И мне давно понять пора, что ты чужая.

Конец 1991-го года. Сегодня будто бы всё сразу настраивается против Апиной, даже погода. Дождь хлыщет проливенный, да еще и с грозой. Небо хмурится, затягиваясь полотном, где словно смешиваются все оттенки серого разом. Громко сверкают вдали тонкие змейки золотистых молний, разгорая в сознании явное чувство того, что намечается нечто серьезное. И Лена верит, даже не думая сомневаться, ведь это ощущение, что она уже выучила наизусть, не подводило её ни разу. Хмурится, поднимая голову вверх. Негодуя поджимает губы, озираясь по сторонам. Суховатые ветви деревьев неторопливо качаются на ветру. Пейзаж особо не примечателен. Самый обычный двор, коих встречается по несколько штук в каждом встречном квартале. Апина переводит дух, глубоко и тяжело выпуская воздух. Танька, как назло, живет в Выхино, на другом конце Москвы, от чего сначала пришлось добираться попутками, а потом и вовсе пешком. Но в таких делах она ни разу не из робкого десятка. На край земли поедет, ради неё. Лена уже успела оборвать ей телефон, но увы, все попытки оказались тщетны. И наконец-то, она здесь. Смотрит вверх одной из многочисленных бурых хрущевок в поисках окна Ивановой. Красно-малиновые шторы, занавешенные неаккуратно и будто бы в торопях, такие родные, до боли знакомые, тут же врезаются в поле зрения. Лена опускает взгляд на неровную дорогу у подъезда. Собирается с мыслями, ощущая, как холодеют руки и немеют их пальцы. Всеми силами пытается выбросить предательское волнение, но оно, будто по закону подлости, берет верх, овладевая её бренным телом. Садится, желая собраться с новыми силами, на старую широкую лавочку, прокручивая события одно за другим. Вспоминает, как несколькими месяцами ранее Таня тоже не отвечала на звонки. Её не было видно нигде. Страшнее всего оказалось то, что Шишинин тоже её потерял. Он невероятно переживал за единственную солистку, оставшуюся в группе, обзванивая при этом все морги и больницы. Тогда-то и пришлось звонить на родительскую квартиру, в родной Саратов. –Алё! Таня, Таня.. ты пропала опять.. Мне нужно поговорить с тобой. Очень нужно. - голос тараторил, язык заплетался. –Алё, кто это? - внезапно послышался тембр, немного похожий на Татьянин. –Тань, это ты? Это же я, Лена..- сделала небольшую паузу, – Апина. - сказала на выдохе. –Ах, вот оно что. Это Людмила. - голос приобрел оттенок некоторого недоверия, – А Тани нет. Людмила.. Старшая Танькина сестра и полная её противоположность. –А..что с ней? Почему она не может подойти? - голос дрожал в накатившей тревоге. –…Таню в санаторий отправили. Отходить от таких, как ты. Вычеркни этот номер из телефонной книжки и не звони сюда больше никогда. Я благодаря тебя чуть сестру единственную не потеряла. И, вспоминая, как наяву, слышит в голове одинокие, отрывистые гудки. Тогда Лена была уверена, что если бы Иванова-старшая в тот момент увидела её живьем, она точно сначала посмотрела бы скептично, а после бы разозлилась и едва не выкинула Апину из квартиры. Лена слегка хлопает себя по щекам, возвращаясь из, спутавшихся в единый комок, мыслей. Благо, сейчас все куда лучше. Встаёт, тихо открывая деревянную подъездную дверь. Пятый этаж. Самый последний. Невольно вспоминает строчки схожей по названию песни «Секрета» . Топчется на одном месте, словно пятиклассница, что принесла со школы двойку. Хочет, очень хочет позвонить в дверной звонок, но никак не может сосредоточиться, решиться. Страх растекается по жилам чем-то чернеющим и вязким, заполняя каждую клеточку её тела. Апина устала и жаждит только одного, скорей бы все разъяснилось и пришел бы конец её пытке. На миг ощущает себя полнейшей идиоткой, думая, мол вдруг Таньки вообще и дома нет. Хмурит брови, до боли прикусывая подкрашенную нижнюю губу. Внутри разгорается неуверенность. Наконец переступает через себя, недолго продержав малость заедавшую кнопку. Треск оказывается настолько громким, что неприятная волна мелкой дрожью прокатывается по всей лестничной площадке, однако, реакции не следует никакой. Апина