Пророк гласит: их смерть в календаре

Глава 1

Пьяный романтик ночного ужаса

      ОЧКИ БЛЕСНУЛИ В тусклом свете фар «Жигулей».       В густеющих сумерках, под тяжелыми хлопьями метели, старый ВАЗ-2106 «Жигули» медленно проплывал мимо, его фары на мгновение выхватили из темноты фигуру парня, стоящего у края дороги. Свет был резким, почти болезненным, и Антон невольно поморщился, приподняв пальцами оправу очков, чтобы протереть запотевшие стёкла.       Яркие блики резали глаза, оставляя после себя размытые пятна в поле зрения. Он щурился, пытаясь разглядеть, кто сидит за рулём, но фары внезапно погасли, растворив машину в вечерней мгле, оставив лишь приглушённый рокот двигателя и следы шин на утоптанном снегу.       Рядом, на припорошенной снегом дорожке, хрустел под ногами наст. Детский смех звенел в морозном воздухе — маленькая ватага ребятишек носилась между сугробами, перебрасываясь снежками, их голоса сливались в весёлый гомон. Кто-то визжал от восторга, кто-то дразнил товарищей, а кто-то, сгорбившись, лепил нового снеговика взамен на только что разрушенного снеговичка.       Родители, укутанные в тёплые куртки и шарфы, сидели на лавочках вдоль аллеи, изредка переговариваясь усталыми, но тёплыми голосами. Они наблюдали за своими чадами — одни с умилением, другие с лёгким раздражением, но в целом мирно, как и полагается зимним вечером.       И вдруг этот покой взорвал звонкий, пронзительный крик:       — Тоша! Тоша! То-о-ша!       Голос принадлежал худенькой девчонке лет одиннадцати, чьи зелёные глаза, обычно весёлые и озорные, сейчас горели от возмущения. Её белоснежные пушистые волосы, выбившиеся из-под шапки, были припорошены снегом, а щёки пылали румянцем — то ли от мороза, то ли от негодования.       — Они сломали моего снеговика! — выкрикнула она, вцепляясь в рукав братовой куртки и дёргая его так, что Антон едва не потерял равновесие.       Парень медленно опустил очки на переносицу, всё ещё всматриваясь в темноту, где стояла та самая машина. Мысли его были далеко — где-то между этим внезапным ослепляющим светом и чем-то ещё, что не давало покоя. Он не сразу отреагировал на сестринский вопль, и это только раззадорило девчонку.       — Ты меня вообще слушаешь?! — она топнула ногой, поднимая облачко снежной пыли.       Но Антон лишь глубже засунул руки в карманы, сжал плечи от холода и наконец перевёл взгляд на неё, словно возвращаясь из далёких раздумий.       — Слушаю, слушаю, слушаю, Оль… — пробормотал он, но на самом деле его мысли были далеко. В далёком прошлом.

Прошло уже пять лет.

      Пять долгих лет с тех пор, как семья Петровых, словно спасаясь от невидимого, но неумолимого преследования, вновь вернулась в Москву при первой же возможности. Родители тогда торопились, суетились, упаковывали вещи в картонные коробки с такой поспешностью, будто за ними уже гналась тень. Они не объясняли детям причин, но Антон и без слов понимал — их увозили подальше от того проклятого посёлка, от его заснеженных улиц, от леса, что стоял чёрной стеной за окраинами, от воспоминаний, которые цеплялись, как колючки, впиваясь в память.       Родители хотели уберечь их. Уберечь от судьбы тех, кто остался. От судьбы пропавших детей, чьи имена так и не появились в сводках новостей, чьи фотографии пылились на столах у следователей, а потом и вовсе исчезли в архивах.       Антон сжимал кулаки, чувствуя, как под ногтями впивается холод.

Пропадают ли там ещё дети?

      Этот вопрос грыз его изнутри, как голодный зверь.

Нашли ли их?

      Хотя бы кого-то.       Как там поживали Ромка с его вечными выкидонами и Бяша со своей любовью словесно поиздеваться и подколоть жертву?       А как там Полина Морозова? Та самая Полина, что всегда смотрела на него с лёгкой усмешкой, будто знала что-то, чего он не понимал или просто не замечал. Как она теперь? Жива ли? Или её лицо тоже стало лишь чёрно-белым снимком в чьей-то папке?       А Катя Смирнова… Все та же сплетница, что шепталась за спинами, раздувая слухи, или время изменило и её?

Но главный вопрос, тот, что не давал ему спать по ночам, был другим.

Те дети.

