Не повезло

      Лёня смотрел и дивился. Абсолютно каждый раз его мозг взрывался и собирался обратно по кусочкам. Потому что он слишком уж часто наблюдал всю эту Сомовскую упертость и думал, за что Денису достался сам Денис. Это был действительно важный вопрос, на который ответа бы Кундряков никогда не получил. Он уверен, что окружающим с Сомовым повезло невероятно, настолько, что большинство этого даже не заслуживали. Точно не себялюбиво гиперфикснутый на Паше Михайлов, точно не их замороженный начальник Маркин, точно не бывшие напарники. Потому что Денис был отличным другом, работником и коллегой. А также ответственным семьянином, но к Насте никаких претензий Лёня не имел. Но из всех остальных Кундряков был убежден, – убежден искренне и глубоко – что только он заслуживал Дениса. Впрочем, сам напарник не особо противился этому. Сомов не имел привычки отдаляться от Лёни. Даже больше: Кундряков не был уверен, есть ли то, что ему не дозволено делать. Присесть напарнику на уши с внеочередным монологом из разряда «не понимаю, как так можно, вот я думаю вот так надо»? Всегда пожалуйста! Сесть за руль машины напарника, даже если тот пошел пешком? Да Денис о машине и не вспомнит, топая от центрального района до дома (а он, между прочим, на Ваське). И многое, многое другое. Так что да. Лёня был уверен, что заслуживал его. Вот только сам Сомов себя не заслуживал.       К этому умозаключению Кундряков пришел не сразу. Постепенно. Однако когда подобная мысль посетила его голову впервые, он слегка...«опешил» было бы крайне слабым словом. Ахренел – более точным. Вот обычно как происходит, когда к человеку примеряешься? Смотришь-смотришь, говоришь-говоришь и – бац! Вот он, минус, который оцениваешь как «вот тут мы не обращаемся к нему, ага, понятно». С Денисом как-то странно получилось. Лёне он, в целом, понравился сразу. Адаптивный, наблюдательный, стабильный. Сказка, а не напарник! Общий язык они точно найдут! Кто же ж знал, что адаптивность, наблюдательность и стабильность для человека, явно не обделённого жёсткостью характера, могут играть до беспредела злую шутку?       Жёсткостью, кстати, всегда умеренной, что Кундрякову нравилось неимоверно. Его прям распирало от удовольствия от того, насколько выверенно Денис умел и в морду дать, и словами решить. Хотя иногда рациональность отчасти (но всё же лишь отчасти!) отходила на второй план. И не сказать, что это тоже не было для Лёни чем-то великолепным...       Их дёрнули на вызов ночью. Впрочем, не в первой. Тревогу всегда надо ждать, надеяться и верить, как говорил Паша. Но сегодня так не вовремя! Хотя когда вызовы были вовремя?.. Не суть важно. Напарники по очереди пожали руку Паше. С сомнением Кундряков заметил: — Паш, а он точно там? — Не знаю, времени проверять информацию не было. — Ну, смотри, если ты нас просто так из дома вытащил... — разочарование, ужаснейшее и раздражённое, было настолько нескрываемо в голосе Лёни, что встреченный взгляд Паши выражал нечто между: «что» и «ладно». Сомов тоже повернулся на напарника. И, может быть, дело было не в тоне голоса, а в фразе, но никто и ничего Кундрякову не сказал, так что он не видел в этом проблемы. Лёня правда очень надеялся, что приехали они не зря! Потому что прерванный вечер (особенно бессмысленно прерванный) с Денисом в квартире Лёни – это почти уголовное правонарушение! И за это потребуется компенсация. — ...с тебя кабак. — Договорились. Так...фейс-контроль вы не пройдете, так что давайте, вы с черного хода, а я с главного пойду, — и, не забыв зачем-то – Лёня так и не понял, зачем – дотронуться ладонью до спины Дениса перед уходом, Паша благополучно почти бегом ретировался. Они проводили Семёнова взглядом. Переглянулись. Вопросов в глазах Кундрякова было...ну, как всегда: вагон, ещё вагон и тележка сзади. Особенно выделялись «чё это мы фейс-контроль не пройдем?» и «с каких пор Паша такой тактильный?». И, конечно же, каждый из них Сомов прочитал четко и ясно, ответив многозначительным: — Нда. — Чё? — Ну, пошли. Очень содержательный диалог. Из него, конечно, кое-что было понятно. Но Лёня обязательно уточнит позже детали. Паша где-то задержался – видимо, с охраной он разобрался, раскидав по залу, а вот с директором клуба решил поговорить да и застрял. В общем, фейс-контроль, походу, всё-таки не прошел. Тем временем напарники оказались на кухне. Денис отодвинул работницу рукой, идя впереди. Оба держали пистолет наготове. Сомов показал Лёне проверить за холодильниками. Тот двинулся в указанную сторону, оглядывая каждого из поваров и официантов. Никого, кто был бы похож на Абая, не наблюдалось совершенно. Вот вообще никак и нигде. Пока он безуспешно вглядывался в лица, за спиной внезапно раздался грохот, звон и вообще все возможные при столкновении с чем-то в этом состоящем из железа и посуды места звуки. Ещё и отчётливо были слышны голоса. Голос Дениса так точно. Где-то в два шага Лёня оказался рядом с ним. Что уж из всего многообразия посуды свалили на Сомова, он так, наверное, и сам не понял. Но грохнулся знатно. — Жив?! — громко спросил Лёня напарника походу собравшего все острые углы и твердые поверхности кухни. Тронул пару раз на пробу – жив напарник, жив. Видимых травм нет. Значит, надо догонять преступника. Уже в какой-то подсобке понял: бежать Абаю некуда. Значит, где-то здесь...