прислушивается, прижимаясь ухом к замочной скважине. Первое время кажется, что нет даже намеков на чье-либо присутствие. Ни шагов, ни каких-то мельком брошенных фраз. Пустота, что словно заполняет весь дом от фундамента до самой крыши. Такой расклад Лену явно не устраивает. Звонит по новой, куда более настойчивее. Злится и на саму себя и даже на Таню. Прожимает кнопку так, что она того гляди отвалится. Не успевает опомнится, как слышит поворот замка с обратной стороны, резко убирая руку с неким смущением. Взгляд расширяется в один миг, только Иванова показывается её глазам. Бледная, измотанная. И какая-то не такая. Глаза. Первое, на что всегда Лена обращает пристальное внимание, дабы оценить состояние собеседника. Не зря говорят, что они являются зеркалом души. И никогда не ошибаются, чего не происходит и сейчас. Они словно стали тусклее. Уже не такие смеющиеся и яркие. И таится в них один только пепел. Словно что-то в миг сгорело до тла. Лицо какого-то непонятного сине-зеленого оттенка, как у больных туберкулезом. Татьяна смотрит с равнодушием, лишь вскидывает тонкие брови, поджимая руки под грудью. Она стоит в атласном вишневом халате, мягко овивающем изгибы хрупкой фигуры. Приятная на вид ткань поблескивает на свету, что ярко сочится на темную лестничную клетку. Лена непривычно щурится. –Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе, ясно. - с презрением и некой горечью начинает Иванова, смотря на Ленку сверху вниз. –Чтож.. - несколько оценивающе прищуривается, – проходи. Лена нервно сглатывает. Она терпеть не может этот фирменный прищур, обозначающий затаённую обиду. Нерешительно входит в просторную квартиру, что даже с самого порога отдаёт домом, чем-то родным и уютным. Но Апина ощущает себя не более, чем человеком со стороны, от чего-то понимая, что тепло это больше ей не светит никогда. Таня не держит «гостью» в дверях. Проводит в широко раскинувшуюся своеобразную залу. В воздухе царит неприятное напряжение и недосказанность. Танька смотрит в немом вопросе, поправляя русую челку, что уже немного отросла и стремительно норовит упасть на глаза. С горькой улыбкой смотрит в пол, устланный ковролином. –Ну так.. - поднимает глаза, что все так же щурятся, ни на миг не меняя своего положения, – чем обязана? Бледный уголок губ привычно криво изгибается. Апина отчаянно старается поймать её взгляд. –Таня.. - гулко выдавливает из себя Елена, пытаясь собрать все мысли и слова в кучу. –За все то время, что я звонила тебе ты ни разу не удосужилась даже поднять трубки. Что мне оставалось делать? - поднимает на Иванову взгляд, полный непонимания. Висит немой вопрос, сковывающий движения и не дающий думать о чем-либо другом. –Как минимум пораскинуть мозгами и сообразить, что если я не подхожу к телефону, значит просто не имею ни малейшего желания поддерживать разговор. - ровно выдает Таня. Ни один мускул на её лице даже не дрогает, что явно ей не свойственно. –Но я же переживала за тебя.. - искренне говорит Апина, совсем не понимая причины такого поведения. Лена окидывает взглядом помещение вокруг себя. Вроде все то же, но отдает какой-то навеянной скукой и гнусной серостью страдания. –Апина.. - тяжело выдыхает, – хватит морочить мне голову.. Я прекрасно знаю, что единственный человек, о ком ты печешься это твой Саша..разве не так? Брови поднимаются максимально высоко, застывая в гримасе удивления и непонимания. До Лены никак не доходит то, почему Таня ни с того ни с сего кидает ей предъявы, причем даже какие-то непонятные. По крайней мере Апина яро и честно пытается разобраться в том, что же так Таньку не устроило. –Он мой продюсер, Тань. Про-дю-ссер. - четко произносит по слогам, – конечно меня заботит, что он там и как. Я не понимаю одного.. - слегка сжимает губы, – что ты пытаешься этим сказать? –Не еврейка вроде.. - окидывает Лену равнодушным взглядом, - а вопросом на вопрос отвечаешь. –Я просто-напросто устала от того, что ты используешь меня время от времени, только и всего. Когда он в отъездах, в командировках деловых, ты постоянно мчишься ко мне, Лена.. и заливаешь мне всякую дурь. А только.. - рвано вдыхает, активно жестикулируя, – только он показывается на горизонте, тебя уж и след простыл. На Апину тут же сваливается огромный, непосильный груз вины. Но у нее не получается ему противостоять, так как она обреченно понимает, что иначе просто не может. –Тань..