      Те, что приходили из леса. Те, что носили маски зверей — лисы, волка, медведя и совы. Те, что называли его «зайчиком», словно он был одним из них.

Они всё ещё там?

      Он закрывал глаза — и снова видел их: силуэты, мелькающие между деревьями, маски, отражающие лунный свет пустыми глазницами. Они наблюдали. Они ждали.

А если они всё ещё там…

Тогда почему Оля до сих пор боится совы?

      Он повернул голову, глядя на сестру. Она всё ещё спорила с ребятами, размахивая руками, но стоило где-то в темноте прокричать неизвестной птице — и её плечи вздрагивали, а взгляд на секунду становился диким, испуганным. Как тогда, в ту ночь.       Антон не знал, что сейчас творится в посёлке. Не знал, нашлись ли пропавшие. Не знал, пропал ли кто-то ещё.       Для него всё это оставалось загадкой, огромной, тёмной, как сам тот лес. Загадкой, которую…

Он должен был разгадать.

      Потому что иначе — эти тени никогда не отпустят его. Иначе — он так и будет вздрагивать от фар проезжающих машин, думая, что это они вернулись. Иначе — Оля до конца жизни будет бояться птиц, а в его снах снова и снова будут появляться маски, шепчущие ему:

«Ты же наш зайчик…»

Он должен был вернуться.

Чтобы наконец понять, что на самом деле происходило в том посёлке.

И почему оно до сих пор не отпускает их.

      — Тоша! Да ты вообще меня не замечаешь!       Голос Оли прорвался сквозь шум ветра, резкий и обиженный. Она дёрнула Антона за рукав с такой силой, что ткань куртки натянулась, едва не лопнув по шву. Антон вздрогнул, словно возвращаясь из далёкого мира, и наконец оторвал взгляд от чёрной бездны дороги, где только что растворились красные огни удаляющегося автомобиля. Его губы дрогнули, будто он собирался что-то сказать, но слова застряли в горле.       В этот момент раздался резкий, скрипучий звук — ржавые петли неохотно поддались, и дверь стареньких «Жигулей» с надрывом распахнулась.

Из машины вышел человек.

