Когда слов слишком мало

Оливер всегда любил Перси. Может быть, ещё с первого курса — да, наверное, именно так. Он мог поклясться, что впервые заметил его тогда, в самом начале, когда уставший и растерянный первокурсник с рыжими кудрями и очками на носу смущённо сел за гриффиндорский стол. Оливер был тогда всего лишь мальчишкой с мечтой стать величайшим вратарём в истории квиддича, и совсем не думал, что его сердце найдёт объект привязанности так быстро. Но как можно было не заметить Перси? Эти медные волосы, мягко завивающиеся на висках. Веснушки, которых будто становилось больше летом. Вечно прямую осанку, словно он был рождён для того, чтобы сидеть за самым главным столом и вещать приказы. Его серьёзность, которая иной раз граничила с занудством — но в ней было нечто успокаивающее, почти красивое. Оливер думал, что это пройдёт. Что щемящее чувство в груди исчезнет, когда они вырастут, когда он станет старше, мудрее, и перестанет замечать, как Перси часами корпит над книгами или как поправляет очки, прежде чем сказать что-то в разговоре. Но годы шли, а это чувство только росло, разрасталось, как огонь, которому никто не мешал гореть. Седьмой курс. Последний. Для многих — время свободы и легкомысленных приключений. Для Перси — череда дежурств, подготовка к экзаменам, непрекращающиеся списки задач. И вот тогда, когда казалось, что мир Оливера и так был слишком плотно завязан на одном человеке, произошло то, чего он боялся. Перси начал встречаться с Пенелопой Кристал. Оливер до сих пор помнил тот день. Слухи разлетелись по Хогвартсу быстрее, чем снитч на поле. Кто-то видел, как Перси держал её за руку. Кто-то слышал, как они вместе смеялись у библиотеки. А кто-то и вовсе утверждал, что застал их в укромном уголке, где Перси впервые решился на поцелуй. Для Оливера это был удар. Прямо в грудь. Так, что перехватывало дыхание. Он даже не знал, откуда в нём хватило сил улыбнуться и сказать что-то вроде: — Рад за тебя, Перси. Она тебе подходит. Врать было отвратительно. Особенно самому себе. Но ведь он был вратарём, капитаном, лидером — он должен был держать лицо. Должен был прятать всё то, что сжигало его изнутри. Никто не должен был видеть, как сильно он разбит. И всё же однажды вечером нервы сдали. Тёплый свет камина мягко рассыпался по стенам общей комнаты. Было поздно. Большинство студентов уже давно спали. Оливер сидел в кресле у окна, бессмысленно гоняя взглядом звёзды. Он ждал. Ждал, пока тихие шаги раздадутся в коридоре. И дождался. Перси вошёл в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. В руках у него была стопка бумаг — очевидно, отчёты, которые он должен был проверить после дежурства. Его лицо казалось усталым, но при этом всё таким же спокойным и собранным. — Ещё не спишь? — спросил он, заметив Оливера. В голосе прозвучала лёгкая нотка удивления. Оливер встал. Сердце билось так сильно, что он едва мог дышать. Всё внутри него требовало сказать хоть что-то, потому что хранить это дальше было невозможно. — Я ждал тебя, — хрипло выдохнул он. Перси приподнял бровь. — Ждал? Но зачем? И тогда Оливер не выдержал. — Потому что я больше не могу молчать! — голос дрогнул, сорвался на почти крик. — Все эти годы, Перси! С первого курса! Ты даже не представляешь, что ты для меня значишь! Слова посыпались, будто прорвалась дамба. — Я влюбился в твои дурацкие кудри, в твои вечные списки правил, в твои очки, которые ты поправляешь каждые пять минут. В то, как ты хмуришься, когда видишь, что кто-то опоздал. В то, как ты всегда знаешь, что правильно. Я… я люблю всё в тебе, Перси! Он сделал шаг ближе. Перси стоял, как вкопанный, не в силах ни слова сказать. Только глаза — широко раскрытые, полные растерянности. — И я не могу больше притворяться, что рад за тебя и Пенелопу, — продолжил Оливер, голос его сорвался на шёпот. — Я не могу быть только твоим другом, когда хочу большего. И прежде чем здравый смысл успел остановить его, прежде чем Перси смог хоть что-то ответить — Оливер наклонился и поцеловал его. Это был не осторожный, робкий поцелуй. Нет. Он вложил в него всё — отчаяние, боль, надежду, годы молчания. Перси замер, не отвечая, не отталкивая — только стоял, словно весь его мир рухнул. А потом Оливер отстранился. Сердце колотилось, ладони дрожали. — Вот так, — выдохнул он и резко отвернулся. — Я всё сказал. Он не дождался ответа. Просто шагнул к двери и вышел, оставив Перси одного — с раскрасневшимся лицом, сбившимся дыханием и самым странным, самым спутанным состоянием в его жизни. Перси никогда не считал себя слабым. Наоборот, он привык быть