но..я же не могу выбирать и жертвовать чем-то одним в пользу другого, тоже, знаешь ли, не мало важного. Голос становится громче, малость хрипя. Татьяна подходит немного ближе. –Тебе просто нравиться сидеть на двух стульях, признай. - вскидывает одну руку, будто бы невзначай, –и можешь голимо отпираться чем угодно, я все равно не перестану так думать. Лена ошарашено молчит, пока взгляд её бегает от одного угла комнаты до другого. Квартира овеяна мраком и некой горечью, которую Таня явно пытается скрыть. Желтоватый свет уже не кажется теплым, а скорее наоборот, чужим и неестественным. Апина окидывает каждую деталь в гостиной. И для каждого уголочка, каждой вещицы у нее есть свое отдельное воспоминание. Которое всплывает в глубинах памяти далеко не сразу, а только по прибытию в эту квартиру. В левом углу стоит старый сервант со сверкающим хрусталем. Из бокалов этого сервиза они вместе непринужденно любили пить шампанское, даже не переодеваясь из гастрольных костюмов. А бывало Танька с собой их брала и тогда они смаковали благородные напитки прямо в гримерке после выступления, иногда и до. Смеялись, звонко чекаясь и стараясь не пролить игристое. Далее – длинный шкаф-стенка, на самом верху которой стоят цветы, причем уже засохшие. Это им подарили после очередного концерта. Таня еще долго любовалась, насколько же букет пышный и решила оставить его у себя. А Лена и не была против. У самой дома уже чуть ли не оранжерея. На полочках самой стенки чего только нет. Книжки, видеокассеты, бесчисленное количество альбомов, как старых и уже потертых от времени, до совсем новых, в ярком переплете. Но взгляд привлекают две фотографии и что-то напоминающее рамку. Все это стоит несколько отдельно и явно видно исходящий трепет подбора. Стоят две фотографии Таньки. На одной она совсем маленькая. Судя по маленьким глазкам-пуговкам и бантикам на длинных косичках – еще даже в школу не пошла. Эта фотография явно отличается от всех остальных. Отличается тем, что у Тани здесь взгляд мягкий, а не привычно пристальный и серьезный. Брови расслабленно вскинуты, а на губах легкая улыбка. На самой ней какое-то простое ситцевое платьишко в горошек. Полностью рассмотреть не удаётся, так как Татьяна здесь попадает в кадр только на половину. Чего не скажешь о следующем снимке. Там от былой милой крохи не осталось и следа. Он будет только если Иванова улыбнется, но здесь уже цельная взрослая барышня, лет восемнадцати-девятнадцати сидит, пристально уставившись в объектив. В каком-то белом платье, что, судя по аккуратным швам явно не фабричное, а шитое кем-то из домашних, а может даже и портнихой, под заказ. Густые завитые кудри струятся по малость ссутуленным вперед плечам. Тонкие брови немного напряжены. Взгляд Елены долго мелькает по мелким, как кажется из-за расстояния, чертам лица, переходя далее. Блики света падают на рамку фотографии, которую, судя по всему Татьяна в сердцах опустила вниз. И Ленка тут же пытается вспомнить, что же это за снимок. Осознание пробивает насквозь. В этой рамке фотографии две, просто одна немного перекрывает другую. Первая – относительно недавняя, сделанная этим летом. Тогда их кто-то щелкнул на очередной репетиции. Лена отчетливо помнит свое легкое белое платье и Танькин короткий обтягивающий костюм, какого-то синеватого оттенка. Увидев Татьяну в нем впервые она подумала, что того гляди дара речи лишится либо плашмя упадет в обморок от нахлынувших чувств. А под ней фотография вторая – довольно таки старая. Там Апиной самой чуть больше двадцати лет. Она хорошо вспоминает, как Таня выпрашивала её себе на память. А Лена и рада отдать, все равно вторая есть, точно такая же. Да и, честно признаться, ей для Ивановой ничего не жалко.