      Высокий, широкоплечий, в потрёпанной кожанке, которая, казалось, повидала на своём веку немало драк и ночных поездок по разбитым дорогам. Тёмный шарф был наброшен на плечи небрежно, почти с вызовом, словно его владельцу было плевать на холод и ветер.       Жёлтый свет уличного фонаря упал на его лицо, выхватывая резкие скулы, тени под глубоко посаженными карими глазами и короткие, непокорные волосы, торчащие в разные стороны — будто он только что поднялся с подушки или провёл полчаса, бешено мчась на мотоцикле против ветра.       Но больше всего Антона пронзила ухмылка. Та самая, кривая, бесшабашная, знакомая до боли.       — Ну что, Тошик, подзабыл старых дружбанов?       Голос звучал хрипло, будто простуженный ветрами и сигаретным дымом, но в нём звенела та самая дерзкая весёлость, от которой когда-то бешено колотилось сердце — то ли от предвкушения приключений, то ли от смутного понимания, что с этим человеком влипнешь во что-нибудь опасное.       Антон почувствовал, как воздух застрял у него в груди, словно кто-то сжал лёгкие ледяной рукой.       — Рома?…       Тот рассмеялся — громко, беззаботно, как будто они снова были теми двенадцатилетними идиотами, для которых весь мир был огромной игрой. Широким шагом он закрыл расстояние между ними и шлёпнул Антона по плечу с такой силой, что тот едва удержал равновесие.       — Самый он, браток!       И в его глазах, тёмных и насмешливых, вспыхнул тот самый огонь — беспечный, неугомонный, от которого Антону вдруг стало одновременно страшно и радостно.       Оля замерла, широко раскрыв глаза-изумруды, в которых смешались детское любопытство и внезапная настороженность. Она не сразу узнала его — прошло пять долгих лет, да и тогда, в том старом посёлке, видела лишь мельком, вскользь, как часто видят старших братьев своих друзей — шумных, незнакомых и чуть пугающих. Но Антон помнил. Помнил всё до последней чёрточки, до последнего взгляда. Память, будто раскалённая игла, пронзила его, и перед внутренним взором всплыли образы прошлого: бешеные скачки на велосипедах по пыльным дорогам, взрывы самодельных петард в заброшенных котлованах, оглушительный, ни на что не оглядывающийся смех.       Рома выглядел… Другим. Совершенно иным. Не тем беспечным мальчишкой-сорванцом, что гонял по посёлку с дикими криками «Давайте взорвём эту хибарку!», а взрослым, сложившимся мужчиной. Слишком взрослым для своих семнадцати-восемнадцати лет. В его глазах, некогда излучавших лишь озорное веселье, теперь таилось что-то новое — жёсткое, настороженное, выкованное на каких-то далёких и, вероятно, трудных дорогах. Эта взрослость лежала на нём не годами, а словно тяжёлым, невидимым грузом, от которого сгибаются плечи, но закаляется взгляд.       — Чё, не ждал? — Голос Ромы, хриплый от морозного воздуха и сигарет, разорвал тишину. Он совершил привычный, отточенный ритуал: достал пачку, постучал ею по ладони, ловко зажал фильтр губами и прикрыл ладонью короткое, жадное пламя зажигалки. Яркая вспышка на мгновение осветила его лицо, подчеркнув резкие скулы и тени под глазами. Едкий дым тонкой струйкой вырвался в ледяной воздух, тут же превращаясь в густой, медленный клуб, который ветер не спеша растаскивал в темноте.       Антон не знал, что сказать. В голове, опьянённой этим внезапным явлением, крутились десятки вопросов, обрывки фраз, тревожные догадки. Но первым, прорвавшимся сквозь ком в горле, вырвалось самое простое, почти глупое:       —Ты… Как ты здесь?       Рома фыркнул, коротко и деловито кивнув в сторону своей потрёпанной «шестёрки», которая, постанывая остывающим металлом, казалась теперь не призрачным видением, а вполне осязаемым доказательством его реальности.       — Да так, проездом. Дела разные. — Он сделал неспешную затяжку, изучая Антона через дымовую завесу. Затем прищурился, будто проверяя его на прочность, на готовность принять неудобную правду. Уголки его губ дрогнули в лёгкой, знакомой ухмылке.       — Или не случайно? — Антон не смог сдержать подколовшей его изнутри подозрительности. Это было слишком странно, слишком внезапно — его старый приятель, явившийся из самого сердца кошмара, здесь, в московской снежной мгле.       Рома рассмеялся — громко, беззаботно, но в самом звуке его смеха, если прислушаться, звенела тонкая, почти металлическая нота, сдавленная нервозность.       —О, наш Тошик стал параноиком! Вырос, умом пошёл! — Он шлёпнул Антона по плечу, и это был уже не дружеский толчок, а скорее проверка, оценка. — Но знаешь. Ты, как всегда, своим нутром чуюешь. Ты прав. Я здесь не случайно.       Он отбросил окурок, и тот, описав крошечную огненную дугу, с шипением утонул в сугробе.       — Я приехал поступать в местный уник. — Рома распахнул руки, словно принимая весь этот спящий город, всю эту невероятную ситуацию. — Вот так вот. Решил, что моей яркой личности нужно высшее образование. Осчастливить столичных преподавателей. А заодно… — Его взгляд снова стал прищуренным, изучающим, потерявшим на секунду всю показную беспечность. — Заодно и старых друзей проведать. Особенно тех, кто свалил тогда, не попрощавшись.       — Что значит «старых друзей»? — не понял Антон, и в его голосе прозвучала лёгкая дрожь, которую он тщетно пытался скрыть. Этот вопрос повис в морозном воздухе, превратившись в маленькое облачко пара, и казалось, будто сама ночь затаила дыхание в ожидании ответа.       Ромка хмыкнул, коротко и ёмко, будто эта новость была самой очевидной вещью на свете. Он нервным, уже привычным жестом зачёсывал непослушные, колючие волосы назад, и в этом движении читалась вся его суть — нетерпеливая, порывистая, не признающая никаких сомнений.       — Как же? Ты не в курсе? — его голос прозвучал притворно-удивлённым, с лёгкой, едва уловимой насмешкой, которая так и норовила зацепить, уколоть. — Не только я буду сюда поступать. — начал он издалека, растягивая слова и наслаждаясь произведённым эффектом. Он сделал театральную паузу, выдерживая её с мастерством заправского рассказчика, наблюдая, как на лице Антона смешались недоумение и нарастающая тревога. — Я считай самый предпоследний сюда приехал, последним будет Бяшка.

Бяша?