собранным, чётким, дисциплинированным. Всё в его жизни строилось вокруг порядка: чёткий график учёбы, безукоризненные отчёты, правила, обязанности старосты. Но сейчас… сейчас всё пошло кувырком. Он сидел на своей кровати в тишине спящей башни Гриффиндора, сжимая простыню так, что побелели пальцы. Щёки горели. Губы… губы всё ещё помнили прикосновение. Тот самый поцелуй, которого он никогда не ждал. Оливер. Оливер Вуд, его сосед по комнате, капитан по квиддичу, его друг… его поцеловал. Перси зажмурился, пытаясь отогнать образ. «Это ничего не значит, — твердил он себе. — Просто… просто он сорвался. Переживал. Ему нужно было высказаться». Но от этих мыслей легче не становилось. Почему сердце всё ещё билось быстрее? Почему ему казалось, что в груди образовалась какая-то дикая пустота, которую ничем не заполнить? У него же есть Пенелопа. Пенелопа — умная, добрая, внимательная. Она разделяла его стремление к знаниям, уважала его амбиции. С ней было спокойно, правильно. Он любил её — да, любил! Он не мог себе позволить сомневаться в этом. Но стоило ему вспомнить тёплый взгляд карих глаз Оливера, его голос, полный отчаяния и силы одновременно, как внутри всё переворачивалось. Следующие дни были невыносимыми. Перси пытался жить, как обычно: вставал рано, шёл на занятия, дежурил в коридорах, строго делал замечания младшекурсникам. Но мысли не отпускали. Оливер держался так, будто ничего не произошло. На собраниях квиддичной команды он шутил, громко размахивал руками, вдохновлял игроков. Но каждый раз, когда их взгляды пересекались, у Перси перехватывало дыхание. Ему казалось, что только он один видит то, что скрыто за этой улыбкой. А вечером — вечные отчёты, вечные обязанности. И Перси, измученный, сидел над пергаментами, не понимая, как закончить хотя бы одну строку. Голова гудела. Слова путались. Он начинал злиться на себя — за слабость, за то, что позволил кому-то сбить его с толку. — Перси? — осторожный голос Пенелопы вырвал его из мыслей. Они сидели в библиотеке. Она с лёгкой улыбкой коснулась его руки, но он вздрогнул, будто его поймали на чём-то запрещённом. — Всё в порядке? Ты какой-то… усталый. — Всё в порядке, — слишком резко ответил он, тут же осознавая, что говорит грубо. — Просто много дел. Она нахмурилась. — Ты всегда устаёшь, Перси. Может, тебе нужно отдыхать больше? Он отвёл взгляд. Отдыхать? Как, если внутри всё перевёрнуто? Если каждую ночь он возвращается в комнату и боится увидеть Оливера? Боится, потому что не знает, как держать себя в руках. И всё же однажды он не выдержал. Был поздний вечер. Перси вернулся в спальню — и снова нашёл Оливера там, сидящего на своей кровати, с книжкой о квиддичных тактиках. — Добрый вечер, — тихо сказал он, стараясь звучать спокойно. — Вечер, — кивнул Оливер, даже не подняв головы. Молчание повисло в воздухе. Тяжёлое, густое. Перси стоял у своей кровати, не решаясь ни раздеться, ни лечь, ни вообще что-то делать. Наконец он выдохнул: — Зачем ты это сделал? Оливер поднял взгляд. В его глазах не было ни смущения, ни сожаления. Только твёрдость и немного усталости. — Потому что больше не мог молчать, — просто сказал он. — Потому что я люблю тебя, Перси. И устал прятать это. Эти слова пронзили его, как нож. Перси опустился на кровать, сжав голову руками. Он чувствовал, как внутри всё рушится. Пенелопа, обязанности, его идеальный порядок — всё становилось зыбким. — Ты… ты не понимаешь, — глухо произнёс он. — У меня есть Пенелопа. У меня есть обязанности. У меня… всё расписано. Я не могу… не могу позволить себе… — Полюбить меня? — мягко, но с горечью перебил Оливер. Перси закрыл глаза. В груди что-то разрывалось. — Я не знаю, — признался он. — Я просто не знаю. И в этот момент он понял: всё, что он строил в своей жизни, — идеальные планы, контроль, стремление к правильности — больше не спасает. Он потерял себя. А ночью, лёжа без сна и слушая размеренное дыхание Оливера рядом, Перси чувствовал, что сходит с ума. Перси всегда гордился тем, что умеет держать себя в руках. Он был тем, на кого могли положиться: родители, преподаватели, студенты Хогвартса. Умный, ответственный, организованный — староста до кончиков волос. Но последние недели всё катилось в пропасть. Он стал раздражительным. Младшекурсники жаловались, что он слишком резок. Учителя заметили, что он перестал отвечать на вопросы с той же лёгкостью, что раньше. Пенелопа всё чаще смотрела на него с тревогой. — Ты будто отдаляешься, Перси, — сказала она как-то вечером, когда они сидели за ужином. Он поднял взгляд и почувствовал, как его кольнуло чувство вины. Пенелопа