шрамы, которые мы выбираем.

      тилль стоял, сгорбившись, перед зеркалом, смывая остатки грима с лица, растирая кожу до красных пятен. дыхание тяжелое, будто только что бежал, хотя концерт закончился час назад. дверь открылась без стука — только рихард позволял себе такое.       — ты не дал обнять тебя на прощальном поклоне, — голос круспе был тихим, но в нём чувствовалась сталь. тилль не ответил, но ощутимо вздрогнул.       рихард вздохнул, шагнул ближе, затушивая очередную сигарету и вставая позади. протянул руку, коснулся спины — ладонь легла между лопаток, тёплая, тяжёлая. как груз их дружбы.       — не трогай меня, — прошипел тилль, хриплым и сорванным голосом, но не отстранился.       — нет.       пальцы рихарда сжали ткань рубашки, потом разжались, двинулись выше, к шее. прикосновение было настолько знакомым, что тилль чуть не дёрнулся — не от отвращения, а от того, как тело само рванулось в ответ, как будто забыв, что они в ссоре. рихард почувствовал, как напрягаются мышцы под кожей, как дрожит тело.       он вспоминает 94-й. гостиничный номер. оба пьяные. стыд. пот. утром — ни слова. никогда не говорили об этом.       — ты злишься, — констатировал круспе.       — гениально, — тилль острит и выдыхает, закрывая глаза. обессиленно кивает. голова остается опущенной, будто шею сломали.       — потому что я не сказал ничего публично.       тилль резко поднимает взгляд. глаза красные, не от слёз — от усталости, от ярости, от того, что он больше не мог спать. не мог больше жить.       — ты не сказал ничего, шолле. ни-че-го.       рихард не моргнул.       — я не верю в это.       — во что?       — что ты мог с ними что-то сделать.       тилль застывает, но вдруг смеётся — сухо, беззвучно, только оскал.       — я мог бы сделать то, в чем меня обвиняют, — рихард замирает. потом резко хватает его за подбородок, заставляет посмотреть в глаза.       — врёшь, — шипит в лицо, в ответ тилль смеётся сильнее — горько, с надрывом.       — а если мог? — рихард бьёт его. раз. по лицу. тилль даже не моргает. из разбитой губы течёт кровь.       — не смей, — круспе дрожит, резко тянет линдеманна к себе. вцепляется в волосы. прижимает так сильно, что кости трещат. — я верил тебе, когда ты засунул мне голову в унитаз в том берлинском клубе.       — ты тогда чуть не сломал мне руку, — тилль выдыхает. их первый тур. рихард перебрал с коксом. тилль «привел в чувство».       — а ты — два ребра, — крепче сжимает плечи.       тишина. их дыхание смешивается. рихард чувствует, как тилля колотит изнутри.       — ты весь в крови. опять. — круспе обхватывает руками его лицо. пальцы вдавливаются в челюсть — ровно так, как он однажды прижал его к стене лифта, а тилль разбил ему губу, но не оттолкнул. сейчас между ними тридцать лет и тонна невысказанного. — и ты дрожишь.       — ты тоже, — на самом деле нет. рихард абсолютно спокоен. это игра — заставить тилля признать ложь. они играют в нее с тех пор, как в нулевых на спор выпили по пол-литра текилы, а потом тилль очнулся с его зубами на своем плече. круспе внезапно тянет за волосы его голову назад. тилль стонет — не от боли, от воспоминаний. раньше он кончал именно от этого, а теперь хрипит, но не сопротивляется.       спустя несколько мгновений, тилль медленно, как в кошмаре, закатывает рукав. на предплечьях — свежие порезы, сделанные уже после выступления, запёкшаяся кровь, прилипающая к ткани.       — а в это ты веришь?       рихард бледнеет.       — чёрт возьми…       он хватает тилля за запястье. тот пытается вырваться, но круспе не отпускает.       — когда ты опять начал?       — какая разница?       — когда?!       — после первого же обвинения! — тилль снова дёргает рукой, но рихард только сильнее сжимает пальцы. — мне больно. доволен?       нет. рихард не доволен. он убит.       — ты помнишь наш первый концерт в лейпциге?       24 марта 1994 года. подвал. 15 человек. они выступали после брата флаке. тилль порезал руку об осколки на сцене. кровь текла по микрофону.       — ты тогда сказал, что боль помогает писать тексты, — тилль поднимает глаза. в них — пустота.       — а теперь она помогает не сойти с ума.       — идиот, — шепчет рихард, но в голосе нет злости. только боль. так же, как тогда, в каком-то отеле, когда тилль нашел его почти бессознания после транквилизаторов. «идиот», а в глазах — страх.       он тянет тилля к раковине, включает воду, берёт полотенце.       — не надо, я же не чёртов ребёнок! — тилль пытается отстраниться.       — заткнись уже наконец.       рихард промывает его порезы, аккуратно, как когда-то делал тоже самое после бесконечных драк, в которые ввязывался тилль в барах.       — ты не веришь. значит, всё в порядке, — снова начинает тилль. мышцы на скулах дергаются, когда он смотрит на руки рихарда, бережно касающиеся краев пореза, промакивающие края ран, которые станут очередным рубцом.       — это не то, что я имел в виду.       — а что ты имел в виду? — тилль развернулся. резко. так, что рихард вынужден был отступить. — что я должен быть благодарен, что ты хотя бы в лицо мне не плюнул?       — ты знаешь, что нет.       — я знаю, что ты молчал!       голос сорвался, ударился о стены гримёрки. рихард не дрогнул. он снова шагнул вперёд — тилль отступил, но не успел отдалиться. руки его шолле схватили за плечи, пальцы впились в мышцы так, что стало больно.       — я не буду говорить про то, во что не верю, — прошипел круспе. — но я не брошу тебя.       — ты уже бросил.       — нет.       он потряс его — не сильно, но достаточно, чтобы тилль наконец взглянул ему в глаза.       — помнишь, как мы дрались в том отеле? перебудили всех? — голос рихарда стал тише, но жёстче. — когда я, защищаясь, чуть не сломал тебе нос, а ты чуть не придушил меня у стены?       тилль стиснул зубы.       — помню. ты назвал меня «бездарным чтецом».       — а ты — «наркоманом-неудачником», — с усмешкой. — и что было потом?       — мы не разговаривали месяц.       — а потом?       молчание.       рихард отпустил одно плечо, провёл ладонью по лицу тилля — грубо, почти по-злому, но в этом жесте было что-то отчаянное.       — потом ты позвонил мне. раз сто, — круспе продолжил.       — и ты ответил.       — и я ответил. теперь моя очередь.       не про раны. про что-то другое. про то, что было между ними в темноте, когда группа едва не распалась.       тилль закрыл глаза.       — это другое.       — почему?       — потому что тогда… тогда это была музыка. а сейчас… — голос сломался.       — а сейчас это твоя жизнь, — закончил рихард. — и я всё равно здесь.       он притянул тилля к себе, обхватил его затылок, прижал лоб к своему плечу. линдеманн не сопротивлялся, но и не обнимал в ответ — руки висели вдоль тела, сжатые в кулаки. ладони рихарда скользят под рубашку. шрамы. десятки. старые и новые. от пиротехники и его собственные. помнит каждый.       — перестань, — тилль вдруг хватает его за запястья. рихард не останавливается. находит свежий. все ещё влажный. вдавливает палец. тилль стонет. от боли? от того, что кто-то ещё помнит его живым?       — сколько? — шёпотом.       — семь… — семь раз за последний месяц. семь раз он тонул, и никто не видел. кроме рихарда. всегда — кроме рихарда.       — ты ненавидишь меня? — спросил круспе.       — нет.       — тогда почему отстраняешься? не дал обнять тебя?       — потому что ты мог сказать. хотя бы одно слово.       рихард вздохнул, провёл пальцами по его волосам, торчащим светлыми клочками после выступления, рассматривая гематому на лбу. он давно так делает — бьётся головой об декорации на сцене, пока кровь не начинает сочиться по лицу. круспе с грустной усмешкой вспоминает, как тилля однажды перестали пускать в бассейн, потому что эта чертовщина на его голове просто не успевала заживать.       — я не хочу говорить о лжи. но я здесь. потому что знаю, как ты убиваешь себя.       тилль дрогнул. потом, медленно, словно преодолевая себя, поднял руки и вцепился в спину рихарда. медленно опустил голову на ему плечо, прижимаясь лбом. так они делали, когда у тилля начинались панические атаки после концертов. тело помнит и дрожит.       — чёртов ублюдок… мне страшно, — шепчет он.       рихард закрывает глаза и цепенеет. тилль не говорил так с девяностых.       — знаю.       они стояли так, в тишине, в полумраке гримёрки, два старых волка, израненных, уставших, но всё ещё вместе. один истекал кровью. другой — пытался зажать раны голыми руками. как тогда. как всегда.       — они все поверили, — тихо, с придыханием говорит тилль, хватая рихарда за рубашку. кулаки белые. круспе чувствует, как тот тонет.       — ты ни в чём не виноват, — он не помнит, когда видел его плачущим в последний раз, но чувствует, как предательски намокает рубашка там, где тилль прижимается лицом. его шолле гладит по взмокшей спине, как когда-то успокаивал после кошмаров. — мы уже проходили через худшее.       — это хуже.       — нет.       