и тут же из-за каких-то шкафов выскочил этот самый Абай. Не успел Кундряков среагировать, как резкая боль пронзила запястье: полоснул ножом прямо по ведущей руке, с пистолетом! Откуда эта сволочь нож-то успела достать?! Хотя, они ж с кухни бежали... глупый вопрос. Но Лёня был ужасно возмущен в любом случае. Он схватился за запястье. Сквозь пальцы, хлестала кровь. По вене, видимо, попало. Боль была относительно терпимая, но ситуацию усугубляла невозможность воспользоваться пистолетом (только если одной рукой, на это не обученной). Не успел Лёня сообразить, что можно сделать, как уже рядом оказался Денис. Теперь оставалось спокойно выдохнуть и откинуться на ближайшую вертикальную поверхность спиной, с некоторым удовольствием наблюдая всю эту гамму эмоций на лице напарника. Сомов хотел уж было выбить нож у Абая и просто заковать в наручники, но взгляд сначала упал на Кундрякова, опершегося спиной на какой-то шкаф. И на не перестающую литься кровь. В этот момент в голове словно включился белый шум. Денису стоило невероятнейших усилий направить пистолет не в голову Абая. И пусть будет благодарен: если Сомов попал в ногу, то значит, целился в ногу. Лёня, отчего-то невероятно довольный, криво усмехнулся. Больно, да. Действительно больно. Но как же приятно видеть происходящее. То, как у Дениса раздражённо ходят желваки. То, как Денис приказным тоном говорит преступнику «руку давай» и затягивает наручники до упора. То, как бросает взгляд и понимает, что всё, на самом деле, безобидно. Но Лёня всё равно ранен. И это его уже не пугает, но точно напрягает. Паша оказался за их спинами как-то уж слишком не вовремя. — Молодцы, — кивнул он, убирая пистолет в кобуру и оглядывая подсобку. — надо бы ему ногу перевязать. А то он до приезда скорой помощи окочурится. Взгляд Дениса, повернутый на Семёнова, сочетал в себе всё, что могло бы прожечь насквозь кого угодно. На Пашу это, конечно, не распространялось. Его вообще мало что брало. Взгляды так точно нет. Голова Сомова крутанулась к напарнику. — Давай лучше Лёню перевяжем. — За Лёню нам ничего не будет. А вот если этот горный орёл кровью истечет, нам все нервы измотают, — с явной шуткой проворчал Паша. В настроении он был плохом, так что и шутил мрачно. Семёнов передал какое-то полотенце в руки Сомову, который и тут же повернулся к Кундрякову. Денис старательно и молча перевязывал запястье, так что Лёня взял ответственность отшутиться на себя. — Спасибо, ребят, вы настоящие друзья. Но Паша, видимо, был в совсем плохом расположении духа, поэтому нашел новую причину недовольства. Ох уж эти начальники. Общение с Андреем Паше на пользу не шло. — Денис, а чего ты в ногу стрелял? Надо было в голову, ты ж умеешь. А вот это было зря. Буквально на днях Денис завалил Паленко на глазах у его матери. Тот угрожал ей разбитой бутылкой перерезать горло. Вообще ничего святого! Ну, Денис и выстрелил бывшему оперу в голову. Уж не знал Лёня, что там за личное (а оно было и он обязательно выяснит, но не сейчас. И не через день. И не через неделю. А тогда, когда говорить об этом станет не так триггерно для Дениса) было, но Сомов явно чувствовал себя погано после этого. Не потому, что убил. А потому, что было там что-то не чисто в этом деле.Так что Паша вообще зря завел эту тему. Да и стрелять в голову – прерогатива Семёнова! — Да пошел ты, — легко бросил Денис, обернувшись. Он замер всего на пару мгновений, глядя на непосредственного. Но этого хватило, чтоб Лёня понял, что Сомов правда был задет. Наверное, Паша сделал это даже ненамеренно. Зла он подчинённым никогда не желал, они ж друзья. Но язык сегодня за зубами совершенно не держал. Денис, однако, быстро об этом забыл, вновь переключившись на раненого Кундрякова. И пускай оба знали, что в ранении нет ничего серьезного, а к врачу Лёня обязательно сходит, Сомов все равно выглядел взволнованным. И не сказать, что Кундрякову это не нравилось. Наоборот. Очень даже. «Возможно, я слегка моральный садист. Хотя надеюсь, что это не так» — иронично подумал Лёня и, для пущего эффекта отвлечения от фразы про выстрел в голову, слегка простонал от боли. На фоне криков и нерусских матов Абая это было совершено тихо и неслышно, но Сомова словно током прошибло. Причем без малого 220 вольт, Лёня был уверен. И без стеснения доволен результатом. А уж как душу грел подстреленный преступник!..       Но, возвращаясь к злым шуткам и локальному невезению, Лёня никак не мог понять, как же так происходит, почему же Денис, при всей своей ответственности, такой совершенно равнодушный к самому себе! Кундрякова это прямо-таки вымораживало. Неужели было так сложно огрызнуться на Михайлова лишний раз, на начальство, неужели попросить помощи для самого себя представляется невозможным?.. Видимо, сложно. Видимо, невозможно. Для Дениса. Когда на Кундрякова находили такие мысли, сразу же невольно вспоминался случай с Гальпериным. Он только и успевал, что повторять напарнику: «не хочу прослыть паникёром, но...», «у тебя всё в порядке, Денис?». И каждый раз получал ответ: «всё нормально. Правда на моей стороне». Хотелось крикнуть в лицо этому невозможному человеку: «какая, мать твою, правда?! Она здесь вообще ни причем!». Но разве ж это изменило бы ситуацию? Нет. Совершенно нет. В такие моменты Лёня думал, что, соберись Сомов умереть, он бы не сказал никому об этом ни слова. Продолжал бы работать как обычно. Только постарался бы не оставлять незакрытых дел. Надо всё закончить. Это же работа. Застраховал бы всё, что только можно, ещё и сверху завещание для верности написал для семьи, несмотря на то, что они и так наследники первой очереди. На всякий случай. Чтобы точно всё у них было, всякое ж в жизни бывает. Наверное, ещё и приличные средства припас где-нибудь на счету в банке для них. Он-то хрен с тем, что умер. Как жену и детей без денег оставить? Так нельзя. Подгадал бы так, чтоб умереть при исполнении. От этого же должна быть хоть какая-то польза, выплаты, все дела. Да и тем более, это же работа! И никто бы не понял, что там уже почему-то Сомов решил попрощаться с жизнью. Зачем? Это же его проблемы. Потому что Денис ответственный. Денис бы не создал этим всем проблем другим. Лёня ненавидел эти мысли и то, насколько они правдиво звучали. Страшно. Страшно осознавать, что дорогому человеку на себя в общем-то почти плевать. Сомову было не плевать лишь в трёх случаях: когда дело касалось