Зимние Ночи/Winter Nights

      Снег в Неверморе падал не изящными хлопьями, а длинными тонкими полосами, как будто кто-то разрезал небо и выпустил наружу холод. К тому времени, как Энид Синклер вышла из кабинета своего психотерапевта, её ботинки уже покрылись полурастаявшей слякотью, а из-за серого света, лившегося из высоких арочных окон, в коридоре было ещё холоднее, чем на самом деле.       Её сеанс закончился на три минуты раньше, что при любых других обстоятельствах можно было бы счесть благословением. Но сегодня это означало лишь то, что у неё было больше времени, чтобы вернуться в Офелия-Холл и подумать о том единственном замечании, которое сделал её психотерапевт, а затем быстро переключился на другую тему: «Возможно, твоя постоянная потребность заполнять тишину говорит больше о тебе, чем о людях, с которыми ты разговариваешь».       В тот момент она вежливо улыбнулась, как делала всегда, но мысли продолжали возвращаться к этому. К тому времени, как она дошла до конца коридора, она уже хмурилась — не потому, что злилась, а потому, что так было проще, чем показывать своё беспокойство.       Дверь кабинета снова со скрипом открылась, и Уэнсдей Аддамс вышла размеренной, неторопливой походкой человека, покидающего зал суда после процесса, исход которого его не особо волнует. Её чёрное шерстяное пальто слегка покачивалось на коленях, когда она с тихим щелчком закрыла дверь.       Энид оглянулась через плечо. — Дай угадаю. Твоя была просто сногсшибательной?       — Захватывающий подразумевает новизну, — сказала Уэнсдей, стряхивая снежинку с плеча. — Мы обсудили те же вопросы, что и на прошлой неделе, а они были идентичны вопросам предыдущей недели. Утомительный ритуал, маскирующийся под прогресс.       Энид невольно улыбнулась. — Значит, всё прошло успешно.       Уэнсдей зашагала рядом с ней, размеренно стуча сапогами по старому каменному полу. — Если успех определяется как стойкость перед лицом бессмысленного повторения, то да.       Они подошли к входной двери, и их тут же обдало холодом — сухим, пронизывающим холодом, от которого пар изо рта превращался в бледные облачка. Во дворе было тихо, и студенты, которые обычно задерживались снаружи, ушли в общие комнаты и учебные аудитории. Снег неровными кучками лежал на каменных скамейках, а голые ветви деревьев отбрасывали на белый снег тонкие чёрные тени.       Несколько шагов они шли молча. Энид привыкла разговаривать — заполнять пустоту, поддерживать атмосферу — но в последнее время она всё чаще молчала вместе с Уэнсдей. Не потому, что ей это нравилось, а потому, что иногда было проще идти, не пытаясь преодолеть пропасть, возникшую между ними.       — У тебя такой вид, — внезапно сказала Уэнсдей, — будто ты решаешь, не поджечь ли что-нибудь.       Энид фыркнула. — Я просто думаю.       — Это объясняет твое опасное выражение лица.       Энид покачала головой, и снег запутался в её волосах. — Мой психотерапевт сказала, что я слишком много говорю. Ну, она не совсем так сказала, но… в целом верно.       — Я могла бы сказать тебе это и без почасовой оплаты, — ответила Уэнсдей.       — Ого. Спасибо.       — Это не оскорбление. Наблюдение нейтрально. Тебе решать, как это интерпретировать.       Энид поплотнее закуталась в шарф — отчасти из-за ветра, отчасти потому, что не знала, что ответить. — А что сказали тебе?       — Что я, похоже, не склонна к самоанализу, — прямо ответила Уэнсдей.       Энид рассмеялась. — Ты? Невосприимчива к самоанализу? Ты практически его образец для подражания.       Взгляд Уэнсдей был устремлён вперёд, на заснеженную тропинку. — Есть разница между тем, чтобы наблюдать за собой, и тем, чтобы позволить кому-то другому изучать тебя. Первое — это стратегия. Второе — уязвимость.       Энид слегка замедлила шаг, и её ботинки захрустели по снегу. — А уязвимость — это плохо, потому что?..       — Потому что это провоцирует вмешательство.       Они подошли к тенистой аллее Офелии, высокие окна которой были освещены тёплым золотистым светом камина. Энид хотела продолжить разговор, но между ними снова повисла тишина — не то чтобы неловкая, но осторожная.       Когда они вошли внутрь, их сразу же окутало тепло зала и едва уловимый аромат древесного дыма. Несколько студентов сидели, свернувшись калачиком, в креслах у камина, и их приглушённые разговоры сливались с треском поленьев. Энид стянула перчатки и размяла пальцы, чувствуя, как к ним возвращается тепло.       Уэнсдей, всё ещё в перчатках, не останавливаясь, направилась к лестнице. Энид последовала за ней, поправляя шарф на ходу. Слова психотерапевта всё ещё звучали у неё в голове, и она не хотела признавать, что они её беспокоят. А когда она взглянула на Уэнсдей, ей показалось, что она заметила в её взгляде такое же рассеянное выражение — лёгкая напряжённость в глазах, скованность в плечах.       Она чуть было что-то не сказала. Чуть было.       Вместо этого они дошли до своего общежития, и момент был упущен.       Энид бросила шарф на кровать, как только они вошли в комнату. Яркая вязаная вещь скомкалась и легла на подушку. В общежитии было теплее, чем в коридорах, но только потому, что радиатор под окном каждые несколько минут издавал лязгающий звук, словно неохотно признавая, что у него есть работа. Снаружи медленно и равномерно падал снег, а стёкла в углах слегка запотевали.       Уэнсдей пересекла комнату, как обычно, бесшумно, сняла пальто и аккуратно повесила его на крючок у своего стола. Она не стала сразу садиться, а вместо этого расправила рукава своего чёрного свитера, чтобы они плотно прилегали к запястьям.       — Ты сегодня не в духе, — сказала Энид, падая на кровать.       — Который из них?       — Тот, в котором ты очень громко думаешь, но ничего не говоришь.       Уэнсдей слегка наклонила голову, словно раздумывая, стоит ли отвечать на это обвинение. — Я не понимаю, почему мышление можно назвать настроением.       — Да, когда это так очевидно.       Энид потянулась за одеялом, лежавшим в изножье кровати, и натянула его на ноги. Оно было в пастельных тонах — резкий контраст с половиной комнаты, принадлежавшей Уэнсдей, которая была оформлена в сдержанных монохромных тонах. Иногда Энид задавалась вопросом, было ли расположение мебели в комнате Уэнсдей таким же продуманным, как и её наряды: не просто эстетический выбор, а намеренное дистанцирование.       — В любом случае, — продолжила Энид, — Мой психотерапевт сказала, что я использую разговоры, чтобы отвлечься. То есть вместо того, чтобы разбираться с проблемами, я просто… поддерживаю разговор, чтобы никто не заметил, что происходит на самом деле. Это нелепо, потому что…       — Это правда, — перебила ее Уэнсдей.       Энид уставилась на нее.— Ты могла хотя бы притвориться, что сначала подумала об этом.       — Я так и сделала. В прошлом семестре. Несколько раз.       Энид застонала и откинулась на спину, ее волосы разметались по одеялу. — Ты должна, я не знаю, приукрасить это или что-то в этом роде.       — Зачем мне это делать?       — Потому что ты, моя подруга.       Выражение лица Уэнсдей не изменилось, но она подошла ближе к своему столу и аккуратно положила на него дневник. — Возможно, правда вредна. Но в данном случае речь идёт о точности.       Энид перевернулась на бок и подложила руку под голову. — А что насчёт тебя? Твой психотерапевт сказала, что ты не склонна к самоанализу, верно? Это просто… уморительно.       Уэнсдей прищурилась, но лишь слегка. — Это слишком упрощённое объяснение. Я избирательно подхожу к тому, когда и как заниматься самоанализом.       — Другими словами, ты не хочешь впускать в свою жизнь других людей.       — Совершенно верно.       Энид бросила на неё взгляд, который говорил, — Видишь, ты только что подтвердила мою правоту. — Уэнсдей проигнорировала это и начала тщательно расстёгивать манжеты.       Радиатор снова зазвенел. Снаружи поднялся ветер, застучав в оконных стёклах. Энид села, плотнее укутавшись в одеяло.       — Бывало ли у тебя такое... не знаю, такое чувство, что вот-вот случится что-то плохое? Не в каком-то конкретном смысле, а просто... в целом?       Уэнсдей замерла на полуслове, переведя взгляд на окно. — Ты имеешь в виду предчувствие?       — Нет, не как видение или что-то в этом роде, — быстро ответила Энид. — Просто… это гнетущее, тяжёлое чувство. Как будто ты ждёшь, что случится что-то плохое, даже если для этого нет причин.       Уэнсдей снова принялась расстёгивать манжету. — Я чувствовала это с самого рождения. Это называется реализмом.       Энид коротко рассмеялась, но смех не прозвучал искренне. — Нет, я имею в виду… в последнее время стало ещё хуже. Я думала, что это просто я такая… такая. Но после всей этой истории с Хайдом в прошлом семестре я всё время жду, что случится что-то ещё. Хотя ничего и не происходит. Как будто… затишье вызывает подозрения.       Уэнсдей наконец повернулась к ней. — Ты считаешь, что мир — это всего лишь прелюдия к катастрофе.       — Да. Именно так.       Они мгновение смотрели друг на друга, и между ними повисла тишина. Энид не была уверена, что Уэнсдей чувствует то же, что и она, но в её неподвижности было что-то такое, что наводило Энид на эту мысль.       Уэнсдей пересекла разделявшее их пространство и села в кресло за столом, слегка развернув его так, чтобы оно было обращено к кровати. — Большинство людей находят утешение в отсутствии конфликтов. Мы, очевидно, нет.       Энид вздохнула. — Полагаю, это делает нас... Кем, пессимистами?       — Реалисты, — поправила Уэнсдей.       Радиатор тихо шипел, и его прежнее дребезжание сменилось равномерным гулом. Энид поёрзала на кровати, поджав ноги под одеяло. — Всё-таки это странно. Я думала, что я одна так себя чувствую.       — Это не так.       В тоне Уэнсдей не было утешения, но сами слова странным образом придавали уверенности. Энид позволила им повиснуть в воздухе, согревая своей прямолинейностью.       В конце концов Энид сползла с кровати, не снимая с плеч одеяло, которое служило ей накидкой. Чайник на маленькой электрической плитке остывал в углу, окружённый несколькими разномастными кружками и полупустой банкой какао-порошка.       — Хочешь чего-нибудь горячего? — спросила она, уже наполняя чайник водой из кувшина, который стоял на столе.       Уэнсдей не отрывалась от журнала, который только что открыла. — Что значит «горячего»?       — Горячий шоколад, — сказала Энид. — Или чай. Или, думаю, просто горячая вода, если ты хочешь и дальше вести себя как Уэнсдей.       — Чай вполне приемлем.       Энид ухмыльнулась и поставила на стол две кружки. Их звонкое соприкосновение слабо отдалось эхом в тихой комнате. Через минуту из чайника повалил пар, и резкий металлический запах кипящей воды смешался с едва уловимой сладостью какао.       За окном снегопад усилился, хлопья стали крупнее. Они кружились на ветру, а затем падали на стекло, где на мгновение задерживались, прежде чем растаять и превратиться в крошечные ручейки.       Энид налила воду в кружки, и в её кружке образовалось коричневое сладкое облако, а Уэнсдей бросила в свою кружку аккуратный пакетик с листовым чаем. В воздухе разлился аромат ромашки.       Они обе устроились поудобнее: Энид — на кровати, подтянув колени под одеяло и держа в руках кружку с горячим чаем; Уэнсдей — за столом, поставив чашку на подставку, словно для того, чтобы сохранить порядок.       Какое-то время единственными звуками были тихий гул радиатора, потрескивание дров в камине внизу и слабое завывание ветра за окном. Это не было неловким молчанием, но оно было наполнено тем, что ни одна из них не могла выразить словами.       — Ты когда-нибудь задумывалась... — начала Энид, но остановилась, нахмурившись и глядя в свою кружку.       — Опасная привычка, — пробормотала Уэнсдей.       Энид закатила глаза. — Я имею в виду, ты когда-нибудь задумывалась о том, что это чувство... ожидания чего-то не связано с прошлым семестром? Может быть, это просто... то, как мы устроены сейчас?       Уэнсдей ответила не сразу. Она сделала глоток чая и аккуратно поставила чашку на стол. — Разум приспосабливается к шаблонам. Если хаос становится привычным, спокойствие может казаться неестественным.       — Именно так, — сказала Энид. Она выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. — Я всё время думаю, что если буду достаточно занята, буду много говорить, то всё пройдёт. Но этого не происходит.       — И всё же, — сказала Уэнсдей, — Ты продолжаешь.       — Потому что если я остановлюсь, то мне придётся в нём сидеть. А это… ещё хуже.       Уэнсдей посмотрела на неё поверх чашки с чаем, и выражение её лица было нечитаемым. — Избегание — распространённая стратегия преодоления трудностей. Неэффективная, но распространённая.       Энид сухо рассмеялась. — Спасибо, доктор Аддамс.       