птицы

Песок финского залива проваливался сквозь пальцы, всюду пахло чем-то приятно сырым, а кулики то и дело опускались близ немногих прохожих, слишком смелые и наглые для таких маленьких птиц. Темные головы, смешные перепончатые лапы, крылья, уставшие от вечной борьбы с ветром, длинные клювы и немой вопрос в черных, как сама вода, глазках-бусинах. Они выпрашивали корочки хлеба, семечки, да все что найдут туристы в своих карманах, возникая и громко гакая своим скрипучим чайковым голосом, привычным для всех обитателей Петербурга и Ленинградской области. Перебирали ножками, перебегая шайкой сирот с места на места. Меж ними то и дело слонялись парочками их озерные собратья, привыкшие к той лужице, что люди звали морем. Все они образовывали небольшую стайку, которой летали на юг, и бог невесть зачем возвращались в родные серые, как собственные перья, края. Все вместе они напоминали небольшую группку хулиганов, что обязательно выбирают средой обитания какой-нибудь полуразваленный двор, ругаются неприлично и пытаются то и дело присвоить себе то, что им не принадлежит. Оставалось лишь гадать что прячется в их маленьких головках, помимо бесконечных мыслей о добыче пропитания себе и птенцам. Свобода полета, тепло прогретой воды и никаких обязательств кроме исполнения своей единственной роли. Быть птицей. Летом, погружая босые ноги в волны на мысе, можно было разглядеть мальков какой-нибудь рыбешки, рыбки щекотно проплывут у щиколоток и дерганными движениями скроются в глубинах, течение будет зеленить воду, отчего все вокруг покажется грязно-зеленым, а водоросли и тину вынесет на берег. Идеальное укрытие для тех немногих, кто зовет это место домом. Солнце тогда уже скрылось за тучами, хотя пропадать с горизонта не собиралось, намереваясь погостить в небе еще недельку-другую. Белые ночи манили приезжих и раздражали сбитым ритмом местных, только оклемавшихся от вечной зимней темноты, в которую сложно проснуться, в которой вечно хотелось лежать укутанным в одеяло и пережидающем холода, словно упавшие в спячку медведи. День, на редкость теплый, игривым ветерком вихром разбрасывал рыжие волосы по всей макушке. Коленки немного мерзли, чужое худи от emporio armani чуть висело на плечах, явно большое на пару размеров. Хотелось сказать что-то, что он мог бы позволить себе сказать в Испании, что уже говорил. Казалось, что им снова по семнадцать лет, снова они пьют вредную газировку тайком от тренеров, снова бросают друг на друга взгляды. Только вот смысл взглядов круто изменился, да так, что оба не понимали, что это вообще может значить и что с этим смыслом делать. Рассеянность была непривычной, как минимум потому, что теперь четкого плана никакого не было, а признаться в этом кому-то кроме них самих было слишком опасно. Слишком разные, слишком противоположные. Нежность лепестковая и грубая кирпичная крошка, смех и слезы, здоровый эгоизм и саморазрушение, прямолинейность и чрезмерная тактичность, спокойствие и вечная тревога. Один не смел выдать волнения, пожимая плечами, словно в очередной раз говоря: «Ну, и такое бывает». Второй кусал щеки изнутри, теребил заусенцы на пальцах, вечно сдирая старые ранки. Рублев тогда радовался молчанию и ненавидел его же, чув ствуя в себе потребность в еще не случившемся диалоге, но и наслаждаясь простым и тихим моментом. Они сидели на берегу, дрожь одного была скрыта немым жестом отданной кофты второго, не произносили ни слова еще с момента как сели в машину, смотрели только на волны и чаек. Шум характерных накатов воды, взмахов крыльев, ветра, все становилось слишком личным, слишком интимным, атмосферу чего-то такого, что становилось ясно: этот мир принадлежит только им двоим сейчас. Хотелось положить голову на чужое плечо, хотелось улыбнуться, но невнятны и слишком хрупки границы дозволенного. Страх удивительно мешался с эйфорией, этот аттракцион укачивал, дарил забытое ощущение где-то внизу живота. Решено было ждать лишь чужих шагов, собственная позиция была слишком слабой, ведомой. Они просидели так не меньше получаса, иногда передавая друг другу банку энергетика, очевидно решив, что она и будет служить индикатором их возможного молчания. - Надо было взять перекусить. – Саша сдался первым. Глупое будничное предложение, сказанное будто только ради того, чтобы сказать хоть что-то. Все время до этого он высверливал темным взглядом дыру в горизонте, размышляя о том, что и ради чего они делают. - Да, надо было. – тихо соглашается Андрей, резко ощущая неловкость от происходящего, – можем потом заехать в