***

Так называемую идиллию Апиной наедине с собственными мечтаниями прерывает холод, который проходит крупными мурашками из-за чужого молчания. Елена чувствует на себя колючий взгляд, от чего неторопливо и, определенно нехотя, поворачивает голову. Она старается смотреть на Таню и так и сяк, пытаясь поймать хоть толику былого тепла и родной сверкающий огонек. Но Татьяне словно льдинка попала в сердце, замораживая и ослепляя последние остатки трезвого сознания. А Иванова ничуть не сомневается в своей позиции. Она лишь хочет справедливости, в данном случае – для самой себя. –А ведь раньше ты тешила меня тем, что не предашь.. никогда. Апина недовольно хмыкает, словно её обвинили в том, чего она не делала. –И где же ты видишь предательство с моей стороны? Я просто выбрала сольную карьеру, – пожимает плечами, – только и всего. –Да причем тут это. - хмурится Таня, –на то, что ты бросила всю группу и даже на то, что ты спишь с ним я уже хоть как-то закрыла глаза. - голос на пол тона становится грустнее, – хотя, это было не так уж и просто. Но ты ведь искренне его полюбила тогда. Елена явно хочет возразить, но её тут же перебивают, от чего она не успевает вымолвить и слова. –Только не заливай мне про любовь, граничащую с восхищением и всю эту шляпу..я же видела собственными глазами, как ты смотрела на него. В голосе звучит обида, дыхание значительно сбивается. Лена не знает, что и добавить. Потому решает молча впитывать все то, что скажет ей Танька, давая ей возможность полностью выговориться и выпустить пар. –Ты не та уже, Апина.. совсем не та. - горько осознает, кротко мотая головой. –Ты чужая. И мне бы уже давно следовало открыть глаза и трезво посмотреть на все это без розовых очков. Либо это он изменил тебя.. в чем я, веришь, нет, сильно сомневаюсь.. либо же ты просто показала свою истинную натуру. –Танечка.. - срывается с губ, – это все издержки производства, пойми.. - пытается найти нужные слова, – я просто не могу иначе, не могу. - Апина обессилено прикрывает глаза, на которых уже успела выступить влага. Противный и невероятно огромный горький ком подкатывается к горлу. Точно так же, как во время очередной истерики в детстве, когда пытаешься доказать что-то маме, но она остаётся непреклонной. Что-то болезненно ноет в груди, переодически отдавая в самое сердце. Живот нервно скручивается во что-то единое и с каждой секундой неприятно сдавливающие ощущение увеличиваются, поднимаясь то к верху, то к низу. Лене неистово хочется проснуться от этого кошмара, но осознание того, что все происходит наяву и, необратимо только усугубляется, впивается куда-то под кожу. –Я поняла только одно, ЕленЕвгеньна.. - говорит Таня уже в пол оборота, кидая разочарованный взгляд, – зря я тогда переубеждала нашего Шишинина.. - качает головой, – он с самого начала видел все это твое блядство. Жаль только.. - замолкает, смотря в пол, – что мне все открылось только сейчас. Танька обессилено опускает тонкие руки, словно у них идёт битва. Обхватывает лицо руками, отчего-то судорожно его потирая. –Лена.. услышь меня наконец.. - немного переходит на крик, рвано дыша, –у меня сердце на куски разрывается от того, что ты постоянно носишься с этим своим Иратовым.. как какая-то девочка на побегушках. - руки заметно начинают подрагивать, – и ведь не поймешь, кого же ты любишь.. то ли его, то ли себя любимую, так как в грошь никого не ставишь. - последние слова яростно и, немного уставше, выплевывает. Взгляд Лены туманный, задумчивый. Она словно обстрагировалась, не желая