***

      утро. автобус. тилль спит, уткнувшись лбом в стекло. рихард сидит рядом, на коленях — сет-лист. помечает карандашом. иногда поглядывает на тилля. видит, как тот морщится во сне. кладет руку ему на затылок. тилль успокаивается.

***

      тилль исполняет «ohne dich». голос дрожит, а позже и вовсе ломается. рихард медленно подходит, упираясь лбом в его плечо, словно верный пёс. линдеманн переводит дыхание, сердце замедляет стук, и он заканчивает песню.              рихард весь концерт не сводит с него взгляда, после «заплыва на лодках» вручает мягкие игрушки и шарики в виде сердец. тилль улыбается, подавая ему руку, а круспе может только по-дурацки улыбаться в ответ.

***

      отель. сидят спина к спине — как тогда, когда их привязали к стульям после драки, круспе нащупывает его руку. сцепляет пальцы. крепко. рихард всегда так делал перед выходом на сцену, когда у тилля тряслись руки.              за окном — дождь. по стеклу стекают капли. такая же погода их настигла после первого тура. все отсыпались, а они молча делили бутылку, боясь признаться — это получится.

***

      грохот аплодисментов разрывает зал, но тилль слышит только собственное сердце — тяжёлое, глухое, бьющееся где-то в висках, как молот по наковальне. глаза опущены. в воздухе висит гарь от пиротехники, смешанная с потом и металлом — запах конца. он не хочет прощаний. не хочет взглядов. не хочет, чтобы кто-то видел, как его пальцы дрожат.              тилль проходит мимо рихарда, как делал все эти недели. но пальцы вдруг впиваются в его запястье. резко. без права на отказ. он не сопротивляется. рихард тянет его к себе — грубо, почти жестоко, как тогда, в гримёрке, когда его руки оставляли синяки на бледной коже, обвиваются вокруг шеи Тилля, опускаются между лопаток, впиваются в мышцы.              — довольно, — шепчет он, и голос его — как лезвие между рёбер.       тилль замирает. но, будто против собственной воли, его руки поднимаются и цепляются за спину рихарда. обнимают в ответ. крепко. так крепко, что кости трещат. так крепко, будто если отпустит — круспе рассыплется в прах у него на глазах.       — я здесь, — снова шепчет его шолле, и это звучит как проклятие.       тилль не отвечает. он просто держится. зал ревёт. свет софитов режет глаза. но они стоят так — две тени в дыму, две сломанные фигуры, сросшиеся в последнем объятии. когда тилль наконец отходит, его пальцы ещё на мгновение цепляются за плечо рихарда.       не отпускай. но вслух — ничего. только взгляд.       и рихард кивает. никогда.

      это не про раны.

      это про них.

      про то, что они делают друг с другом уже тридцать лет.