      Словно ледяная игла, это имя вонзилось в сознание Антона, вызвав целую бурю противоречивых, почти взаимоисключающих чувств. Перед его внутренним взором тут же всплыл образ: мелкий пакостник и балагур. Любитель словесно издеваться и подкалывать жертву, но как только дело запахнет жареным — прячется в кусты. Без своего лучшего друга Ромки ни на что не способен. Но Игорь был тем, с кем они, забыв всё, носились по посёлку как угорелые, подхлёстываемые безумными идеями Ромки, тем, с кем делили вечера в их одной общей команды:«Вольтрон»       Неужели и он, этот пугливый, насмешливый бурят, сюда приедет? В эту огромную, холодную, поглотившую их семью Москву? Мысль казалась не просто невероятной — она была сюрреалистичной, будто частицы двух абсолютно разных реальностей внезапно столкнулись здесь, на заснеженной аллее, под равнодушным взглядом уличных фонарей.       Вот так сюрприз! Антон почувствовал, как подкашиваются ноги, будто земля ушла из-под них, унося в какое-то иное измерение, где правила диктовало давно забытое, но оттого не ставшее менее жутким прошлое. Он машинально поправил очки, снова ощутив на стеклах предательскую влагу от собственного дыхания, и в этот миг мир вокруг — и детский смех, и уставшие родители на лавочках, и даже встревоженная Оля — поплыл, распался на размытые пятна, уступив место лишь одному чёткому образу: насмешливому лицу Бяши, которое теперь, спустя пять лет, накладывалось на взрослые, огрубевшие черты Ромки.       Он должен был вернуться, чтобы найти ответы. Но он и подумать не мог, что вопросы найдут его первыми. И приедут на старой «шестёрке», пахнущей бензином, сигаретным дымом и призраками их общих, таких далёких и таких страшных тайн.

Рома и Бяша вернулись!

И команда «Вольтрона» возможно воссоединится!…

Или нет?

***

      Клубящийся пар, рожденный горячим какао с тающими зефирками, медленно растворялся в прохладном воздухе кухни, оставляя за собой лишь призрачные, тающие воспоминания о собственном существовании и о тепле, что теперь покидало остывающее содержимое глиняной кружки. Взгляд Антона, утратив связь с реальностью, устремился вглубь самого себя, в непроглядную тьму, что таилась за стеклами очков. Те самые очки, что поблескивали холодными бликами под светом кухонной лампы, были лишь пустой оправой, ибо взгляд за ними оставался стеклянно-пустым, отстраненным, обращенным в никуда. Губы его были плотно поджаты, будто запечатывая крик, а челюсть сжата до того, что начинали хрустеть зубы, скрежеща под тихий, невысказанный стон.       Снова они. Голоса. Эти навязчивые, пронзительные голоса детей в масках. Голоса, что стали звуковой тканью его кошмаров, вытеснившие собой весь мир.       Он не слышал больше ничего. Ни равномерного шума воды в душевой, ни звонкого, беззаботного смеха Оленьки, доносившегося из гостиной, где она смотрела «Ну, погоди!». Ни даже раздражающего, сверлящего дребезжания дрели за стеной у соседей.       Одни лишь эти выскобленные из памяти, забытые всеми, кроме него, голоса детей.

Зверей.

Властного и хриплого — Волка.

Пугливого и гулкого — Медведя.

Тихой и шепчущей — Совы.

И… самой страшной.

Лисы.

Алисы.

      — А-ха-ха, раз-два! Прилети сова! — нараспев напевала она, и голос ее был притворно-сладким, ласковым, словно густой, липкий мед, в котором тонет и задыхается мушка. Он не просто слышал ее — он ощущал. Чувствовал призрачные, но острые когти на своих плечах, впивающиеся в плоть сквозь ткань домашней футболки. Ощущал на себе ее цепкий, изучающий взгляд, будто бы она стояла прямо за его спиной. — Три — четыре — пять, время поиграть!       Ее хихиканье, колкое и насмешливое, отдавалось по его спине вихрем мурашек, заставляя кожу холодить и стягивать мелкими иглами.       — Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть!       Строчка звучала как заклинание, пробуждая древний, животный ужас.       — Семь — восемь, бьём копытом оземь.       Каждое слово било по нервам, словно тот самый удар копыта, от которого содрогается земля.       — Зайчик, выходи скорей, мясом накорми зверей!       И в этой финальной строчке, произнесенной с сладкой жестокостью, заключалась вся суть его плена. Он был тем зайчиком. И звери ждали…

Они ждали его.

