. И кудри. Они вились явно не от беспечности, неудержимости и прыткости. Не было в них никакой лёгкой наивности, обаяния и беды. Волосок к волоску. В секунду пазл в непослушной и пыхтящей голове Джеймса сложился воедино. – Стоп. Ты Регулус?!