магазин. Бублик дергает плечами в неопределенном жесте, усмехается. Все вокруг – поврежденный механизм, а они ржавые шестеренки, покрытые слоем налета от масла. Ракетка с порванными струнами, жест приветствия сломанной рукой. Он опускает голову вниз, потом смотрит на Андрея, разглядывая ресницы, красные от ветра щеки, слишком сухие губы. А когда-то ведь он чуть ли не презирал Рублева за всю его «бабскую натуру», за через чур хрупкий характер, за невозможность отвернуться в раздевалке, за то, что взгляды на него всегда были излишне долгие, за те чувства, которые он вызывал у обычного пацана из маленького города в лен области. В детстве, думается, он бы поколотил москвича, хотя в юности просто старался не пересекаться вне кортов. Только один раз судьба столкнула их лбами, давно уже это было, с десяток лет назад. Он не хотел вспоминать те дни, проведенные слишком рядом, оба были молоды и часто пьяны, а жесты Сашины спровоцированы юностью и незнанием себя, мира вокруг, мира внутри. Они тогда дали друг другу шансы, кажется, впервые. Андрей подумал, что может ошибается в человеке и не такой уж Бублик и мудак, каким все его видят, а Александр старался убедить себя в том, что не испытывает ничего кроме жажды хорошего тенниса. То был их первый общий Большой шлем, Австралия и общий отель. Все закончилось очень плохо: совместная вечеринка, одна на двоих ночь, сломанные шаблоны и громкие слова утром, едва не дошедшие до ударов. «Ничего не было. И не будет. Даже не смей думать обо мне в таком ключе, еще раз подойдешь – я тебе кадык нахуй вырву.» - оба получили свое разочарование в друг друге и практически электрический страх находится рядом. Но это было давно. Они оба выросли, разъехались в разные страны, вышли на мировой и серьезный уровень, изменились, но только сейчас смогли найти силы перестать прятаться друг от друга. Вернее, по воле случая все снова решилось за них. По факту же, за эти несколько лет, оба просто запрещали себе чувствовать боль, как и полагается любому спортсмену. Саша ведь просто был так воспитан. Он обычный мальчишка, знающий, что всех, кто не вписывается в рамки общества жизнь наказывает слишком жестоко, да и мир вокруг не единожды это подтверждал. Подтверждал и состоянием Рублева, от которого, почему то, Саше было больно где-то внутри грудной клетки. Все его терзания, надписи ручкой на пальцах стертых и кроссовках, невозможность играть из-за агрессии, которой он подвергал сам себя, все его слова о отсутствии мотивации продолжать. Бублик будто очнулся от сна, когда в одном из интервью вдруг услышал о чужом нежелании жить. Что-то тогда внутри щелкнуло, заставив за секунду осознать, насколько же короткий отрезок времени всем отведен на этой планете. Он ведь всегда этим руководствовался: нет смысла играть, нет смысла быть тут, если не брать от этого мира все. Сила внутри росла, давая одну единственную философию, что медлить нельзя, если хочется и никому не навредит – бери и делай. А кому могла навредить любовь? Оказаться на этом пляже вдвоем сейчас казалось настолько нереальным, что и причины выдумать более настоящей нельзя. Все ведь шло также, как и всегда, только Бублик в последние месяцы натворил дел, разволновав СМИ, общественность и весь рейтинг ATP в придачу. Подняться за два месяца до топ-30, обыграть Синнера, Медведева и Алькараса, быть сеянным на Уимболдоне, заявиться на еще несколько мировых турниров и разыграть свои укороченные настолько, что от матчей с ним хотелось отказаться. Вот только Андрею же и проиграл. Значило ли это что-то? Неважно, никто, кроме самого Андрея внимания этому не предал, все ведь проигрывают, да и Саша, видимо поймавший удачу за хвост, все еще не первая ракетка мира. Особенно с учетом того, что он эту первую ракетку, обошел чуть ли не как боллбоя, попутно оставляя насмешливые комментарии в социальных сетях. А затем что-то сломалось, порвал ось на словах после того матча, они все еще эхом отдавались в голове у Рублева, навязчивой мыслей не желая покидать мозг перед снов«Спасибо за теннис.» Ничего такого, что могло бы заставить содрогнуться игрока первой десятки, если только случайно не знать, что Гатчинец далеко не каждую игру, далеко не каждый матч так называет. Обычно такой похвалы удостаивался только кто-то действительно значимый, только тот, с кем за время сетов устанавливается контакт до того личный, до того чувственный, до того интимный, что земля из-под ног готова уйти. Саша считал настоящим теннисом ту магию, когда оба готовы отдать себя на один единственный поединок. Теннис