работы; когда дело касалось тех, кого он выбрал и когда ему что-то указывал человек, на которого всё равно ещё больше, чем на себя. Кундряков не знает, было ли подобное в действительности, но совершенно уверен, что Денис готов был бы послать по известному маршруту даже – прости-господи – Арсеньева. Потому что Сомов его не выбирал, а субординация его волновала ровно до момента совсем раздражающих ситуаций. Лёня, к слову, совершенно не знал, по какому принципу выбирал Денис. Он всегда что-то долго и тщательно взвешивал, прежде чем принять решение. Молчаливое решение, о котором никого не уведомлял. Да и уведомлять не будет. Об этом решении можно узнать уже постфактум, когда Денис определенным образом поступает или общается не так, как раньше с этим же человеком. Но не более того. А вот принцип этого самого «выбирания» Кундрякову очень хотелось знать. Как так вышло, что он выбрал Михайлова? Это не вкус на людей такой, точно нет. Потому что Лёня думает, что его, так-то, тоже выбрал напарник. Не мог не выбрать, учитывая всё. И вот как могли быть одновременно в одной касте для Сомова Кундряков и Михайлов? Лёню это почти что оскорбляло! Но Денис решил. И в своих решениях он упрям до безобразия. Так что Лёня посчитал, что это то, с чем можно смириться. Хотя с немым терпением закидонов Андрея приходилось смиряться скрежетанием зубов и мысленным счётом до шести и обратно. Чтоб не унесло куда подальше, как иногда бывает. Только изредка Лёня позволял себе слегка неуместные и абсурдные комментарии в сторону начальника. Просто чтобы слегка подействовать на нервы, но при этом не заставить находящегося рядом Дениса странно покоситься в сторону Михайлова, а потом с неудовольствием думать о произошедшем. Поэтому немного, пускай и по-глупому, раздражать Андрея – это отдельный вид психотерапии Лёни.       Разбирали они одного откинувшегося неделю назад с зоны придурка. Тот взял и замочил черт знает за что мужиков в клубе. Или в ресторане...в упор Кундряков не помнил. Он вообще другими размышлениями в последнее время был занят. В общем и целом, когда Паша давал краткую сводку по разыскиваемому, у Лёни возник в голове логичный вопрос. — Достаточно, Паш, по ориентировкам всё понятно, — отмахнулся Андрей. — Да, но непонятно только, что он на этих мужиков-то набросился? Совсем, что ли, у него крыша поехала? — Ну, этот ещё неделю продержался, — Михайлов изучал ориентировку с самым внимательным в мире выражением. — на моей памяти в начале службы был похожий отморозок. Так он первое убийство совершил через несколько часов после того, как вышел. — Обратно было невтерпёж, что ли? — подал голос Денис впервые за всё время, что они сидели в кабинете. Лёня тут же поднял на него взгляд. — Да нет, на допросе сказал, что собирался начать новую жизнь, с чистого листа. Пришел домой, а там жена с любовником. — Нда, — Сомов шмыгнул, – хронический питерский насморк преследует всегда и всех – пожал плечами и замолк. Что там было дальше – ясно, как белый день. — И что? Обоих? — Кундряков приподнял бровь. — Пятерых: сначала их, потом соседа, участкового, ещё двоих парней из ПМГ. — Так, эээ... — в голову пришла замечательная идея: уличить Андрея Юрьевича многоуважаемого в плохих математических способностях. — получается, шестерых. Если бы Денис имел в своих привычках пинать Лёню в моменты, когда он говорит то, что думает, то...может, они избегали бы иногда гробового молчания. Может быть. Кундряков с недоумением смотрит на напарника и непосредственное начальство. А напарник и непосредственное начальство, едва сдерживая смех и фейспалмы, поворачиваются друг на друга. Излишне медленно, но излишне синхронно, пока Михайлов делает настолько сложное лицо, насколько умеет... И да. Упертость. Всем повезло с Денисом. Кроме самого Дениса. Поэтому Кундряков с излишней осторожностью подошёл к его столу после звонка с вызовом на допрос в качестве свидетеля, спрашивая: — Денис? — пауза. Голову от документов никто не поднял. Ну, конечно же! — А у тебя всё в порядке? — спросил негромко, настороженно. Взгляда Лёня от напарника не отводил. Вот сидит вроде, как ни в чем не бывало...не знает? Ничего не случилось? Сомов всё же соизволил посмотреть глаза в глаза. Лёня знал, что нет, не всё. Начиная той «лёгкой» прогулкой с нехилым километражом для человека после рабочего дня, которая была после убийства этого наркота Паленко, и заканчивая очередным вызовом в комитет по этому делу. Но кто б ему признался в этом. В принципе кому-либо. Точно не Сомов. У него если и было сейчас что-то в голове по поводу этой ситуации, то только мысль о том, что «дальше хода нет, только глубже», в самые нелицеприятные глубины. Говоря человеческим языком: дело – дрянь, а значит, можно лишь спускаться ещё бо́льшую задницу. Чтоб наверняка! — Ну, да. А что? — действительно не в курсе, что ли? — Ну, щас из комитета звонили. Снова по твоему делу вызывают. — По какому моему делу? — он несколько нервно крутанул ручку между пальцев. Теперь стало понятно: не знал, но догадывался. Либо ждал подобного. — Эээ, — тяжёлый вздох. Что ж случилось-то? — когда ты в бывшего опера из наркоотдела стрелял. В Паленко. — Подожди, но там всё нормально, — Сомов бегал глазами. Думал, пытался понять, анализировал...как, в общем, и всегда. Но он переживал. Очевидно переживал. Не всё чисто? Нет, точно личное! Что ж комитету-то надо... — проверка ещё не закончена, но у следака ко мне вопросов не было. Да и мать этого опера показания в мою пользу дала, — опустил взгляд. Опять поднял. Кундряков наблюдал за эмоциями Дениса, как за интереснейшей головоломкой в жизни. Нет, всё-таки точно не знает. И Лёня ничего не знает. И что им с этим незнанием делать? — то, что я ей жизнь спас. — Ну, смотри. Моё дело предупредить. Может, всё было действительно нормально. Может, действительно рано паниковать. Оставалось лишь надеяться.