      Но тут же резкий, раскатистый хохот Ромки, словно удар топора, расколол ледяной панцирь кошмара. Звук был грубым, земным, пахнущим махоркой и тюремной камерой, и он вырвал Антона из липких лап воспоминаний, будто клешнями.       — ...да чё я сделал-то!? — гремел Рома, шлепая себя ладонью по колену, отчего по столу звякнула ложка.       Антон вздрогнул, как от толчка электрическим током. Он моргнул, и мир вокруг стремительно обрел четкость, вернув вес и форму. Перед ним стояла кружка с какао, уже почти остывшим, на поверхности которого плавала бледная, размокшая зефирка. Он почувствовал жесткий пластик стула под собой, услышал наконец-то доносящийся из под крана шум воды и заливистый смех зайца с телеэкрана.       — ...Ты... что? — выдавил он, голос был хриплым, будто он только что пробежал марафон.       Рома замолк, его ухмылка слегка потухла, сменившись изучающим, прищуренным взглядом. Он откинулся на спинку стула, скрипя на кухне.       — Тошик, ты вообще где был? — спросил он, уже без привычного балагурства. — Я тут пятый анекдот про нашу злачную юность рассказываю, а ты в астрале витаешь. Лицо у тебя, будто привидение свое в гробу увидел.       Антон сглотнул. Ком в горле не желал рассасываться. Он снял очки и принялся начищать их подолом футболки дрожащими пальцами. Это был его щит, его способ выиграть несколько секунд, чтобы прийти в себя.       — Прости, — пробормотал он, избегая взгляда Пятифанова. — Просто... устал. Учёба.       Это была жалкая, прозрачная ложь, и они оба это понимали. Рома фыркнул, но давить не стал. Вместо этого он достал новую сигарету, покрутил ее в пальцах, но закуривать в квартире при Ольке не стал — какая-то призрачная черта приличия в нем все же оставалась.       — Ладно, неважно, — махнул он рукой, но в его глазах застыла тень беспокойства. — Значит, так. Я пока у своего дядьки на окраине коротаю дни. Бяшка подъедет через неделю. Найдем общагу или хату снимем.       Он посмотрел на Антона прямо, и в его взгляде внезапно вспыхнул тот самый старый, дикий огонек.       — Команда, браток, «Вольтрон»... Она же не распадается. Так, паузу взяла. Пора собираться.       Слово «Вольтрон» прозвучало как пароль, как ключ, поворачивающий замок в самой потаенной двери его памяти. Антон почувствовал, как по спине снова пробежали мурашки, но на этот раз не от страха, а от чего-то иного — тревожного, но жутко манящего.       Он снова надел очки. Мир стал четким, но теперь в этой четкости таилась новая, незнакомая опасность. Призраки прошлого не просто напомнили о себе. Они приехали в гости на ржавых «Жигулях» и теперь пили вместе с ним какао на чужой кухне.       — А что насчёт остальных? — голос Антона прозвучал приглушённо, он нарочито медленно вертел в руках глиняную кружку, наблюдая, как на стенках остаются густые коричневые разводы. Вопрос висел в воздухе, но главное имя, которое жгло ему язык, он пока не решался произнести. Его мысли упорно возвращались к образу Полины Морозовой — первой скрипки не только школьного оркестра, но и всей его тогдашней жизни. Девушки с глазами цвета светло-голубого льда и упрямой прядкой тёмных волос, всегда выбивавшейся из аккуратно уложенных, распущенных волос. Она была его первой, нежной и трепетной влюблённостью, светлым пятном в тех мрачных воспоминаниях.       Он на мгновение замолчал, тщательно обдумывая слова. Память услужливо подсказывала, как Ромка, с его бунтарским максимализмом, пытался ухаживать за Полиной, осыпал её неловкими, но искренними комплиментами, а та… та в итоге выбрала тихого Антона с его книжками и задумчивым взглядом. Старая рана, казалось, давно зарубцевалась, но сейчас, при виде Ромы, она снова заныла призрачной болью.       — А Катя? — добавил он на выдохе, пытаясь замаскировать главный вопрос второстепенным. — Она всё та же гадюка?       Сделав последний глоток уже остывшего, сладковато-приторного какао, Антон с лёгким стуком поставил кружку на стол, словно ставя точку в своих сомнениях. Он заставил себя сфокусироваться на грубоватом, живом лице Ромы, на его хриплом голосе, отгоняя наваждение в виде детских шёпотов и пустых глазниц звериных масок.       Рома в ответ лишь усмехнулся, но в этой усмешке не было былой озлобленности или обиды. Скорее, усталая снисходительность человека, который слишком многое пережил, чтобы цепляться за подростковые амбиции. Он ловко выудил из пачки ещё одну сигарету, проверяя её целостность длинными, нервными пальцами.       — Полина? — переспросил он, и его голос смягчился, приобрел неожиданные, почти бархатные нотки. — Морозова-то… Да ничего, держится. Вымахала, кстати, вот в кого. — Он сделал выразительный жест рукой, показывая на свой рост. — Всё так же со своей скрипкой неразлучна. Говорит, в консерваторию хочет. Озорная, как и раньше.       