была рядом, внимательная, добрая… но слова не шли. Он просто кивнул и промямлил что-то вроде «извини, устал», и снова ушёл в свои дела. Только вот дела больше не спасали. Он пытался заглушить мысли в книгах, но страницы сливались перед глазами. Пергаменты оставались пустыми. Каждая строчка — мучение. А всё потому, что мысли были заняты другим. Оливер. Оливер, который мог смеяться так громко, что у всех поднималось настроение. Оливер, который жил квиддичем, тренировками, эмоциями. Оливер, который однажды поцеловал его — и перевернул всё с ног на голову. Перси ненавидел себя за то, что этот поцелуй не выходил из головы. Ненавидел, что каждый раз, когда он видел Пенелопу, чувствовал себя предателем. И ненавидел то, что глубоко внутри ему хотелось повторить тот поцелуй. В один из вечеров всё рухнуло. Он сидел за столом в общей комнате, окружённый кипой свитков. Перо скользило по пергаменту, но слова превращались в бессмыслицу. Голова гудела. В груди копился гнев, усталость и какая-то непонятная жгучая тоска. — Чёрт побери! — резко выкрикнул он, со злостью отшвырнув перо в сторону. Несколько студентов, сидевших неподалёку, удивлённо обернулись. Но Перси уже не видел их. Впервые в жизни он позволил себе встать, не собрав бумаги, не доведя дело до конца. Впервые — послал всё куда подальше. Он шёл в спальню быстрым шагом, почти бегом. Сердце колотилось так, будто он собирался на дуэль. Дверь хлопнула, и он вошёл. Оливер был там. Сидел на краю своей кровати, развязав галстук и задумчиво листая какой-то квиддичный журнал. Он поднял глаза — и сразу понял, что с Перси что-то не так. — Эй, ты в порядке? — осторожно спросил он. Но Перси не ответил. Он подошёл, словно в тумане, остановился прямо перед ним. Глаза горели, дыхание сбивалось. — Перси?.. Всё случилось в одно мгновение. Перси схватил его за ворот мантии и потянул к себе, губы столкнулись резко, почти грубо. Это был не робкий жест и не растерянность — это был взрыв. Поцелуй с напором, с отчаянием, с силой. Будто все сдерживаемые месяцы он копил это в себе. Оливер замер лишь на секунду. А потом, будто всё встало на свои места, ответил с такой же силой. Его руки легли на спину Перси, прижимая ближе, ещё ближе. Поцелуй был сумбурным, неровным, полным огня. В нём не было аккуратности, не было правил. Только двое — и всё то, что они так долго прятали. Воздуха не хватало. Перси отстранился всего на миг — только чтобы вдохнуть, — и снова жадно припал к губам Оливера. Теперь уже не было сомнений, не было страха — только огонь, который, наконец, прорвался наружу. Его руки дрожали, но крепко держали за плечи, не позволяя другу отстраниться. — Перси… — выдохнул Оливер, но слов не успело быть дальше. Рыжий будто сам себе больше не принадлежал. Он тянулся к нему снова и снова, забывая про всё: про книги, про обязанности, про Пенелопу. Всё растворилось. Был только этот момент, этот человек под его руками. Одним резким движением он толкнул Оливера на спину, сам навалившись сверху. Кровать пружинисто скрипнула, но Перси и не подумал остановиться. Его пальцы вцепились в край рубашки, губы касались снова и снова, жадно, почти болезненно. — Ты с ума меня свёл, — прорычал он сквозь поцелуи, голос сорвался и звучал чужим даже для него самого. — Я больше не могу… не хочу ничего контролировать… Оливер только сильнее прижал его к себе, словно боялся, что если отпустит — это исчезнет. Его ладони скользнули по спине Перси, ощутимо, горячо, заставляя того задыхаться ещё больше. И Перси сдался окончательно. Он забыл, кто он, где он, что ему «положено» делать. В голове больше не было ни правил, ни графиков, ни обязанностей. Только сердце, которое стучало слишком быстро. Только губы, которые уже не знали пауз. Только жар чужого тела, близость, от которой кружилась голова. Его веснушчатое лицо было раскрасневшимся, волосы растрёпались, очки чуть съехали набок — и никогда в жизни он не выглядел так живым, как сейчас. — Перси… — снова попытался сказать Оливер, но тот не дал и слова вставить, прижимая его к подушке и целуя с ещё большим напором. Теперь он не боялся. Не думал. Не анализировал. Ему казалось, что если он отпустит хоть на секунду — всё рухнет. Поэтому он держал, целовал, отдавался до последней капли, впервые позволив себе быть не идеальным, а просто — собой. И, наверное, именно это пугало его меньше всего. Он забыл обо всём. Про Пенелопу. Про свою должность. Про Хогвартс, про правила и обязанности. Он забыл даже о времени. Был только Оливер — его дыхание, его руки, его тепло. И впервые в жизни Перси позволил себе быть эгоистом.