***

Нет. Пора. В самый раз разводить панику. Потому что когда Бойко спрашивает: — Значит, Вы не можете подтвердить, что Паленко угрожал своей матери убийством? Лёня отвечает: — Не могу. Да, нехотя. Да, с осознанием того, как его собственные показания, правдивые в своей сущности, подставляют Дениса. А вокруг самого Дениса начинает схлопываться какое-то кольцо кромешного ужаса, ещё только начинающего маячить на фоне. И понимает, предчувствует, что всё закончится плохо. Смотрит на бесстрастного следака: бесполезно с ним что-то решать. Раньше другой вел дело Сомова. Девушка какая-то. Её на днях уволили. Это звоночек явно не в оптимистичное русло. Нужно было изначально сказать, что видел! Видел всё! Но честный же. И подтверждал показания честно. Твою ж мать! Стоило покинуть кабинет, как пальцы сами нашарили в телефоне контакт. — Слушай, Денис, не хочу прослыть паникером, но мне кажется, у тебя действительно проблемы. Расскажу, когда приеду. Всё, давай. Лёня волновался. С того момента, как его вызвали на повторный допрос, – очень волновался. А вот Денис упёрся. И это было проблемой. Кундряков уже весь язык оббил себе, говоря напарнику, что Бойко с него не слезет. Сомов лишь отмахивался: «разберусь». Хотелось психануть: «зачем усугублять ситуацию, игнорируя проблему?!». Но приходилось себя сдерживать. Иначе Денис точно не послушает.

