Лицо в мареве

Эвангелос всегда думал, что Тео — не просто человек. Словно за тонким покровом плоти скрывалось существо иного порядка: не брат, не отражение, не собрат по крови, а тайна, сотканная из света и молчания. Он видел в нём — Бога, которому подобает преклонение. И в этом почитании рождалось нечто большее, чем любопытство: любовь, но не та, что ищет ответа, а жертвенная любовь, где сердце ложится на алтарь, зная, что его не вернут. Эван всегда пропадал из поля зрения — по сути своей. Казалось, вся его сущность построена на ускользании, на бесконечных уклонениях, как вода, что вытекает сквозь пальцы, оставляя лишь влагу воспоминания. Теодору искал в нём истину, хотел докопаться до самого ядра, но чем глубже всматривался, тем сильнее понимал: нет ядра, есть только слои — слой красоты, слой уверенности, слой молчания. Тео был храмом, в котором невозможно найти главного святого; лишь тьма и мерцающий свет ламп, которые гасятся одна за другой. Киприот сам себе казался странником у стен Иерусалима. Он стоял на коленях, касался лбом камня, молился — не Богу, а его лицу. Он искал в этом мужчине смысл, будто тот был писанием, где каждая черта — строка, каждая улыбка — притча, каждая тень в глазах — суровое слово гадалки в далеком прошлом. Но как читать этот текст, если буквы постоянно меняют форму? И всё же именно в этом и заключалась сея красота влечения: в загадке, в трещинах, в том, что Тео Эван не принадлежал никому, даже самому себе. И Эвангелос, который всю жизнь боролся с собственными чувствами, со своей страстью, со своей слабостью, вдруг оказался перед бездной, где уже невозможно было считать шаги. Он привык к сдержанности — ведь прекрасно знал цену эмоциям, как купец знает цену соли и вина. Он никогда не позволял себе расплескать страсть, не выпускал наружу бурю, пока внутри него не скапливались сорок волн, каждая из которых могла утопить. Но рядом с Тео вся эта осторожность рушилась, ведь чувствовал, что утонуть — значит прикоснуться к святости. Вечерами, когда в комнате гас свет, Теодору ловил себя на странном чувстве: будто он стоит в пустыне перед огненным столбом, перед чудом, что вело Моисея. И загадочный киприот становился этим столбом: ярким, прекрасным, ослепительным, и всё же недосягаемым. Приблизиться к нему означало сгореть, но и уйти невозможно — ведь без этого огня всё вокруг превращалось в пустоту. Любовь ли это, или форма богопочитания? Для Эвангелоса эти границы уже давно смешались. Любить — значит преклоняться. Преклоняться — значит терять себя, растворяться, становиться ничем. Но разве это не и есть высшее счастье — исчезнуть в теле Господнем, в красоте, что больше и сильнее тебя? Эван ведь же оставался тайной, дарил лишь обрывки — улыбку, взгляд через плечо, редкое признание, похожее на исповедь, но тут же отстранялся, будто боялся, что истина, однажды произнесённая, обернётся тюрьмой. Его красота была словно очередная икона — она неподвижная и холодная, а вместе с тем живая, дышащая. И тогда Эвангелос понимал: он влюблён не в человека, а в бездну, в образ, в сияние, что никогда не принадлежит ему. Его любовь — это молитва, его страсть — страдание вечное, его сомнения — посты, что истощают, но очищают. Он хотел раскрыть Тео, очень уж хотел — а вот если бы вышло проникнуть внутрь, снять завесу, понять, кто скрывается за маской света! Но в этих местах и желаниях забывал главное: Тео — это он сам, Тео — его отражение, его вторая половина, тот, кого нельзя раскрыть, не разрушив себя. И всё же сердце требовало жертвы. Ведь разве любовь — не есть непрекращающаяся жертва? Вот его последняя мысля перед тем, как оказаться в бездонном море. Эвангелос смотрел на него (желая естественно, чтобы пред ним появился Эван, скрасив скуку), и в его взгляде не было покоя. Вода переливалась великими красками — но в мыслях танцора она шептала, пела о чём-то великом, но неразличимом, и он вдруг понял, что его собственная душа не тверда, а жидка, как эти волны. Он всегда верил в свою способность держать равновесие, измерять шаги, вычислять каждый порыв ветра, но море далеко не счётная книга. Море смеялось над ним, растворяло его расчёты, делало ничтожными все попытки удержать себя в руках. И там, в мареве бликов и в огне полуденного солнца, он искал Тео. Казалось, за горизонтом, в другом измерении, Эван стоит, сияя своей уникальностью, вытканной с тысяч златых ниток. Но здесь, на земле, его не было. Теодору всматривался, напрягал зрение, хотел разглядеть знакомый силуэт, но видел только слепящее солнце, и это сияние прожигало его глаза, словно сама вера, слишком горячая, чтобы выдержать её без боли. Что ему забыть в бескрайнем море? Он думал: может быть, имя своё? Имя — это клеймо, это якорь, а море требует жертв. В бездне воды нет нужды в именах, там все — одинаковые искры, утонувшие и ставшие солью. Он чувствовал, что если позволит себе шагнуть глубже, то утратит не только имя, но и саму способность быть отдельным. Он станет частью этой водной бездны, что так манила не первый день, где нет «я» и нет «он». Нет, в глубине останется лишь колыхание вечное и бездонное. И разве не этого он тайно жаждал? Слиться со своей второй версией до такой степени, чтобы границы стёрлись? Чтобы больше не было разделения на «Эвангелоса» и «Тео», а осталась лишь прозрачная глубина, где любовь и Бог — одно и то же? Хотел конечно, вот только страх держал его. Страх не перед смертью, а перед растворением. Ведь если исчезнет он сам, кто тогда будет любить? Если волны сотрут личность, то исчезнет и его молитва, его жертвенность, и тогда Тео останется один, совсем один — будет всё такой же недосягаемый, сияющий, но уже не для него. Солнце жгло его плечи, глаза пекло, слезы копились в уголках глаз, и это от чего то мужчине напоминало наказание. Словно сам Господь, глядя с небес, проверял его: способен ли он выдержать огонь? Способен ли он пройти пустыню до конца, даже если пустыня — это не песок, а вода, раскалённая до белизны? В горле стоял большой ком, а сил хватало лишь на не прекращаемый шепот чужого имени. — Тео, ты где? Голос утонул в реве прибоя. Ответа не было, но сама тишина показалась ему вестью. Значит, он и правда в другом измерении, в том, докуда не достать жертвенными мольбами и словами. И тогда он начал понимать: море — это и есть Тео Эван. Та же бесконечность, та же невозможность удержать в ладонях, та же жгучая красота, что манит и пугает одновременно. Вода ослепляла так же, как его златые волосы; каждая волна, сбивающая путника и постоянного обывателя в лице киприота, напоминала о той силе, что можно лишь принять, но никогда не победить. На секунду привиделось лицо чужое, но танцор смог лишь рассмеяться. Да, точно солнечный удар. И наконец, спустя столько мучений от собственных мыслей, удалось закрыть глаза плотно, чтобы ничего не видеть больше. Даже если это был бред, даже если ничего не было, пусть так. Ему хватало этого прекрасного образа пред глазами, и пусть оно всё будет нереальным.