слышать ни единого болезненного откровения. «Она просто не в себе, вся на нервах», – думает Апина, пытаясь хоть как-то себя утешить. –А помнишь.. как мы раньше ходили на луг.. тот, под Саратовом у старой дорожной развилки.. У Таньки в сознании что-то екает, на мгновение уходя прочь от конфликта. Она вспоминает ласковое, родное и до того личное, что голос предательски содрогается. Идёт сильная трещина по, казалось, непробиваемому внутреннему стержню из чистого свинца. –Мы там ромашки собирали, плели венки.. И ты тогда сказала, что он будет цвести вечно в знак наших с тобой доверительных отношений. И..любви. - затихает, опуская взгляд. Сжимает руки, то и дело царапая длинными ногтями. –Умеешь же ты, Лен, забраться прям в самую душу и вывернуть её наизнанку одной только своей фразой. - легкая улыбка трогает губы, чему Елена несказанно рада. –И тем не менее.. - в голосе стоит тихий, но очень ощутимый всхлип, –ты эти ромашки собственноручно загубила, чуть ли ни переехав их Камазом. Апина..встреча с тобой – кошмар моей жизни. Лена не хочет слышать, не хочет верить. И не будет, пока не кончится внутри некое топливо, которое подливается всякий раз в подобного рода случаях. –Ты выговорилась..м? - нерешительно поднимает на нее взгляд Апина, медленно подходя ближе. –Да. - выдыхает, поднимая на Ленку пристальный взгляд, – и не жалею ни о едином сказанном слове. Лена сокращает между ними дистанцию, однако Таня этому не противится. Лишь ждет каких-то действий с темнеющим недоверием в глазах. Апина не торопится, наблюдая за Танькой. Та действительно малость успокаивается, но радоваться пока рано. –А ты.. разве не все еще высказала мне? - прищуривается Иванова, –тебя, наверное, милый уже заждался..- отводит взгляд, – не смею задерживать, – отчасти вскидывает голову, указывая в сторону входной двери. –Иванова.. - губы Лены изгибаются в мягкой и почти ненавязчивой полуулыбке, – ты, кажется, узнать хотела, кого же я все таки люблю.. Таня приподнимает одну бровь. Непроизвольный, светло-розовый багрянец заметно появляется на её щеках. Танька уже хочет поддаться лакомому искушению, однако, все таки старается держать ум трезвым и стоять до последнего. –Поцелуй меня на прощание..пожалуйста. Таня ничего не говорит, лишь глубоко вдыхает, словно к чему-то готовясь. –Ладно уж. - сжимает губы, –только прошу, не говори как в мексиканских сериалах. Лицо Татьяны совсем близко. Её горячее и сбившееся в один миг дыхание опаляет бледную шею. Она как ни в чем не бывало убирает с лица Ленки мешающие светлые пряди, что успели выбиться из аккуратной прически. Громко и весьма ощутимо вдыхает запах импортных духов. С жаром касается чужих губ своими. До того нагло и настойчиво, будто специально готовилась к этому. Елена еле как стоит на подкашивающихся ногах под напором Таньки. Проводит руками по выступающим лопаткам вдоль гибкой и тонкой спины. Царапает чужую талию, нарочно впиваясь длинными ногтями, дабы оставить это как воспоминание. Крепко сжимает её, что Таня издает тихий полу крик. Иванова неторопливо отстраняется первой, поджимая и слегка касаясь языком нижней губы с чужой размазанной помадой. –Ну все.. - в привычной манере улыбается, ни на секундочку не сводя глаз с Апиной, – за сим разрешите..откланиться. - лукаво шепчет, театрально разводя руки.

***

Апина едет домой разомлевшая, с заметной испариной, и совсем не понимает ни собственного состояния, ни состояния Татьяны. Радует только то, что она, вероятно, уже не такая неприступная, как было несколько часов назад.