***

Ситуация всё-таки усугубилась. Денису срочно нужен был адвокат. Хороший адвокат. А где хорошего адвоката взять-то? А ещё ему нужно было забрать вещи со своего рабочего места. Дениса отстранили – вся работа на Лёне и Паше. Кундряков из кабинета вылезает только на задержания, дома появляется лишь сна ради и то, раза два в неделю. Почти живёт на работе. Но Сомов здесь явно не виноват и то, как Лёня может позволить себе сорваться на преступника или на кого-то из начальства, не должно затронуть его. Так что Кундряков долго подбирает слова, ведь Денису и без того худо. Пускай он сам никогда в этом не признается. На Сомова открыли уголовное дело. А Лёня даже показаниями своими помочь не мог. Потому что сказал честно, что не видел. Не подумал! Ляпнул правду! Да что ж теперь-то...уже ничего не сделать с показаниями. И весь этот пустой, совершенно отрешенный вид Дениса корёжил Лёню изнутри. — Чего там? — спросил вдруг Сомов, когда Кундряков положил трубку – звонил Паша. — Новое задание от Паши. — Не скажешь? — Да чего тебе голову забивать. У тебя своих проблем хватает. Лёня не сказал бы. Ни за что. Не время, не ситуация. Какая там работа Денису сейчас? — Да не хочу я о проблемах, уже тошно от них. Лучше уж о работе, не так...одиноко, что ли. Кундряков аж дернулся. Ему самому сейчас тошно станет. И помочь никак – никак! – не может. Только если... Лёня сел на стул, который вообще предназначался для опроса потерпевших. Давно уж надо было отставить стул этот от стола Дениса, его же нет в кабинете уже как неделю, смысла в этом нет. Но Кундряков не убирал – это его излюбленное место. Вот так вот, сидеть напротив Сомова за столом Сомова. И начал Лёня пользоваться правилом: «первое, что пришло на ум». Ходил вокруг да около, но главное не спрашивал – пытался подгадать ситуацию. Говорил нечто связное, но бессмысленное – про одиночество, про работу допоздна...про котлеты, внезапно. Захотелось есть. Вот ж черт. Денис улыбнулся. Искренне. Почти рассмеялся. Цель была достигнута. — А на щеке у тебя чё? — заметив внезапно след с уже запекшейся кровью у Лёни на щеке, спросил напарник. — М? — Кундряков уже совсем забыл о том, что его приложили слегка лезвием ножа сегодня утром. Да и настолько вжился в собственный рассказ, что отвернулся с философским видом глядя в окно. Так что, возвращаясь из режима монолога с историей «о которой невозможно молчать», несколько недоуменно посмотрел на Сомова. — А, это? Аллергия. На грабителей, — отшутился, как только понял, о чем речь. Вдруг краем глаза заметил, что какая-то очередная вещь легла в коробку. Что это было – Лёня не понял. Не смотрел просто. А Денис собирался открыть уж было рот, чтоб что-то сказать и возможно даже спросить, что за грабитель, но Кундряков тут же среагировал и перебил, придвигаясь ближе. — Денис, — голос понизился, звучал почти вкрадчиво. — скажи лучше, что у тебя с адвокатами? — Ну, все нормальные отказываются, — так, уже что-то. Не «всё хорошо», а реально что-то. — говорят, что бесперспективно. Лёня разочарованно цокает языком. Больше даже как-то непроизвольно, нежели действительно осознанно. — Тут позавчера новый график дежурства адвокатов пришел, — ладно, выползал он из кабинета не только на задержания. И от работы отвлекался. Чуть-чуть. Раз двадцать...тридцать... пятьдесят или сколько-то там – он не считал – в день проверял реестр адвокатов. Будто там каждый час по кучи новых появлялось (чего, конечно же, не происходило). Потому что да, конечно же все отказывались. С Гальпериным и его связями дело не хотели иметь, только репутацию себе портить. Лёню по поводу Мрака – вот уж точно, Мрак! – Борисыча просветил Михайлов после вопроса эдак десятого. И вот ничего из этой характеристики не радовало. — я глянул...смотрю, там Завьялова. И тогда и щёлкнуло: Маша! С ней же у Дениса хорошие взаимоотношения! Да и цепкая, наглая она всегда была, наверное, адвокатом хорошим будет. А будет ли?.. но это шанс. Вряд ли Завьялова испугается Гальперина. Наоборот, от «противного» может начать делать. Также, опять же, своя она. Увидев её фамилию в перечне, Лёня преждевременно обрадовался. И работалось даже как-то легче. Дышалось свободнее. Ждал, пока Дениса увидит. Рассказать о таком везении! — Машка что ли? — Сомов удивлённо приподнял брови. — Нашла себя на гражданке. Молодец, — нашла, да. На мгновение, совсем быстрое, Лёня вдруг подумал о том, чтобы сказать Денису, что и он себя в плохом исходе ситуации, в увольнении или – не дай бог – в условном сроке, на гражданке найдет. А потом замер и выжидающе посмотрел на напарника. Словно вообще ничего сказать не хотел. Эта мысль была тут же получила статус: «никогда, даже в помутнении, не произносить». Где Денис, а где гражданка? — может быть, — наконец-то собрав мысли обратно в кучу, Лёня продолжил, слегка поерзав за стуле (не у пустого стола. Сейчас не у пустого, мозолившего глаза всё время. И от этого показалось, что всё на своих местах), пересел зачем-то также, с трудом нашел куда деть руки и сложил перед собой в замо́к. Было неуютно. Осознание того, что нет, ничего не на своем месте, било по голове. Не больно, но отчётливо. — она за тебя возьмётся? Денис отвёл взгляд. Кундряков видел, как тот думал. Решал. — Ну, я не знаю. Уголовный процесс она, конечно, хорошо знает, но...ведь адвокатить – не дела расследовать. Опыта-то у неё нет. «А если это последний шанс на адвоката не по назначению, а на заинтересованного в позитивном исходе дела? А если...че, выбора много что ли? Но она и вправду только начала карьеру. Эмоциональна, иногда вспыльчива...в судейских делах опыта не имеет. А если всё пойдет не так? А если ещё хуже?» — сомнения Сомова вполне понятны. И у Лёни в голове начинает жужжать рой «а если» так громко и противно, что хочется зажмуриться и тряхнуть головой. Он смотрел, кривя брови, глядя так, будто пытался залезть в мысли Дениса, надеясь найти там хоть какую-то уверенность на хороший исход. Знал, прекрасно знал, что напарник видел творящееся в голове. Но молчал Сомов, как партизан. Словно всё уже решено! Хотя его просто от службы отстранили! Уголок губ дёрнулся вверх. Невесело, почти горько. Немного истерично. Лёня отвёл взгляд. Думал. Тоже думал. В словах абсолютно всё испытываемое было не выразить. Посмотрел вновь. — А у тебя чё, выбор, что ли, есть? Выбора не было. Конечно же, не было. В кабинете повисло молчание. На самом деле, надо бы вернуться к ограблениям, трупам и разыскиваемым. Но Лёня всё сидел на стуле для «терпил», давно приватизированном и подтащенным к столу Дениса. Сидел, провожал взглядом скудные пожитки в коробку и почему-то ощущал, словно с каждой вещью из кабинета всё больше и больше пропадает жизнь. Какая-то неотъемлемая часть самого Лёни. — Ладно, — прикрыв коробку, вдруг произнёс Сомов. — я позвоню Маше, поговорю... — Давай лучше мы? — Кундряков оживляется быстро, радостно, совершенно забывает о делах, лежащих на столе за его спиной. Кто это «мы» не уточняет, но Денис и не спрашивает: вариантов не много, наверняка ОУР из теперь двух человек и Андрей. А кто ж ещё? — Всё равно я сегодня Машу увижу. Мы с Олей и Андреем на суд по одному из дел пойдем, а там Маша – адвокат. Заодно я посмотрю на неё в деле. Сомов внимательно смотрел. Смотрел, смотрел...и всё же кивнул. — Хорошо. Ну, давай тогда? — он протянул руку. — Не прощаемся. Скоро увидимся, я думаю. Где-нибудь да пересечёмся, — улыбнулся Лёня. Но ладонь сжал крепче обычного. Держал дольше нужного. Что-то внутри ёкнуло. Конечно, увидятся. Лёня забежит как-нибудь спросить что-нибудь по одному из дел, которое до отстранения вел Денис. Может, даже обнаглеет и машину попросит. Каждый вечер будет приезжать и ставить её обратно, ключи отдавать... зачем? А отвыкать не хочется от того, что Сомов всегда рядом. Вот и всё. А без повода прийти...странно как-то. Так что...