Он замолчал, всё же не выдерживая и зажигая сигарету, и первая затяжка окутала его лицо сизым облаком, скрыв выражение глаз.       — А насчёт того, что было… — Рома медленно выдохнул дым, глядя куда-то мимо Антона, в прошлое. — Время лечит. И головы дурацкие вправляет. Да, она дала шанс. Слабенький такой, на кончиках пальцев. Пока… пока просто дружим. Без всякой там романтики. — Он пожал плечами, и в этом жесте была какая-то взрослая, стоическая покорность. — Бывает же такое. Из пепла, так сказать. Только пепел холодный уже.       Рассказывая это, Рома казался не по-своему спокойным, даже философским. Но стоило ему перейти к Кате Смирновой, как его осанка тут же изменилась: плечи напряглись, взгляд стал острым, колючим. Всё его существо словно наливалось знакомой, почти ритуальной яростью.       — А Катька… — он произнёс это имя с таким презрением, будто сплёвывал горькую жвачку. — Эта… да она вечна, как гербовая печать! Всё та же сплетница, та же змея подколодная! Если раньше она шепталась за спинами и раздувала слухи из ничего, то теперь это делает с размахом, благо, соцсети в руки дали ей мощное оружие. Последний раз мы так с ней поругались, что чуть ли не до драки дошло. Я ей говорю одно, она в ответ десять, да ещё и в стократном искажении! Вечно всё перекрутит, вывернет и выставит тебя последним подлецом. Не девчонка, а ходячий детонатор. С ней любой разговор — как по минному полю бегать. Одна сплошная нервотрёпка!       Он яростно потушил недокуренную сигарету, будто в этом пепельном окурке была сама суть Катиной вредной натуры. И в его глазах, горящих от возмущения, Антон с облегчением и лёгкой ностальгией узнавал того самого Ромку — вспыльчивого, несдержанного, готового ринуться в бой по первому зову крови. Некоторые вещи, казалось, не менялись даже спустя пять долгих лет.       — Ты неисправим, Пятифанов, — слабая, почти невесомая улыбка тронула губы Антона, он подпер щеку ладонью, и в этом жесте читалась усталая, но искренняя снисходительность. — Но в этом, какой бы ни был, твой плюс. Единственный, но зато какой.       Рома, сидевший спиной к дверному проёму с кухни, лишь раздражённо закатил глаза, его взгляд утонул в чёрной бездне ночного окна. За стеклом, затянутым морозными узорами, плясали отражения комнатного света, смешиваясь с расплывчатыми огнями города, и в этой каше из света и тьмы плыло его собственное, искажённое изображение. Мокрые, взъерошенные волосы, ещё влажные после душа, липкими прядками падали на лоб, словно чёрные молнии на бледном небе его кожи. Широкие, обнажённые плечи и торс, прочерченные недетской мышечной рельефностью, дышали скрытой силой и неукротимой энергией, но в самой его позе, в напряжённой линии спины, угадывалась затаённая усталость, груз, который он нести не привык, но был вынужден.       Его карие глаза, обычно горящие азартом и дерзкой усмешкой, сейчас, в отражении, казались двумя тлеющими углями. В них всё ещё плясали отблески того самого неугомонного огня, жажды приключений и бесшабашности, что манили и пугали одновременно. Но сейчас этот огонь был приглушён, отодвинут на второй план чем-то иным, более тёмным и тяжёлым. За всей его бравадой, за всей этой показной грубоватостью скрывалась тень — неотступная, леденящая. Тень страха перед той неизвестностью, что зияла за ними, словно чёрная дыра, с тех самых пор, как Петров пять лет назад бежал из проклятого посёлка, оставляя других в этой гнили кошмара кровавой зимы. Это был страх, который не кричал, а шептал, скребся в подкорке, напоминая о себе в самые неожиданные моменты — в резком свете фар, в ночной тишине, в бездонной темноте за окном, такой же непроглядной, как и та, что поглотила их детство.       И в этом хрупком равновесии между его привычной, яростной жизнерадостностью и этой новой, вползшей в душу тревогой, заключалась вся суть Ромы Пятифанова — того самого мальчишки, что не боялся взорвать старый сарай, и того самого мужчины, что научился бояться тишины.       — Плюс, говоришь? — Рома фыркнул, отчего его отражение в стекле исказилось. — У меня одни плюсы, как у дикобраза иголки. Только вот все колючие. — Он повернулся, облокотившись о стол, и его лицо озарила та самая, знакомая до слёз, авантюрная ухмылка. — Помнишь, как мы в том самом сарае за школой «Вольтрон» собирали? Не команду, а почти что реактор ядерный из того, что на помойке нашли.       Антон невольно рассмеялся, сняв очки, чтобы вновь в протереть стёкла — на этот раз не от влаги, а от невольной слезинки смеха.       — Как такое забыть? Ты тогда уверял, что из трёх ржавых ведер, пачки селитры и магнита от старого динамика можно собрать гравицаппу. Бяша чуть не поседел, пока мы его уговаривали поджечь фитиль.       — А он не поседел! — возмущённо парировал Рома, размахивая руками, словно снова был тем долговязым пацаном. — Он просто... экстренно эвакуировался в кусты с дикими криками «Мы все умрём!». А потом оттуда ещё и комментировал: «Ромка, ты идиот, на! Тоха, сними очки, а то ослепнешь!». А мы с тобой стояли, как идиоты, и ждали, когда же наша «гравицаппа» взлетит к звёздам.       — Она не взлетела, — напомнил Антон, снова надевая очки. — Она зашипела, покрутилась и развалилась на ржавые части. А потом нас полчаса ловила баб Валя с метлой, потому что мы её огород перекопали, якобы «для заземления энергопотоков».       — Эх, баб Валя... — с ностальгией вздохнул Рома. — Она тогда нам такую лекцию про «молодёжь пошла не та» прочитала, что я до сих пор цитаты помню. «Вот в наше время, — передразнил он писклявый голос, — хулиганы хоть понятно, что делают — заборы красят! А вы... квантовые поля, понимаешь, колеблете!».       Они оба залились хриплым, молодым смехом, который на секунду стёр все пять лет разлуки и снова сделал их теми самыми сорванцами из «Вольтрона». Да, это была не великая космическая организация, а всего лишь трое неразлучных друзей, носящихся по посёлку и ищущих приключений на свои... точнее, на ничьи головы.       — А помнишь, как мы напугали Бяшу и на спор заставили его пойти в женский душ? — с блеском в глазах продолжал Рома. — Мы сказали ему, что там лежит инопланетный артефакт, который без его помощи мы не сможем активировать.       — И он поверил! — Антон качнулся на стуле назад, едва не опрокинувшись. — Вошёл такой важный, с каменным лицом, а через пять секунд оттуда такой девичий визг раздался... Его потом две недели всей женской половиной посёлка за «передоз хулиганства» преследовали.       — Ну, мы его отмазали! — гордо заявил Рома. — Сказали, что он... э-э-э... проводил социологический опрос на тему «Адекватность реакции на внезапное появление мужчины в местах женского уединения»!       — И все снова нам поверили! — закончил Антон, давясь от смеха. — Потому что никто в здравом уме не мог придумать настолько идиотское оправдание.       Они замолчали, но в воздухе ещё витал эхо их смеха и призраки тех беззаботных дней. Вольтрон, возможно, и не собирался из машин-роботов, но он точно собирал их троих в единое целое — нелепое, рискованное, но невероятно весёлое.       — Так что, — Рома снова стал серьёзным, но в уголках его глаз всё ещё играли смешинки. — Когда Бяша подъедет, первым делом найдём какой-нибудь старый сарай. Для ностальгии. Или хоть помойку. Главное — чтобы баб Вали рядом не было.       — С метлой? — уточнил Антон.       — Обязательно с метлой, — кивнул Рома. — Без этого уже как-то не по-нашему.       Кухня тонула в полумраке. Под потолком висела лампа с пожелтевшим абажуром, отбрасывающим мутные круги света на скатерть в мелкий синий цветочек. На столе стояли гранёные стаканы с недопитым чаем, баночка с вареньем и пузатый радиоприёмник «Спидола», из которого тихо лилась песня Аллы Пугачёвой. В углу возвышалась массивная мебельная стенка, заставленная сервизами за стеклом, а на стене висел календарь с видом Байкала. Воздух был густым и спёртым, пахло чаем, вареньем и старым лаком.       Антон разглядывал потёртый вискозный скатерть с выцветшими маками, а Рома, давно докурив сигарету, барабанил пальцами по жестяной крышке банки с болгарским лечо, что красовалась на полке рядом с громоздким холодильником «ЗИЛ».       — Слушай, а помнишь, как мы на ВДНХ... — начал Рома, но его слова оборвал отчаянный, пронзительный визг.       Дверь на кухню с силой распахнулась, ударившись о пластмассовую вешалку-«грибок», и на пороге, заливаясь слезами, возникла Оленька. Личико её было бледным, как простыня, а в широко распахнутых глазах стоял настоящий, животный ужас.       — Т-т-тоша!.. — всхлипнула она, бессвязно тыча пальцем в сторону окна гостиной. — Она! Она опять! С-с-сова!       Словно по команде, в комнате треснуло стекло старого лампового телевизора «Рекорд», где только что Волк гонялся за Зайцем. На экране заплясали помехи, заполнив комнату шипящим белым шумом.       Антон оцепенел. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив кожу ледяной и безжизненной. Пальцы, сжимавшие алюминиевую кружку, разжались сами собой. Чашка с оглушительным лязгом покатилась по линолеуму, оставляя за собой коричневую лужу. Но он не слышал этого звона. Он не видел ни испуганного лица сестры, ни настороженного взгляда Ромы.