Они снова погрузились в тишину. Снег за окном становился всё гуще, скрывая очертания деревьев и скамеек, пока мир за стеклом не стал казаться почти нереальным. Тишина, которая окутывала Невермор зимой, была не просто отсутствием шума — она сама по себе была чем-то осязаемым, чем-то, что давило на уши.       Энид поёжилась, плотнее укутавшись в одеяло. — Дело не только в чувствах. Это… я не знаю. Как будто, если я начну говорить об этом, всё станет реальным. А если это реально, мне придётся с этим справляться       Уэнсдей задержала на ней взгляд ещё на мгновение, прежде чем снова уткнуться в свой чай. — Признание — первый шаг к решению проблемы.       — Или первый шаг к осознанию того, что решения нет, — возразила Энид.       Губы Уэнсдей дрогнули — не то чтобы она улыбнулась, но было похоже. — Ты оказалась внимательнее, чем я думала.       Тепло от кружки проникало в пальцы Энид, успокаивая её. Она снова посмотрела в окно, где снег размывал очертания внешнего мира. — Но тебя это не пугает. Это чувство. Ты просто… живёшь с ним.       — Я всегда с этим жила, — просто ответила Уэнсдей. — Когда оно не покидает тебя, это не так тревожно.       Энид надолго задумалась. Может быть, в этом и заключалась разница: Уэнсдей выросла с этим страхом, который звучал как фоновая нота в каждой песне. Энид выучила эту мелодию совсем недавно и до сих пор не знала слов.       Внизу снова потрескивал огонь, и этот звук слабо доносился через пол. В комнате стало ещё теплее, как будто сам воздух обволакивал их.       Ни одна из них не упомянула об этом, но они просидели так дольше обычного: Энид свернулась калачиком под одеялом, а Уэнсдей — за своим столом. Они обе молчали, каждая со своим напитком, и ни одна не просила другую заполнить тишину.       И в этой тишине Энид поняла, что, возможно, ей и не нужно было этого делать.       Чайник на столе давно остыл, а свет за окном сменился на вечерний — тот тусклый, серебристый свет, который зима привносит в Невермор, когда снег отражает остатки дневного света и кажется, что уже гораздо позже, чем на самом деле.       Энид оставила какао где-то на тумбочке, и вторая половина напитка уже остыла, в то время как чай, который пила Уэнсдей, стоял почти нетронутым рядом с ней. Она писала уже больше часа, и её перо уверенно и размеренно двигалось по бумаге.       Внимание Энид привлёк звук ветра — низкий нарастающий свист, который проникал сквозь оконные рамы и заставлял стёкла слабо вибрировать. Она встала, накинула одеяло на плечи и пошла проверить защёлку.              Голос Уэнсдей последовал за ней. — Все в порядке.       — Да, но, похоже, сейчас разнесёт всё здание. — Энид прижалась ладонью к холодному стеклу и посмотрела на белое месиво за ним. Двор полностью скрылся за стеной дождя; едва можно было разглядеть даже тёмные очертания деревьев.       Она вздрогнула и плотнее закуталась в одеяло, но сквозняк всё равно пробирался под него. Когда она повернулась к кровати, Уэнсдей смотрела на неё тем же немигающим взглядом, которым она одаривала всё, что выбирала замечать.       — Ты замёрзла, — сказала Уэнсдей.       — Спасибо, Капитан Очевидность.       Вместо ответа Уэнсдей закрыла свой дневник, встала и подошла к кровати. Не говоря ни слова, она взяла толстое чёрное одеяло, аккуратно сложенное в ногах кровати, и подошла с ним к Энид.       Энид уставилась на неё. — Что это?       — Временное средство от дрожи.       — Ты... предлагаешь мне своё одеяло?       — Я им не пользуюсь.       Энид помедлила, а затем взяла его. Он сразу показался ей тяжёлым. Ткань была мягче, чем она ожидала, — плотная, тёплая и слегка пахнущая кедром, как саше, которое Уэнсдей хранила в своём сундуке. Она накинула его поверх своего платья. Вдвоём им было почти слишком жарко, но в хорошем смысле.       — Спасибо, — сказала она на этот раз тише.       Уэнсдей не ответила. Она вернулась за свой стол, но вместо того, чтобы снова открыть дневник, сложила руки на коленях и ненадолго перевела взгляд на бушующий за окном шторм.       Энид забралась обратно в постель и погрузилась в новый тёплый кокон. Контраст между холодным стеклом, которое она видела несколько мгновений назад, и этим уютным многослойным одеялом был почти головокружительным. Она поймала себя на том, что смотрит на Уэнсдей, ожидая, что та снова возьмётся за письмо, но та этого не сделала.       Они просидели так несколько минут, и тишину между ними нарушали лишь приглушённые порывы ветра и время от времени раздававшийся стон старого радиатора. Тепло от одеяла проникало всё глубже, снимая напряжение Энид, чего она никак не ожидала.       — Ты всегда такая щедрая? — спросила она наконец.       — Только если мне это выгодно.       — И что конкретно ты получишь, если я не замёрзну насмерть?       — Более спокойную соседку, — не моргнув глазом, ответила Уэнсдей.       Энид рассмеялась — коротким, искренним смехом, от которого уголки губ Уэнсдей едва заметно приподнялись. — Думаю, ты бы в любом случае замолчала.       Может быть. Уэнсдей просто предпочла бы видеть её живой. Хотя она бы в этом не призналась.       От сквозняка окно снова зазвенело, и Энид инстинктивно подоткнула одеяло. На этот раз она сделала это не только для того, чтобы согреться. В его тяжести, в слабом запахе кедра и какого-то стирального мыла, которым пользовалась Уэнсдей, было что-то успокаивающее.       По причинам, которые она не до конца понимала, она не вернула его.       По мере того как день клонился к вечеру, в комнате становилось всё темнее, и бледный зимний свет сменялся тусклым янтарным сиянием единственной настольной лампы. Тени тянулись по стенам, удлиняя аккуратные края той части комнаты, где жила Уэнсдей, и превращая углы в более острые, чем они были на самом деле.       Энид всё ещё лежала, свернувшись калачиком под одеялом, и лениво выводила пальцем узоры на ткани. Шум бури за окном превратился в низкий, ровный гул, похожий на невидимое биение сердца. Она взглянула на Уэнсдей, которая сидела за столом, слегка сгорбившись над своим дневником, и кончик её пера отбрасывал блики на лампу при каждом неторопливом движении.       — Тебе когда-нибудь казалось, что... всё просто ждёт своего часа? — спросила Энид, нарушая тишину. — Что жизнь ещё не началась, но вот-вот начнётся?       Уэнсдей не сразу подняла взгляд. Когда она наконец это сделала, выражение её лица было спокойным и сдержанным. — Всё всегда ждёт, если под „всем“ понимать неизбежную последовательность последствий. Это фундаментальное правило причинно-следственных связей.       — Это... не утешает.       — Комфорт редко сочетается с точностью.       Энид фыркнула и плотнее укуталась в одеяло. — Ну конечно. Точность превыше всего, тепло — потом. Это в твоём духе.       Повисла пауза, во время которой комнату наполняли лишь шум бури за окном и их тихое дыхание. Энид заметила, что одеяла стали почти горячими, как будто они давили на неё, заставляя лежать неподвижно. Она поняла, что даже не подумала о том, чтобы вернуть их Уэнсдей, и что ей этого не хочется.       — Ты очень спокойная, — заметила Уэнсдей без осуждения.       — Я... думаю, — сказала Энид тише, чем собиралась.       — Насчет ожидания? — спросила Уэнсдей.       Энид кивнула. — И о том, что… может быть, мы просто… одинаковы в этом плане. Даже если нам этого не хочется.        Взгляд Уэнсдей задержался на ней чуть дольше, чем было необходимо, а затем она снова повернулась к своему дневнику. Но в том, как она держала плечи, как слегка наклонилась к краю стола, было едва уловимое изменение, как будто невысказанное признание между ними имело вес.       Энид медленно выдохнула, осознав, что напряжение, которое она не могла описать, наконец немного ослабло. Ей хотелось что-то сказать, чтобы выразить свои чувства, но слова казались слишком хрупкими.       Лампа мягко мерцала, и взгляд Энид устремился к окну. Снег почти растаял, и на фоне тёмной ночи виднелись лишь едва заметные завихрения. Мир за окном казался неподвижным, но она чувствовала, как он давит на неё через стекло.       — Тебе когда-нибудь было страшно? — тихо спросила она.       Уэнсдей не сразу ответила. Её перо зависло над страницей, и на мгновение Энид показалось, что она вообще проигнорировала вопрос. Затем, не поднимая глаз, она сказала, — Не так, как большинству людей. Страх — это… сигнал, а не состояние.       Энид кивнула, понимая больше, чем могла выразить словами. — Да. Думаю, я чувствую то же самое. Но… Когда кто-то ещё чувствует то же самое, становится легче.       Это заявление повисло в воздухе, став тяжелее, чем одеяла, которыми она была укрыта. Рука Уэнсдей на долю секунды перестала водить по дневнику. Затем она аккуратно положила перо, как будто сделала это намеренно.       Впервые за этот вечер она пересекла небольшое пространство между письменным столом и кроватью. Она не села и ничего не сказала — просто стояла, и лампа отбрасывала её длинную тень через всю комнату. Энид почувствовала, что они сблизились, ещё до того, как поняла, в чём дело, — это было едва уловимое изменение в энергетике, почти магнетическое.       — Ты... тихая, — пробормотала Энид, обращаясь скорее к самой себе.       — Я наблюдаю, — ответила Уэнсдей. — И обрабатываю информацию.       Энид дала себе время осмыслить сказанное. Тепло одеял, шум бури и присутствие Уэнсдей слились в нечто, похожее на хрупкую нить, которая удерживала её от того, чтобы поддаться ожиданию, которое она испытывала весь день.       Тишина вернулась, но уже не такая, как прежде. Она была напряжённой, едва уловимой, но безошибочно узнаваемой. Сердце Энид тихо стучало в груди, и она не могла до конца понять этот ритм. Она осознала, что хочет сказать что-нибудь — что угодно, — чтобы преодолеть невидимую пропасть между ними, но слова застряли у неё в горле.       Уэнсдей слегка наклонила голову в знак молчаливого согласия, а затем вернулась к своему столу. Её движения были размеренными, но в них появилась непринуждённость, которой не было раньше, как будто этот короткий момент совместного присутствия изменил атмосферу.       Энид снова придвинула к себе одеяло, вдыхая слабый аромат кедра, который она только сейчас почувствовала. Это было не просто тепло — это был знак заботы, внимания, негласная связь, возникающая в тишине.       Лампа снова мигнула, и тени сместились. Снаружи ветер шелестел в стенах общежития, а внутри царило хрупкое затишье. Энид поняла, что ожидание было не только снаружи — оно было и внутри неё, и каким-то образом Уэнсдей была рядом с ней, непоколебимая и непреклонная, тихая опора в этой неопределённости.       А потом дверь слегка скрипнула — это было напоминанием о том, что мир за пределами их общежития всё ещё существует и движется. Энид слегка вздрогнула, но не от холода, а от осознания того, что бы ни ждало её впереди — что бы ни значило «ожидание», — ей не придётся встречать это в одиночку.       Она взглянула на Уэнсдей, которая всё ещё сидела за столом, снова склонившись над дневником, но теперь её поза была более расслабленной, и воздух между ними стал мягче, превратившись из пропасти в общее пространство.       В комнате было тихо, буря утихла, и снег за окном перестал кружиться. Казалось, всё замерло на грани чего-то хрупкого, чего-то, что ни одной из них не нужно было определять, но что обе чувствовали глубоко внутри.       И в этой тишине Энид осознала то, что пока не могла выразить словами: ожидание больше не казалось таким тягостным. Не совсем.       Не так долго, как Уэнсдей.       Энид пошевелилась под одеялом и вдруг почувствовала, что тепло исходит не только от него, но и от присутствия Уэнсдей в нескольких метрах от неё. Её пальцы покалывало в тех местах, где они касались ткани, когда она поправляла одеяло, а в груди возникло странное волнение.       Она попыталась стряхнуть с себя это чувство. Это просто тепло. Это просто одеяло. Перестань так много думать.       Тем временем Уэнсдей почувствовала, как напряглись её плечи, а дыхание участилось, и эта тишина странным образом усиливала эти ощущения. Она сказала себе, что это из-за бури на улице — холода, ветра — из-за чего угодно, только не из-за близости Энид на кровати.       Взгляд Энид скользнул по лицу Уэнсдей, которое в свете лампы казалось острым, а спокойная маска, которую она всегда носила, слегка смягчилась. Что-то в том, как Уэнсдей протянула ей одеяло, в почти незаметной паузе перед тем, как вернуться за свой стол... от этого у неё в животе всё сжалось, и ей это не понравилось, но она не хотела переставать это замечать.       — Ты... другая, — наконец тихо произнесла Энид, скорее для себя, чем для Уэнсдей.       Перо Уэнсдей замерло на полпути. — Другая?       — Это... пребывание здесь, — сказала Энид, неопределённо махнув рукой. Одеяло сползло с её плеч. — Я не... Я не могу это объяснить. Мой мозг... не в порядке. Как будто что-то жужжит там, где не должно. И в груди... в груди такое чувство... странное.       