***

— Подожди, а если не расколется? Лёня уже минут десять пытался полноценно влиться в суть дела, по которому, как бы, сегодня суд. Бегать и ловить ещё раз этого «Скачка» в планы Кундрякова не входило, работы и без того выше крыши. Оля с пониманием относилась к этому беспощадному терроризированию, самой было от всего, что вела, не продохнуть, так что отвечала вполне спокойно...пока не послышались приближающиеся шаги. Кундряков повернул голову и наткнулся на лицо просто-таки светящееся заместо Питерского солнца, судя по улыбке от уха до уха. — Оооо, какие люди! — а вот и шанс! А вот можно и поговорить, и даже расценки узнать. То, что Маша не будет защищать бесплатно, было ясно, как белый день. — Привет, Лёнь. Привет, Оль. — Привет-привет... — он осекся. Говоря откровенно, ему не нравилось, какими взглядами девушки смерили друг друга. — Маша, какими судьбами? — вот если они разожгут посреди коридора с непосредственным участием Лёни какой-нибудь конфликт, то писать можно «пропало» и сверху завещание собственным нервам. Зная Завьялову, ей может и взбрести что-то эдакое в голову и всё, никаких адвокатов. — По старой памяти решила заглянуть? — Нет, по новой работе, — Маша понизила голос до ровно-убедительного. Зачем-то глянула на Лёню при словах о новой работе. «Ну, да. Конечно, она в курсе ситуации. Конечно, она наверняка знает и о том, что Денису нужен адвокат...» ...и конечно же она знала, что шутки про «парочку» о напарниках давно были не совсем шутками. Скорее напоминанием о неформальной близости непонятно-какого-статуса (с которым они когда-нибудь разберутся. Когда-нибудь, когда всё закончится). Ничего поразительного в том, что первый в рядах искать адвоката Денису будет Лёня, не было. Это скорее предсказуемо. — Надо же, как и не уходила от нас. На чаёк-то заглянешь? — никогда б Кундряков не подумал, что в голосе Оли может быть столько яда. Уже хотелось даже как-то ретироваться от этого будущего места взрыва. Но стоило Маше глянуть между ним и Теплухиной, как её отвлекло что-то – точнее, кто-то – от этого бессмысленного диалога, выявлявшего для любого человека откровенно херовые взаимоотношения бывших подруг. — Как-нибудь в другой раз, — протараторила Завьялова и, распихнув их, побежала, стуча каблуками. — Андрей!.. Лёня и Оля синхронно повернулись, проследив за ней взглядом. — Нет, ну, ты видел? — Угу, — многозначительно угукнул Кундряков. «Значит, Маша у нас Михайлова очень рада видеть. Ужас какой, ещё одна жертва его загадочного очарования». Впрочем, жертва тут не только Маша. Андрей тоже. Жертва, которая пойдет под расстрел к Завьяловой и попросит её стать для Дениса адвокатом. — О, кстати, — проводив голубков взглядом, Лёня повернулся к следачке. — нужно Сомову с адвокатом помочь. Ну, вот, отделом скидываемся...

