Переиначенное с ног на голову

— Парень, эта сука из меня все жилы вытянула по очереди, яйца выкручивает по часовой стрелке тем, что несет. Если б не любил, пристрелил ее нахрен, твою мать. Лохматый, когда еще был жив, ему, пиздюку, пороха не нюхавшего, настучал по пьяни на свою маруху, словно не нашел мужика постарше, чтоб выслушал его откровения; просто прицепился с горяча, ища свободные уши и нихуя при этому не соображая, перед кем ведет базар. Говорил о своей всякое. Мол, там, фигурка ничего, глаза манящие, но вот ум на предопределенности повернутый, ни одному его признанию не верит, хоть и разрешает себя лапать. Ракета был в полусне и мечтал, чтобы этот мудак заткнулся, но его неоднократно пиздюлями учили уважать старших. «Боже, закрой рот наконец», — размышлял тогда пока еще простой черный ребенок. Сейчас Ракета, сфотографировав две сенсации, из которых выбрал для публикации не справедливое возмездие, а продвижение по карьерной лестнице, причем предательством памяти о съехавшем с катушек друге, думает совсем другое. Черт, как же та черная блядь была права. Хоть последние восторги доросшего до Уилсона Родригеса посвящены тому, что он в конце-концов не девственник, припоминает несчастное лицо Лохматого в ту самую ночь, кривясь. То было детство Ракеты, многие потерялись, в том числе и девушка Лохматого. А уж тем более все когда-то более-менее взрослые, что впаривали ему свою правду, которая не была ему нужна. Гордость за то, что отстоял свое имя и профессию фотографа, тихонечко притупляется. Он рос среди бандитов, всегда себя от них отделяя, не преступая закон. Но вот вся та грязь, что на него сыпалась от каждого угла трущоб, кажется, впиталась под кожу, стала единым целым с ним. Он сколько угодно может убеждать в себя в том, что он не бандит, а честный человек. Но… — Бандит не любит, бандит хочет. Это относится к Родригесу целиком. Фраза пришла к нему сразу, как он воспользовался щедрым предложением Марины. Словно первый коитус заставил кровь прилить не только к члену, но и к голове. Потрахались и разбежались, даже не вспомнив об этом после. Не удивился. Он когда-то считал, что первой любовью его была Анжелика, но только сейчас задумался, почему ее так быстро отпустил. До этого было еле проступающее понимание, что еще, начиная со смерти брата в перестрелке, напуганный донельзя криминалом, любая способность любить из него убыла навсегда, словно при сильном шоке, после которого некоторые дети перестают расти ввысь. Остался только страх за будущее. Желание двигаться вперед, чтобы стать кем-то, кто не будет прозябать в трущобах. Он не сильно скорбел о родном человеке, принял как должное и неизбежное, хотя вроде набегали слезы. Пустое. Он мог опубликовать куда более успешный снимок о коррупционном проявлении полиции, нежелающей останавливать банды, но выбрал фото с Малышом Зедом. Даже искусство, как бы он ни прикрывался, не было его любовью. Он только хотел лучшего для себя. И получил. — Бандит не говорит, бандит подлизывается. Если ребенком он был более-менее в безопасности, то, став подростком, как и все, творил глупости. Но даже глупости в фавеле какие-то гротескно-убийственные, опаснее, нежели у подростков других городов мира. Неживые глаза в притоне давнего знакомого, когда тот думал убить пока еще не Родригеса, заставили в короткие минуты вспомнить, откуда он его знает. Прислушался бандит, пощадил из-за почти сводного родства, вспомнил Ракету. Единственный раз пытался стать честным, работая, как и все, так ограбили. Хотел отстоять свое, но более опытный человек поставил на место, остудил пыл. Говорить — это и уметь слушать, а подлизываться, значит, просто поджимать хвост, что-либо произнося вслух с целью заставить услышать. Не слишком мощны были принципы Ракеты, чтобы взбунтоваться. В дальнейшем, фоткая места преступлений на свою мыльницу, подлизывался через раз, желая быть услышанным. Таким образом и переспал с Мариной, первой познанной им женщиной. Снова поджал хвост, уступив не самому лучшему предложению, лишь бы отвлечь его внимание. Не самая достойная женщина, не самая достойная профессия, отвратительное понимание действительности. Все это привело к тому, что он и его умение подлизываться ничуть не отличаются от тех, с кем он не желал иметь дело. — Бандит не останавливается, бандит выжидает. Ракета только теперь понимает, почему пережил все неудачи. Грудь ломит, но он все же произносит слова не благодарности, а облегчения уже напечатанной во всех СМИ фотографии распростертого на земле, окровавленного Малыша Зеда, подбитого бандой подростков. Он ждал этой сенсации, начиная с юности. Теперь все в его жизни будет иначе, лучше. Когда-нибудь Город Бога останется только в его кошмарах. Но он пока не думает о том, что можно уехать из трущоб, но сами трущобы не вытащишь из него подобно тому, как маруха Лохматого вытащила из него все жилы своими словами. Хоть он не совершил за всю жизнь хотя бы даже одной кражи, грязь кругом сделала свое. У него такая же психика бандита, как и у всех преступников, которых он знал когда-либо.