Он слышал только одно слово.

Сова.

      Оно вонзилось в его сознание, как ледяная игла, разрывая уютную пелену воспоминаний о хулиганском детстве. Оля. Снова. Каждую ночь. Сначала в их старой московской квартире в хрущёвке, с её скрипучими паркетными полами. Потом — здесь, у Ромкиного дядьки, в панельной девятиэтажке. Она будила его ночными кошмарами, тыча пальцем в тёмное окно и бормоча одно и то же: «Она смотрит на меня, Тоша! У неё такие большие глаза! Жёлтые!». Родители отмахивались, списывая на богатую фантазию и стресс от нового переезда. Но Антон-то знал… Он знал.       И вот теперь, в этой чужой кухне, с её запахом борща и дешёвого «Беломоринала», призрак из того проклятого посёлка снова настиг их.       Рома первым пришёл в себя. Он резко встал, отбросив стул с таким скрежетом, что он едва не сложился.       — Какую ещё сову? — его голос прозвучал резко, почти сердито, но в глазах мелькнула та самая, знакомая Антону тень. — Олька, тут за окном голуби, вороны... Может, абажур так светит? — Он кивнул на висящий под потолком круглый плафон из матового стекла.       — Нет! — закричала Оля, вцепившись в рукав пижамы брата. — Она была! Большая-пребольшая! Сидела на трубе напротив и смотрела прямо на меня! Глазюки огромные — во! И светятся! — девочка приставила руки к личику, показывая пальцами глаза, каждый величиной с яблока.       Оля, дрожа всем телом, не прекращала истерику.       — Домой! — выкрикивала она, её голос сорвался на визг, полный чисто детского, беспомощного отчаяния. — Тоша, пожалуйста, пошли домой! Сейчас же! Я боюсь! Она пришла! Она за нами пришла!       Слёзы текли по её щекам ручьями, смешиваясь с соплями и оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Она трясла Антона изо всех сил, её маленькие кулачки барабанили по его груди — не от злости, а от животного желания сдвинуть его с места, заставить бежать.       — Не надо тут оставаться! Не надо Ромку! Она здесь! Она нас нашла!       Рома уже шагал к окну в гостиной, его лицо было напряжённым и сосредоточенным. Он отодвинул тюлевую занавеску с гирляндами цветов и прильнул лицом к холодному стеклу, заслоняя собой свет лампы. Его широкие плечи перекрыли почти весь проём.       — Никого, — донёсся его голос, намеренно спокойный, но в нём слышалась стальная струна натяжения. — Труба пустая, Олька. Ни сов, ни привидений. Может, тень от фонаря упала? Или машина проехала с дальним светом?       Но Оля не слушала. Её истерика нарастала, переходя в тихие, надрывные всхлипы, от которых содрогалась вся её худая фигурка в детской пижамке с кроликами.       Пронзительный визг Оли и её слова — «Она за нами пришла! Она нас нашла!» — врезались в сознание Антона. Каждый слог отдавался в висках тупой, нарастающей болью, сжимая горло тисками немого ужаса. Он не смог вымолвить ни звука в ответ. Воздух, казалось, застыл в его лёгких, превратившись в тяжёлую, недышимую массу.       Вместо ответа его взгляд, будто против воли, оторвался от бледного, искажённого страхом личика сестры и упал на стену. Туда, где над обеденным столом висел отрывной календарь с пейзажем замёрзшего Байкала. Листок на сегодняшней дате был слегка загнут, открывая число:

1 декабря.