между ними продолжался и сейчас. Они списались тем вечером в директе инстаграма, казалось бы, обсуждая игру, а потом обсуждая ресторан неподалеку, чуть позже, уже в самом ресторане обсуждая меню, затем обсуждая вкус вина, спонсоров, жизнь. Тот турнир закончился для Бублика слишком рано, видимо настолько, что он даже и улетел не сразу. А потом общение, как будто они старые знакомые и друзья, дурацкие фотки из залов, ссылки для заявки на тот или иной турнир, заветное предложение как-нибудь вместе потренироваться. Барселону отмел Александр, а вот Монако уже Андрей, так что выбор, со смехом и подтруниванием выпал на питерское Динамо. Обоснован он был и грядущим выставочным турниром в Северной столице, межсезонье больших турниров и паузой перед Америкой. Они пробыли на корте около шести часов, заминке отдав жалкий час, Рублев же сразу после уломал Сашу на мини-экскурсию по окрестностям, который согласился с таким скрипом, будто открывали давно закрытую дверь шкафа. Между ними и вправду ничего не было, пару случайных прикосновений, может только, задержанное дыхание при поправке стойки на бэкхенд, смешки при отведенных взглядах, как это бывает у детей на сборах, где ты впервые влюбляешься. «Ну что я тебе буду показывать? Исакий и Дворцовую? Будто ты их никогда не видел.» - причитал Бублик, натягивая излюбленную голубую толстовку. «Ты покажи мне тогда свои любимые места. Гатчину ту же, ее то я реально не видел.» - парировал Андрей, улыбаясь и нажимая кнопки вендингового аппарата. Сказано – сделано, вот они уже сидят в машине, в навигаторе планируя маршрут. Решили разбить тур на два дня, чтобы не сильно устать, так что первым делом, как решил новоиспеченный гид, надо ехать в Сестрорецк, к морю, а останутся вечером они уже у него в старой квартире, чтобы завтра нагуляться как следует. По радио играли какие-то поп-хиты двухтысячных, Рублев разглядывал пейзажи за окном, а Саша неизменно следил за дорогой. Все было каким-то непривычным, в машине пахло кожей и какими-то цитрусами, а мир вокруг ощущался таким нереальным, будто кадры из фильма. Заправка, большая вывеска с названием пригорода, знаки, они едут вместе к морю. Праковка, неожиданный холод от залива, чистый воздух вокруг, чужая кофта оказывается на нем. Андрею резко захотелось задохнуться, то ли от смены температуры, то ли от неожиданно приятного жеста, то ли от запаха почти выветрившегося парфюма, резко ударившего в нос. Все время в голове крутилась одна и та же мысль: «Мы, наверное, похожи на пару» Он повернулся на Сашу, ловя его взгляд, улыбнулся и голову положил на колено. Тревожность окутывала его с новой силой, но растворялась, будто Бублик как-то магическим образом от нее исцелял. - Что мы делаем, Саш? – тихо произнес Андрей, нервно теребя рукав худи. - Не знаю. Тебе плохо из-за этого? – впервые за все время их общения Петербуржец не был уверенным в себе гладиатором, оказываясь таким же запутанным человеком с терзаниями и волнением внутри. - Нет, не думаю, – чуть боязливо и также тихо проговаривает Рублев, заставляя себя не отворачиваться. – Просто все так быстро… Бублик замолкает только на долю секунды жмет плечами, не притрагивается. - Наоборот. Мы просто слишком долго с этим всем тянули. Это звучало так просто, так понятно. Но им нужно было пройти этот путь, чтобы признаться самим себе. Ничего же не бывает просто так. Время близилось к вечеру боязливо, будто не решаясь нарушить их момент, ветер продолжал пускать барашков по воде, чайки кричали вокруг, а два молодых теннисиста просто наблюдали за их собственным миром в ту секунду. Немой диалог продолжался и в момент, когда они шли к машине, и в момент, когда ехали по бесконечным шоссе, и в момент, когда парковались в маленьком дворике. Все вокруг было будто в дремоте, как и положено маленьким городам, на тротуаре в лучиках заката нежился кот, где-то был слышны крики ребят с детских площадок и футбольного поля, где-то дворник чистил метлой улицы, где-то соседка ругалась с мужем. Андрей украдкой глядел на Бублика, пока тот доставал сумки из багажника, сам поражаясь, насколько Саша вписывался в атмосферу вокруг, совсем иначе, чем на кортах. Очки, сползающие на нос, волосы чуть растрепанные, поиск ключей по карманам, он в ту секунду совсем не производил впечатление миллионера, делящего часть жизни в собственной квартире где-то посреди Монте-Карло. Рублеву от чего-то тут нравилось до одури, так спокойно по-домашнему, так очаровательно хорошо. Под тихую ругань Александр вводил код от домофона, не меняющийся здесь годами, а