***

Через пару часов сомнения, никак не отпускавшие, по поводу адвоката для Дениса совершенно развеялись. Они выходили с Олей из здания районного суда. Теплухина с совершенно потерянным энтузиазмом шла за спиной Лёни, всё время шарившим рукой во внутреннем кармане куртки. Уж очень содержимое грело и раскаляло надежду. Особенно после увиденного. Выйдя на улицу, Оля глубоко вздохнула: — Да, не ожидала я такого от Завьяловой... А Кундряков, первоначально с разочарованием прикидывавший, через сколько «Скачка» вновь придется ловить, ведь никаких «минимум пяти лет» ему не дали (а очень хотелось бы!), слушателем оказался хреновым. Отвечал хотя бы впопад и на том «спасибо». — Ну а что? На то она и адвокат. Убедилась, что нет достаточных доказательств к причастности «Скачка» к вменяемому преступлению... Андрей тоже выскочил на холодный воздух. Говорил что-то, про прокуратуру вроде. Карман опять Лёню отвлёк от того, чтоб полностью втянуться в разговор. Рука туда сама полезла. В сотый раз за последние пару часов. Краешек конверта привычно покрутился между пальцев. Взгляд внутрь – выглядела бумага уже...мало прилично. Кундряков словно обжёгся, убирая тут же руку и от греха подальше запихивая в карман брюк. Очнулся он от созерцания чего-то вдалеке (выезда со двора, что ли...на что Лёня вообще пялился? И думал о чем? Вот хоть убиться – а не вспомнит) только когда за спиной хлопнула дверь: Завьялова вышла из суда. Обернулся, оглядел. Оценил ещё раз, для верности. «Хороший она всё-таки адвокат. Поможет. Точно поможет» Хотел предложить, уж было открыл рот, но...ничего. Промолчал. Маша выжидающе смотрела-смотрела. Не дождалась. Бросила взгляд на посмеивающегося от абсурда ситуации Михайлова и ушла. Лёня отвернулся в сторону следачки. Не он Завьялову должен просить. Нужен гарантированный результат. А он так...знакомый и всё, бывший коллега. — Ладно, мне ещё в прокуратуру надо, — разрушила тишину Оля и тоже ушла. В противоположную от Маши сторону. «Ну и не любят же они теперь друг друга» — мелькает в голове, замечается как-то само. Черт с ними. Значит, с Олей по поводу Маши обращаться нельзя. Не очень-то и хотелось. — Андрей, — позвал Лёня начальника уже тоже собиравшегося уйти к своей машине. — Чего? — Из Завьяловой неплохой адвокат вышел, хоть и без опыта, — подошёл ближе, чтоб не орать об этом через всю ширину тротуара. Рука вновь потянулась под верхнюю одежду. — К чему клонишь? — Отличный вариант для Дениса. От него все адвокаты отказываются за бесперспективностью. А Маша не чужой ведь человек, должна согласиться, — и Андрей ей не чужой, она с удовольствием пойдет на встречу. — А деньги Сомов откуда возьмёт? Вряд ли она будет вести его дело бесплатно. — Я тут часть ребят из отдела напряг. Помогли собрать, — в подтверждение он показал внутренний карман. — у суда отдавать, само собой, не буду. Под камерами, конверт с деньгами...почти взятка, — Лёня усмехнулся. — в общем и целом, надо с Машей встретиться. — Ну, ладно. Отдашь в отделе конверт, я денег за себя добавлю, позвоню ей, на встречу позову, — кивнул Михайлов. Понял сразу, что от него требуется. Не нужно было уговаривать долго: Денису, по-хорошему, стоит помочь, это являлось чем-то негласным и очевидным. Иначе посадят и почём зря. А ведь коллега же. Моральный компас Андрея в эту сторону работал крайне хорошо для его базового состояния, что очень радовало Кундрякова. В конце концов Завьялова была последним шансом. И не самым плохим. Далеко не самым плохим. — В ресторан, — внезапно добавляет Лёня. — Что? — Звать в ресторан надо. Чтобы точно согласилась встретиться. И чтоб рада была, надеялась, к примеру. Посмотреть на скорченное от уязвленного поучениями лицо Михайлова было маленькой радостью в череде сегодняшнего отлично складывающегося дня.

***

На самом деле, иногда хотелось перестать думать, мыслить и осознавать жизнь в принципе. А ещё отмотать время назад и исправить всё, что неисправляемо. Даже если это не в твоей власти и повлиять на это ни при каких условиях ты не смог бы. Новость дошла до Лёни как-то внезапно. На мгновение даже подумал, что показалось и вообще, это какие-то звуковые галлюцинации. Потому что...не могло, не могло такого быть, чтобы Дениса задержали! Как это так: задержали? В СИЗО! У него же уже и адвокат есть! И вообще дело прозрачное! Очевидное! — Да нет, бред же. Беспредел какой-то. За что задерживать?! — Лёнь... — Паша нахмурился, покачав головой. Знал, что бесполезно что-либо говорить. — Да я не понимаю: как же так?! А вот как-то так. Отвратительно, несправедливо. Ужасно. Пустой стол напротив показался тошнотворной насмешкой. Половину папок Кундряков свалил туда. Точнее не так: свалил он бумаги на свой стол. На месте Дениса всё лежало аккуратно. Потому что у него бы они тоже лежали аккуратно. Либо не лежали бы вовсе, как обычно и происходило. Сомов редко оставлял что-то недописанным. Из-за этого самообман о том, что «нет, никто не в СИЗО, его временно нет, всё нормально» ощущался ещё страшнее. Как липкий кошмар с повторением одного и того же, без развязки. Становящийся серым и унылым в конечном итоге.