Уэнсдей слегка наклонила голову, изучая её. — Ты имеешь в виду физиологическую реакцию на ощущение безопасности в непредсказуемой среде?       — Может быть, — сказала Энид, краснея. — Но дело не только в этом. Это… Это не просто безопасно. Это… Я не знаю. Что-то ещё.       Взгляд Уэнсдей на мгновение опустился, а затем снова устремился на Энид. Она почувствовала внутри себя такой же диссонанс — напряжение, которое не было ни страхом, ни дискомфортом, а чем-то совершенно иным. Она проанализировала свои ощущения: учащённый пульс, внезапная восприимчивость к каждому малейшему звуку, лёгкое покалывание от желания придвинуться чуть ближе.       — Я тоже это чувствую, — тихо сказала Уэнсдей, удивив себя не меньше, чем Энид. — Эта… реакция. Она аномальна, но неоспорима.       У Энид ёкнуло сердце. — Ты… ты хочешь сказать, что дело не только во мне?       — Нет, — просто ответила Уэнсдей, слегка откинувшись назад и позволив этим словам прозвучать в тишине комнаты. — Это взаимно.       На мгновение мир за окном, гул радиатора и даже мягкие тени на стенах перестали иметь значение. Оставалось только осознание присутствия другого человека и странное, необъяснимое притяжение, к которому ни одна из них не была готова, но которое обе чувствовали.       Энид с трудом сглотнула, плотнее закутавшись в одеяло. — Значит… мы… мы влияем друг на друга. Ментально, физически. И мы не знаем почему.       Губы Уэнсдей едва заметно дрогнули — это было самое близкое к улыбке выражение, которое она смогла изобразить. — Верно. И эта неопределённость… заслуживает внимания.       Пульс Энид застучал в ушах, и она впервые позволила себе подумать о том, чего так долго избегала, — Мне не просто нравится, что она здесь. Я… хочу этого.       Уэнсдей слегка, почти незаметно, сдвинулась, и её тень упала на кровать Энид ближе, чем раньше. Она так же молча, но не сомневаясь, признала эту мысль, — Это важно. Важнее, чем должно быть.       И в этот момент, в тусклом свете лампы, под падающим за окном снегом, они обе осознали нечто такое, от чего тихая комната внезапно показалась им слишком маленькой и невероятно интимной.       Они были не просто соседками по комнате. Они были не просто друзьями.       И что-то фундаментальное уже начало меняться. И они обе хотели это исследовать.       Буря за окном не утихала — наоборот, усилилась, а ветер стал таким резким, что окна задрожали в рамах. Свет лампы дрожал каждый раз, когда стекло сотрясалось, отбрасывая тени, которые, казалось, тянулись по полу и стенам.       Энид плотнее укуталась в одеяло, и прижалась спиной к изголовью кровати. Едва уловимый аромат кедра успокаивал её, хотя пульс всё ещё был таким, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Она не могла понять, было ли это из-за бури или из-за того, как Уэнсдей сидела за своим столом, такая невозмутимая, словно даже ветру, завывающему за стенами башни, нужно было спросить разрешения, прежде чем потревожить её.       — Ты никогда не нервничаешь, да? — выпалила Энид.       Перо Уэнсдей замерло на полпути. Она медленно и пристально посмотрела на неё, не поворачивая головы. — Что значит «нервничаешь»?       — Знаешь. Сердце бешено колотится, в животе всё переворачивается, не можешь перестать о чём-то думать. Вот так.       Уэнсдей намеренно положила перо на стол и сложила руки. — Это не нервозность. Это предвкушение.       Энид моргнула. — Хорошо… значит, ты это чувствуешь.       — Время от времени. — Тон Уэнсдей был ровным, но в небольшой паузе чувствовалось что-то вроде намеренного расчёта, как будто она решала, стоит ли говорить дальше. — Это... физиологическая неизбежность. Ничего больше.       Энид плотнее укуталась в одеяло. — Иногда мне кажется, что это нечто большее.       Снова повисла тишина, нарушаемая лишь шумом ветра. Взгляд Уэнсдей задержался на ней чуть дольше, чем нужно, прежде чем снова устремиться к дневнику. Но эта пауза была многозначительной.       Радиатор снова застонал и тихо зафырчал, и в комнате словно стало чуть холоднее. Энид вздрогнула и подтянула колени под одеяло. Уэнсдей заметила это. Она всегда всё замечала. Не говоря ни слова, она встала, пересекла небольшое пространство и поправила край тяжёлого одеяла на плечах Энид.       Прикосновение было недолгим — её пальцы коснулись ткани в том месте, где она соединялась с ключицей Энид, — но оно пронзило её, словно искра.       Энид быстро подняла глаза, и слова вырвались у неё прежде, чем она успела их остановить. — Ты часто так делаешь.       Уэнсдей наклонила голову. — Что делаю?       — Заботишься обо мне. Даже если ты делаешь вид, что это не так.       Взгляд Уэнсдей был мрачным и неподвижным. — Иногда наблюдение требует действий. Если кто-то замечает недостаток, он его исправляет.       — Это не то, что ты думаешь, — прошептала Энид.       Уэнсдей не сразу убрала руку. Тишина стала тяжёлой, напряжённой. Наконец она отстранилась и вернулась за свой стол. Но шла она медленнее, чем обычно.       Вой бури становился всё громче, сотрясая стены, как будто что-то снаружи пыталось проникнуть внутрь. Звук становился всё ближе, и Энид инстинктивно укуталась в одеяло.       — Ты опять пялишься, — тихо сказала она, не поднимая глаз.       — Верно, — ответила Уэнсдей. Без колебаний. Без отрицания.       У Энид перехватило дыхание. Она осмелилась поднять взгляд и увидела, что Уэнсдей всё ещё стоит на полпути между столом и кроватью, пристально глядя на неё с какой-то нарочитой напряжённостью, которая пригвоздила её к месту.       Это не было жестоко. Это не было холодно. Это было… что-то другое.       — Что? — тихо спросила Энид.       Уэнсдей слегка наклонила голову. — Ты говорила, что у тебя в груди... странное ощущение. Как будто что-то давит на неё.       Энид моргнула. К её щекам прилила кровь. — Ты это запомнила?       — Я все запоминаю.       Энид открыла рот, но тут же закрыла его. Снаружи бушевала гроза, но здесь всё сузилось до пространства между ними — всего несколько футов деревянного пола, которые внезапно стало невозможно преодолеть.       — Уэнсдей, — прошептала Энид, потому что это было единственное слово, которое она могла произнести.       Уэнсдей не сразу ответила. Она опустила взгляд на одеяла, которыми была укрыта Энид, на её руки, крепко сжимавшие шерстяную ткань, а затем снова подняла глаза. Когда она наконец заговорила, её голос был мягче, чем когда-либо слышала Энид.       — Я тоже это чувствую.       У Энид перехватило дыхание. Эти слова ранили сильнее, чем любая буря, они проникли в самое сердце и укоренились где-то глубоко внутри.       — Ты... ты что?       Уэнсдей подошла ближе. Один шаг. Затем другой. Каждый шаг был размеренным, взвешенным, как будто она шла по залу суда. Она остановилась прямо у кровати, и свет лампы резко очертил её лицо.       — Это неудобно, — ровным голосом сказала она. — Непредсказуемо. Мешает. И всё же... — Она замолчала, слегка прищурившись, словно её раздражала собственная нерешительность.       — И всё же что? — прошептала Энид.       Уэнсдей ещё немного понаблюдала за ней. Затем с нарочитой аккуратностью она наклонилась и снова поправила одеяло, слегка приподняв его у плеча Энид, но на этот раз её пальцы коснулись кожи. Едва заметно, но этого было достаточно.       От этого контакта у Энид перехватило дыхание, а в груди всё сжалось.       — И всё же, — тихо сказала Уэнсдей, — Я не хочу, чтобы это прекращалось.       Последовавшая за этим тишина была абсолютной. Казалось, даже буря за окном притихла, и её вой сменился тихим гулом. Сердце Энид бешено колотилось. Она хотела заговорить, пошутить, разрядить обстановку, но не могла подобрать слов. В голове у неё всё смешалось: жара, буря и тяжесть того, что только что призналась Уэнсдей.       Когда она наконец обрела дар речи, её голос дрогнул, — Итак… что нам с этим делать?       Губы Уэнсдей дрогнули, слегка изогнулись — не совсем улыбка, но опасно близко к ней. — Это зависит от того, что ты собираешься с этим делать?       Энид с трудом сглотнула, крепко сжимая одеяло в руках. Она не могла сразу ответить. Но когда она наконец заговорила, её голос был едва слышен:       — Я тоже не... хочу, чтобы это прекратилось.       Глаза Уэнсдей потемнели, и свет лампы заиграл в них, как в кремне. Она не подошла ближе — пока нет, — но пространство между ними казалось напряжённым, хрупким, как будто одно неверное движение могло его разрушить.       В этот момент чайник снова щелкнул, остывая в тишине. Звук был обычным, успокаивающим, но они едва его услышали. Потому что настоящая буря была уже не снаружи. Она была прямо здесь. И ни одна из них не хотела убегать от неё.       Энид почти не слышала шума бури. Он заглушался её собственным пульсом, ровным и громким, заполнявшим пространство между ними. Уэнсдей не отошла назад. Она всё ещё стояла там, устремив на Энид взгляд своих тёмных глаз, который, казалось, мог прожечь насквозь всю её показную браваду.       Одеяло внезапно показалось ей слишком тяжёлым и тёплым. Энид отодвинула его ровно настолько, чтобы можно было дышать, и тут же поняла, насколько уязвимой она себя сделала. Взгляд Уэнсдей скользнул по её ключице, а затем снова поднялся вверх — так же точно и осознанно, как и любое другое её движение.       У Энид перехватило дыхание. Ей это не показалось. Уэнсдей призналась в этом, сказала это вслух. Она тоже этого хотела. Это должно было облегчить ситуацию, должно было заставить её рассмеяться и сказать какую-нибудь глупость, чтобы разрядить напряжение. Но вместо этого она сидела как вкопанная, потому что воздух между ними дрожал от чего-то хрупкого и огромного.       Уэнсдей сделала ещё один маленький шажок вперёд, и под её ногой тихо скрипнула половица. Кровать прогнулась, когда она наклонилась, не то чтобы сесть, но достаточно близко, чтобы Энид почувствовала лёгкое прикосновение её рукава к своей руке. Это не было прикосновением, но оно было достаточно близким, чтобы между ними пробежала искра.       Когда она заговорила, её голос звучал тише. — Обычно я не терплю неопределённости.       Энид склонила голову набок, чувствуя сухость в горле. — И это... вызывает сомнения?       Взгляд Уэнсдей был непреклонным. — Это... беспрецедентно.       Их взгляды встретились, и ни одна из них не пошевелилась. Энид вдруг осознала, что её лицо запрокинуто, а губы неосознанно приоткрыты. Расстояние между ними сокращалось, становясь невыносимо маленьким. Теперь она чувствовала дыхание Уэнсдей, слабое и прохладное, на своей щеке.       А потом она почувствовала это — едва уловимое прикосновение своего носа к носу Уэнсдей. Едва ощутимое, лёгкое, как пёрышко, но достаточное, чтобы напрячь каждый нерв.       Её губы дрогнули и приоткрылись так близко, что ещё один вдох — и они сомкнулись бы.       Но Уэнсдей остановилась. Замерла на волосок от гибели, словно статуя, застывшая в момент перед капитуляцией.       Сердце Энид дрогнуло, и она растерялась. — Ч-что? — прошептала она.       Уэнсдей стиснула зубы. Её взгляд скользнул по губам Энид, а затем снова поднялся, словно она разрывалась между инстинктом и разумом. — Есть вероятность, — осторожно сказала она, — Что то, что ты чувствуешь, — это не... то, что ты чувствуешь. Что это отголосок прошлого семестра.       Энид моргнула, и эти слова прорвались сквозь пелену перед её глазами. — Что?       — Травма, — пояснила Уэнсдей. Её голос звучал отстранённо, но с напряжением. — Опасность, которой мы подверглись. Сильные эмоции. Совместное выживание. В таких обстоятельствах нередко возникают… ложные привязанности.       У Энид скрутило живот — не от того, что её отвергли, а от ужасной мысли, что, возможно, Уэнсдей была права. Может быть, это просто буря, холод и темнота, которые сблизили их. Может быть, её сердце ошибочно принимает утешение за нечто большее.       Её голос дрогнул, когда она сказала — Ты думаешь, это просто... пережиток страха?       Уэнсдей ответила не сразу. Её рука замерла в воздухе, словно она хотела протянуть её, но не могла позволить себе такую слабость. — Я думаю, — сказала она наконец, — Что к этому нужно относиться с осторожностью. Если это правда, то действовать нужно осмотрительно. А если нет… — Её взгляд смягчился, и в её броне на мгновение появилась брешь. — Я бы не хотела причинить тебе вред, приняв это за правду.       Эти слова глубоко ранили Энид. Вот что это было — не холодность, не отвержение, а сдержанность. Забота.       Долгое время никто из них не двигался с места. Буря билась в стекло, но в комнате было тихо.       Энид с трудом сглотнула. Её губы всё ещё покалывало от того, как близко они были друг к другу. Ей хотелось сократить расстояние, хотелось этого больше всего на свете, но вместо этого она заставила себя сделать вдох.       — Тогда, может быть, нам не стоит решать всё сразу, — прошептала она. — Мы можем... не торопиться. Посмотреть, что это на самом деле такое, не спеша.       Взгляд Уэнсдей дрогнул, по её лицу пробежала тень чего-то неуловимого. Затем она медленно кивнула. — Постепенное раскрытие. Допустимо.       Но Уэнсдей не отошла. Она осталась рядом, достаточно близко, чтобы их плечи соприкасались, когда кровать прогибалась под весом Энид. Её присутствие было стабильным, успокаивающим, даже несмотря на то, что от него по коже Энид бегали мурашки.       Впервые с начала бури Энид откинулась на подушку и позволила себе перевести дух. В воздухе между ними всё ещё витало предвкушение поцелуя, натянутое, как струна.       И впервые она не боялась грозы за окном.       Потому что тот, кто был внутри, уже завладел ею.       Её губы всё ещё покалывало от того, как близко они были друг к другу, а сердце Энид колотилось так сильно, что она была уверена: Уэнсдей это слышит. Они остановились на грани чего-то необратимого, и напряжение между ними было таким сильным, что почти причиняло боль.       Уэнсдей стиснула зубы. Она не отступила, но и не приблизилась ни на дюйм. Её тёмные глаза не отрывались от Энид, но в них читалось напряжение — что-то острое, хрупкое и нехарактерно неуверенное.       Наконец она заговорила, и её голос звучал тише, чем раньше. — Я… не очень хорошо в этом разбираюсь.       Энид моргнула, сбитая с толку ее словами. — Не практиковалась?       Уэнсдей сглотнула. Её взгляд впервые дрогнул, ненадолго опустившись на губы Энид, прежде чем она заставила себя поднять глаза. — Эмоции. Привязанность. Желание. Я никогда не задумывалась об этом… и не терпела этого. До тебя.       У Энид перехватило дыхание. Это признание было таким откровенным, таким непохожим на ту Уэнсдей, которую она знала, что она почти не поверила своим ушам. — Уэнсдей…       — Возможно, я не... справлюсь с этим, — продолжила Уэнсдей, словно боясь, что, если она замешкается, то не сможет подобрать слова. — Возможно, я оступлюсь. Возможно, я совершу ошибки, которые причинят тебе боль, непреднамеренно. Мои инстинкты склоняются к строгости, а не к мягкости. И всё же... — Её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — И всё же с тобой мне хочется быть мягкой. Я ловлю себя на том, что... — Она остановилась, стиснув зубы. Слова застряли у неё в горле, как колючки.       У Энид защемило в груди. Она видела, как Уэнсдей, не моргнув глазом, сражалась с монстрами и тайнами, но теперь она сама терялась перед лицом чего-то гораздо более простого и гораздо более пугающего: собственного сердца.       — Тебе не обязательно быть в этом идеальной, — мягко сказала Энид. Она почти неосознанно положила руку на руку Уэнсдей. — Тебе не обязательно… знать всё сразу.       Уэнсдей посмотрела на руку, затем снова на Энид. Выражение её лица было непроницаемым, но неподвижность говорила сама за себя.       — Я просто... — Энид с трудом сглотнула, стараясь говорить спокойно. — Если ты позволишь, я могу помочь. Мы можем разобраться с этим вместе. Тебе не нужно нести это бремя в одиночку. Ты никогда этого не делала.       Уэнсдей впервые выдохнула медленно и размеренно, словно что-то признавая в воздухе между ними. Её плечи расслабились, совсем чуть-чуть, но этого было достаточно. — Наставление, — сказала она наконец. — От тебя.       Энид мягко улыбнулась, и её сердце наполнилось радостью. — Да. От меня.       Взгляд Уэнсдей задержался на ней, испытующий, оценивающий, но более мягкий, чем когда-либо видела Энид. Она едва заметно кивнула, не в знак отказа, а в знак покорности.       — Мне потребуется твое терпение, — призналась она. — И, возможно... снисходительность.       Энид тихо рассмеялась, не насмешливо, а тепло. — К счастью для тебя, у меня много и того, и другого.       Снаружи снова завыл ветер, но они не обратили на него внимания. Их мир сузился до маленького круга света от лампы, до хрупкой, неуверенной связи, протянувшейся между ними.       Уэнсдей не подошла ближе — пока что. Но и не отстранилась. И для Энид этого было достаточно. Потому что Уэнсдей Аддамс, которая почти никому не доверяла, попросила её совета.       И Энид была полна решимости его отдать.

***

      Где-то ночью буря утихла, и дождь застучал по оконным стёклам. Теперь он был тише, скорее звуковым занавесом, чем оружием, бьющим по стеклу. Энид не помнила, когда именно закрыла глаза; в памяти остались лишь тепло, усталость и странное, но успокаивающее ощущение чьего-то присутствия рядом.       Когда она проснулась, сквозь шторы пробивался серый утренний свет, приглушённый, но нежный. В кои-то веки пробуждение не было похоже на выход из сна. Её тело не было напряжено от пережитого в кошмарах стресса, сердце не колотилось как сумасшедшее от полузабытых воспоминаний.       Вместо этого она почувствовала себя... в безопасности.       Её щека прижималась к чему-то твёрдому, не совсем мягкому, не совсем подушке. Медленно моргая, Энид провела рукой по ткани и поняла, что это: рукав блейзера Уэнсдей.       Каждый нерв в её теле напрягся.       Она замерла, едва смея дышать. Уэнсдей всё ещё была здесь — сидела в том же кресле у кровати, аккуратно закинув одну ногу на другую, и была так напряжена, что на неё было больно смотреть. Её голова была откинута на стену, глаза закрыты, но она не выглядела расслабленной, как спящий человек. Она была слишком собранной, слишком сосредоточенной.       Энид на мгновение застыла, разрываясь между благоговением и ужасом от того, что застала её в таком состоянии. Она почти убедила себя, что к утру Уэнсдей исчезнет, снова облачившись в холодную броню, как будто прошлой ночью ничего не произошло. Но этого не случилось. Она была здесь.       — Ты осталась, — прошептала Энид. Её голос был таким же тихим, как свет, пробивающийся сквозь шторы, словно это была тайна, которую не следовало разглашать.       Глаза Уэнсдей тут же открылись, взгляд стал острым и немигающим. Она слегка повернула голову и посмотрела на Энид так, словно знала, что та уже давно не спит. — Да.       Этот единственный слог прозвучал весомее целой речи.       Энид выпрямилась, одеяло соскользнуло с её плеч, но она быстро закуталась в него, чтобы согреться. Она посмотрела на Уэнсдей, которая всё ещё сидела в идеальной позе, и на её лице появилась улыбка.       — Удобно? — спросила она лёгким, слегка дразнящим тоном. Она кивнула в сторону напряжённой спины Уэнсдей.       Тёмный взгляд Уэнсдей сузился. — Я привыкла к дискомфорту, — Она говорила так, словно сама мысль об удобном кресле или кровати была ей претит. — Кроме того, дело было не в моём комфорте.       У Энид сдавило грудь, и это было опасно. Она быстро моргнула и рассмеялась, но смех получился более тихим, чем она ожидала. — Что ж, значит, миссия выполнена.       Уэнсдей слегка наклонила голову, оценивающе глядя на неё, но не с тем холодным вниманием, которое она обычно демонстрировала всем остальным. В её взгляде было что-то более спокойное. Задумчивое.       Дождь на мгновение усилился, стуча по стеклу и заполняя тишину между ними. Энид плотнее укуталась в одеяло — не потому, что ей было холодно, а потому, что она не знала, куда деть руки.       — Вчера вечером ты не шутила, — наконец сказала она тихим, но ровным голосом. — Когда говорила, что не привыкла к этому.       Что-то промелькнуло на лице Уэнсдей— напряжение в челюсти, едва заметное движение губ. Она не сводила глаз с лица Энид. — Это по-прежнему… непривычно, — призналась она после долгой паузы. — Дезориентирует.       Сердце Энид снова совершило опасный кульбит. Для Уэнсдей, королевы точности и контроля, признаться в том, что она сбита с толку, было равносильно признанию в собственной слабости.       — Но не нежеланная, — добавила Уэнсдей, и её голос стал тише, как будто это признание чего-то ей стоило.       Энид прикусила нижнюю губу, пытаясь сдержать улыбку. — Это хорошо. А то я боялась, что, ну, знаешь… отпугну тебя или что-то в этом роде.       Взгляд Уэнсдей сразу стал пронзительным. — Ты этого не сделаешь.       Откровенная уверенность в её голосе согрела Энид изнутри.       Она слегка пошевелилась, подтянув колени под одеяло, и осмелилась положить руку на одеяло между ними. Не тянулась, не спрашивала — просто… лежала. Достаточно близко, чтобы Уэнсдей, если бы захотела, могла преодолеть расстояние между ними.       Взгляд Уэнсдей почти незаметно опустился, уловив это движение. Она замерла. Секунды тянулись одна за другой, и каждая из них была достаточно тяжёлой, чтобы заполнить всю комнату. Затем она решительно протянула руку и накрыла ладонь Энид своей.       Это прикосновение не было романтичным в том смысле, в каком это описывают в книгах: никаких внезапных переплетений пальцев, никаких эффектных жестов. Это была тяжесть, прохладная и устойчивая, мягко давившая на её разгорячённое тело. Простой, обдуманный выбор.       У Энид перехватило дыхание, и на секунду ей показалось, что этот звук выдал её с головой. Но затем она почувствовала едва уловимое усиление давления, лёгкое сжатие, как будто Уэнсдей услышала её и всё равно решила ответить.       — Ты и так отлично справляешься, — прошептала Энид. Её голос дрожал, несмотря на все усилия сохранить спокойствие.       Взгляд Уэнсдей устремился к ней, острый, как лезвие. Но за ним скрывалось что-то ещё — не раздражение и не гордость. Что-то более спокойное. Она ничего не сказала, но в уголках её губ мелькнула едва заметная улыбка. Не совсем улыбка, но достаточно близкая к ней, чтобы сердце Энид слегка дрогнуло.       — Я... пытаюсь, — наконец произнесла Уэнсдей. Её голос звучал резко, но мягче, чем обычно.       Энид позволила себе осторожно, бережно отстраниться. — Это всё, что мне нужно.       Некоторое время они обе сидели неподвижно. Единственным звуком был стук дождя в окно, ровный и настойчивый. В углу тихо позвякивал радиатор, а снаружи доносился слабый запах влажной земли.       Энид откинула голову на изголовье кровати и на мгновение закрыла глаза. Она чувствовала прикосновение руки Уэнсдей — прохладное, уверенное, успокаивающее — и позволяла ей поддерживать себя, как это делала буря прошлой ночью.       Когда она снова открыла глаза, Уэнсдей всё ещё смотрела на неё.       — Что? — тихо спросила Энид, смутившись под ее пристальным взглядом.       Уэнсдей слегка наклонила голову. — Ты... обезоруживающе настойчива.       Энид слегка рассмеялась, хотя её щёки горели. — Да, конечно. Кто-то же должен быть, иначе ты просто уйдёшь в себя и спрячешься где-нибудь в склепе.       Уэнсдей не отреагировала на колкость. Вместо этого она медленно моргнула, и Энид могла бы поклясться, что в её глазах мелькнуло лёгкое удивление.       Они снова сидели в тишине, но эта тишина казалась... живой. Напряжённой, но не удушающей. Казалось, что каждая капля дождя за окном измеряет расстояние между ними, отсчитывая время, которое ни один из них не хотел бы остановить.       Наконец Уэнсдей не выдержала, — Тебе придётся меня поправить.       Энид нахмурилась. — Поправить?       — Когда я ошибаюсь, — пояснила Уэнсдей. Её тон был деловым, но более мягким, чем обычно. — Когда я говорю слишком резко. Когда я… ошибаюсь в расчётах. Я не знаю этой местности. Потребуется руководство.       У Энид сжалось сердце, слова застряли у неё в горле. Ей хотелось одновременно заплакать, рассмеяться и обнять Уэнсдей. Но она сохранила ровный, нежный тон. — Мне не нужно тебя поправлять. Мне просто… нужно, чтобы ты попробовала. А если у тебя что-то не получится, мы вместе разберёмся.       Уэнсдей долго смотрела на неё не мигая, словно проверяя, насколько серьёзно её обещание. Наконец она кивнула, решительно вздёрнув подбородок.       — Я буду ждать от тебя ответа.       Энид не смогла сдержать улыбку. — Хорошо. Кто-то должен это сделать.       Рука Уэнсдей оставалась на её руке, холодная и твёрдая, пока вокруг них разливалось утро. Дождь снова стал слабее, превратившись в моросящий, а сквозь облака пробился слабый луч солнца, нарисовав золотую полосу на краю кровати.       Энид взглянула на него, а затем снова на Уэнсдей. — Похоже, буря закончилась.              Уэнсдей не стала смотреть в окно. Её взгляд был прикован к Энид. — Не совсем.       Энид в замешательстве моргнула.       — Бывают затяжные штормы, — сказала Уэнсдей низким и размеренным голосом. — Но иногда их можно… пережить. При наличии правильного якоря.       У Энид перехватило дыхание, а в глазах защипало от слёз. Она снова сжала руку Уэнсдей, на этот раз сильнее, и почувствовала ответное сжатие, холодное и твёрдое, но всё же ощутимое.       Ей не нужно было ничего говорить. Не сейчас. Утро уже сказало за них обоих достаточно.       — Похоже, занятия всё-таки начнутся.       Единственным ответом волка был разочарованный стон.