Андрей просто неустанно разглядывал каждую деталь, желая запомнить навсегда, впечатать в память, так чтобы не вырвать, чтобы не смыть. Он и не помнил, когда был так беспричинно счастлив. Подняться в квартиру, кинуть сумки, заварить чай, придумать что заказать в доставке, с ногами сидеть на стуле, пока Саша мучается с тем, чтобы найти сахар, это была какая-то волшебная рутина, настолько подходящая им, что мурашки пошли с шеи до лопаток. Все продолжало быть почти неловким, тихие шутки, быстрые Бубликовские заметки (вот об эту вот полку он каждый раз в детстве головой ударялся!) о обстановке вокруг. Быстрый ужин какими-то не самыми полезными, но вкусными полуфабрикатами, обещание завтра приготовить нормальный завтрак и самая неожиданная дилемма на земле. - Я на диване спать буду? – робко спрашивает Рублев, поборов в себе новый приступ волнения, коих на последние сутки было рекордное количество и макая печенье в чай - Зачем? – буднично возвращает вопрос Саша, не отрываясь от ленты в телефоне, откинувшись на спинку стула, будто бы каждый вечер их жизни проходил так. Бублик, видимо, быстро принял условия игры и отрицать правила не собирался. На такое Андрей ответить не смог, в голову ничего не пришло, да и не хотелось тут спорить, будем честны. Так что спустя полчаса, быстрый душ и недолгие переглядки с собой в зеркале, в попытках придумать себе оправдание, пусть и закончилось это проигрышем самому себе, он вернулся в комнату, что звалась у Саши спальней. Двуспальная кровать, старый советский шкаф, с облупленным лаком, свет от фонаря из окна, телевизор на стойке и еще детский рабочий стол. Не было теннисных плакатов, да и вообще ничего, что могло намекнуть на то, кем вырос обладатель пространства. Компьютер, видавший виды, наклейки с машинками по стеллажу, даже обнаружился на сданный в библиотеку учебник. Будто все замерло в конкретном отрезке времени, когда никто еще не знал о теннисисте, да и не предполагали, что кто-то узнает. Сам Бублик уже растянулся в постели, тихо и мерно дыша, явно уже дремавший от усталости. Андрей, чуть утонувший в футболке и домашних шортах, лег в кровать, долго пытаясь сообразить, как бы это сделать поудобнее. Укрылся тяжелым одеялом, повернувшись к Саше и чувствуя взрыв внутри. В животе было горячо, а голова чуть кружилась от простого осознания того, как близко они друг к другу. Это ведь даже не вынужденная мера, это конкретный выбор, который они оба совершили. Рублев старался не дышать, а просто вслушивался в звуки улицы, проезжающих мимо машин. Вдруг почувствовал чужое движение, совсем медленное, как будто пытающееся не спугнуть. В груди все пробрало, а чужие рука теперь покоилась на его талии, будто разрешая, будто говоря: «Да, нам так можно». Он старался не шелохнуться, только чуть ближе пододвинулся, пока в ответ не ощутил тот же жест. Москвич закрыл глаза, немного вздрагивая, а затем ощутил, как их дыхание сталкивается, как сердце замирает на долю секунды. Мир вокруг остановился, озаряясь вспышкой, на секунду переставая существовать. Бублик ближе, немного резковато к себе притягивает, чуть привстает, чтобы вторую руку в волосы рыжие запустить, а затем к губам наклоняется, ощущая то, как ускоряется пульс. Целует медленно, Андрей ощущается хрупким, фарфоровым практически, но мгновение спустя отвечает, сам руки на спину Александру укладывает, губы горячие, дыхание сбивается, вжимается практически в Сашу, пока тот языком мажет по нижней, пальцы в прядках перебирает, отстраняется меньше чем на секунду, лбом прикасается, руку с талии дальше заводит, чтобы сильнее держать и снова к губам возвращается. Все длится меньше нескольких секунд, хотя кажется, что пролетает целая жизнь. Бублик ложится сверху, напоследок к виску прикасается, обнимает, чуть удобнее устраиваясь. Рублев пытается отдышаться, ощущая, как крохотная слеза пробегает, от эмоций, от чувств. Темнота комнаты дарит им покой, пока он не разожмет руки, пока сердце не перестанет биться сто двадцать ударов в минуту. - Все, теперь спать, - хрипло проговаривает Саша, на самом деле испытывающий то же самое. Андрей с секунду молчит - а ты мне ебало с утра не набьешь? – шутливо и тихо спрашивает он, вдыхая чужой запах. - я подумаю. – уверяет Гатчинец, улыбнувшись. Спокойствие окутывает их, разрешая быть теми, кто они есть. Они терпели достаточно, чтобы наконец уснуть без навязчивых мыслей, без кошмаров и без постоянного воп роса в голове. Только они есть друг у друга , тепло и никаких обязательств кроме исполнения своей единственной роли. Быть собой.