***

Одному было невозможно работать. Слишком большая нагрузка, они и с Денисом-то не всё успевали. И место напротив ещё... Лёня уже который раз просил найти какого-нибудь опера. Лишь бы не работать за всех. И лишь бы не сойти тут с ума в этой пустоте. За его психическое здоровье Семёнов начал опасаться: несколько раз порывался отвести к психологу. Кундряков совсем забывал ему каждый раз сообщить, что Катя-то уволилась и психолога у них нет. А переживать было за что: даже суть не в переработках, не в вечной усталости. В них тоже, да. Но они просто усугубляли и так истощенный волнением и – самое худшее – незнанием разум. Что там с Денисом, как всё решится... Лёня не был в курсе. И следак свидание не дал, черт его побери. Нервы начинали медленно сдавать. Семёнов заходит в кабинет посреди дня. Или ночи? Наверное, всё-таки был на дворе день. Немного сбились внутренние часы. А на остальные Лёня смотрел редко. Только если реализация намечалась. — Здарово, — поприветствовал Паша, подходя ближе. —Здарово, — грубо бросил Лёня. Вот только непосредственного начальства в кабинете не хватало. И так дел выше крыше, ещё сейчас придут, новое что-то подкинут... Вон, уже несёт документ какой-то в руках! — Я у Сомова был, «привет» тебе передает, — это всё, что услышал Лёня. Все возмущения на мгновение исчезли. Он тут же смягчил тон, спросил (конечно, спросил!): «как он там?», зная, что не ответят того, чего так хотелось бы. Но это – что-то. Это – важно. Это – Денис. А потом Лёня срывается на Пашу. Потому что Лёне тяжело. Потому что Лёня понимает, в каком же дерьме оказался Денис. И понимает, что ничего тут поделать не может. И это страшно. И до попыток не сорваться на других трудно. Потому что ничего внутри удержать уже невозможно. Хотя бы так надо выпустить часть. Хотя бы так. И спасибо Семёнову, что он понимает. Спасибо, что терпит внеочередной псих. Спасибо, что пытается помочь снизить количество работы. Правда спасибо. Ах, да...дела. Ограбление, убийство, тяжкие телесные...

***

      Лёня дёрнул ручку кабинета непосредственного начальника. Раз. Второй. Бесполезно, Паши нет. Где, интересно, он в этот раз? «Надеюсь, задерживает кого-нибудь или с информатором встречается» — подумал Кундряков с надеждой, что какое-нибудь дело будет раскрыто без него и благополучно уйдет полностью в руки следаку со всеми доказательствами, а потом в суд. Но стопку рапортов всё ещё нужно кому-нибудь отдать. Так что была произведена повторная попытка вломиться к начальнику, только уже к Михайлову. — Да что ж такое-то... — пробормотал Лёня. Никого нет! Куда они вдвоём подевались в разгар рабочего дня? Сзади застучали каблуки. Как-то тревожно приближалась Оля из следствия. О! Она-то всё всегда знала! Сплетни – главный источник информации, а Теплухина – одна из главных сплетниц отдела. Вовремя! — Оля! Привет, — окликнул её Кундряков. Она обернулась и подбежала поближе. — Вот тебя я и искала! — Куда все начальники подевались? — О том и речь! А дальше Лёня услышал лишь: «Сомов», «следственный эксперимент», «Паша и Андрей туда поехали сразу», «снайпер» и «убили». Рапорты в руках вдруг сразу позабылись. Смялись, скомкались. Чудом не оказались на полу. Оля говорила что-то ещё. Как сквозь воду доносилось что-то про Арсеньева. Что-то там про следака. Смысл не доходил вовсе. За последнее время Кундряков вообще разучился слушать чужую речь полностью. Как это: убили? Дышать стало... как-то. Не то тяжело, не то невозможно. Во рту пересохло. Убили. Больно. Терять, оказывается, очень больно. Особенно впервые. Особенно Дениса. И если так колит уже сейчас, то что же будет позже? А может, Оля ошиблась? Может, слухи дошли неверно? Может... Кажется, рядом появился кто-то ещё. Теплухина отвлеклась. Пересказывала всё то же. Не щадила совершенно. — Да жив Денис! Вдох. Прерывистый. Словно осторожный. Что? — Серьезно? — Так да! Прикинь, Арсеньев приехал. Сам! Ситуацию разрулил, сказал, мол, учения. Думаю, ещё и уголовное дело прекратят. — Прямо сам? Странно всё это. Должен теперь будет Сомов ему. Хотя, за такое разве расплатишься... Выдох. Жив. Арсеньев разрулил. Жив. Сжимавшее грудь чувство отпустило. Отчасти. Ещё придушивало. Но воздух даже поступал в лёгкие. И даже вроде вернулись звуки вокруг. Жив! Зачем Арсеньев разрулил? Что произошло? Как вообще всё дошло до этой точки? Да и хрен с этим. Потом разберутся. Вместе разберутся. Лёне ответят на все вопросы, конечно же ответят. Потому что Денис жив. Как уж Лёня оказался у СИЗО – не помнил, хоть пистолет к голове приставьте, не помнил. То ли на крыльях счастья, то ли на панике до туда добрался. Сам не понял. Думал лишь о том, что увидит Сомова. Живого, целого. И всё вновь вернётся на круги своя. Наконец-то всё будет обратно хорошо. Наконец-то Денис вновь будет рядом. И это «хорошо» оказалось главным заблуждением. Кундряков понял не сразу. К сожалению, далеко не сразу.