do you think that I forgotten about you?

***

      я скучаю       Йост тупо пялится в экран еще полностью не прояснившимся спросонья взглядом. Он открыл глаза буквально десять секунд назад, но тут же снова их закрывает и как можно сильнее хмурится, пытаясь силой заставить мозг работать, а не посылать ему больные галлюцинации. Йост выключает-включает телефон и несколько раз моргает.       Сообщение висит на месте. Те же два слова.       Сердце, последнюю минуту глухо бьющееся в горле, теперь ухает вниз, заставляя внутренности скрутиться в фантомном спазме. Йост приподнимается на локте и поворачивается набок, чтобы стряхнуть состояние полусна.       Йост всегда спит крепко, только вот сегодня почему-то долго ворочался, и в беспокойной дрёме услышал раздражающий писк уведомления. А звук он отключил практически везде, где его ответа могли подождать несколько дней, и оставил только в шести чатах, пять из которых были с самыми близкими, которые не станут дергать в два часа ночи по пустякам.       Про шестой Йост отчаянно хотел забыть. Он не надеялся и не ждал. Наоборот, просто посчитал ненужным ставить беззвучный там, где больше не появится сообщений. Всё, связанное с Августом, осталось нетронутым. Йост не удалил переписки, не удалил контакт — рука не поднялась даже спустя столько времени. Что хуже — он даже не отредактировал имя. Милое «Аггу» с идиотским сердечком, которое не ни стереть, ни заменить, потому что иначе Йосту будто его контакт мог для чего-то ещё пригодиться; будто Йост хотел вместе со смайликом стереть и то, что между ними было.       Йост не хотел. Поэтому оставил Августа, «Аггу», висеть в телефонной книге, словно в картинной галерее, воспоминанием — множеством воспоминаний, которые и дальше будут жить тяжестью в солнечном сплетении, сколько не зажимай Backspace. Йост удалил только аватарку, потому что пролистывать контакты, постоянно цепляясь глазами за их совместное фото, обрамленное в кружочек, было абсолютно невыносимо.       Лучше не стало. Йост приноровился пользоваться поиском.       Собственная неспособность отпустить прошлое не должна была стать проблемой. На то оно и прошлое — жалеть можно сколько угодно, только вот ничего, никого уже не вернуть. Йост знал это как никто другой. И Августа в скудный список безвозвратно ушедших занёс с непоколебимой уверенностью.       А Август, видимо, как всегда, его уверенность на хую вертел и играть по устоявшимся правилам не собирался.       «Я скучаю».       Просто...что?       Йост допускает мысль, что Август просто ошибся номером — это предположение заставляет сердце неприятно сжаться, но оно ведь правильнее. Йост не представляет, как вдруг эти слова могут быть обращены к нему. Точно не спустя столько времени, когда, кажется, им нужно было давно забыть друг о друге.       Пальцы начинают нервно стучать по клавиатуре, писать и судорожно стирать, в итоге останавливаясь на простом:       что?       Может, сейчас всё прояснится и на самом деле окажется ошибкой. Может, в таком случае они даже посмеются над этим и перекинутся парой слов, чтобы через несколько минут снова притвориться незнакомцами. Это будет правильно. Это будет понятно.       Йост на автомате скользит взглядом вверх по экрану, о чём жалеет практически мгновенно, стоит заметить дату последнего разговора.       Почти грёбаный год назад.       Да и разговором это можно назвать с огромной натяжкой. Сухая выжимка фактов, словно одолжение. «Я забрал вещи», — от Аггу, практически за полночь, когда, видимо, нашлось время для короткого сообщения. «Договор расторгнут, если что», — написал Йост в ответ, пожав плечами. Чисто из вежливости, чтобы в этом диалоге подвести черту и больше никогда сюда не возвращаться.       Видимо, не стоило зарекаться.       Слишком громкий для такой бесшумной ночи звук уведомления заставляет вздрогнуть. Кляйн, сжав зубы, опускает взгляд к новому сообщению.       йост, я скучаю       Написанные даже не им слова почему-то встают поперек горла. Сердце делает кульбит. Значит, не ошибся. Йост судорожно давит пальцами на переносицу и старается унять растущую в груди тревогу. Что ему думать, что чувствовать? Почему сейчас, глубокой ночью, почему именно эти слова? Пьяная ли это выходка или крик души? Колючие вопросы сыплются один за другим, заново бессовестно обнажая криво заштопанные раны.       Йост почти каждую ночь терпел бушующий внутри и оставляющий осколками воспоминаний жгучие царапины вихрь эмоций, лишь бы удержать в себе чувства, которые Август так просто выразил за них двоих одним дурацким сообщением. Хотя простого в этом не было ни хуя, раз Йост так и не осмелился написать первым, гораздо, гораздо раньше.       Йост думал, все проёбано. И даже если Аггу думает так же…       Истина проста.       я тоже       Йост почти кидает телефон на кровать экраном вверх и садится, скрючившись и принимаясь тереть ладонями лицо. Вместе с тревогой, скрутившейся в груди, неожиданно начинает нарастать и боль, до рези в глазах знакомая. Она похуже стаи одичавших кошек точила свои когти о сердце каждый раз, когда мозг решал напомнить Йосту о бессмысленно просранной лучшей жизни. Жизни с Августом.       Всё ведь завертелось до отвращения банально: спокойно, немного смазанно, но без сомнений и избегания чувств. Сначала было интересно, необычно — исследовать друг друга сантиметр за сантиметром, секрет за секретом; эйфория от открывшихся возможностей захлестывала с головой, позволяла утонуть в осторожной нежности и наконец-то ничем не сдерживаемой страсти. Йост любил Аггу, любил то, что он делает, а особенно — что они делали вместе. Была ли то музыка, концерты, глупые видео в соцсетях или неумелая генеральная уборка в их съемной квартире в Берлине — если Август был рядом, всё приобретало особый смысл.       Казалось, весь мир прямо у их ног, казалось, просто протяни руку и возьми.       Что ж, им почти удалось дотянуться.       Они разбились отвратительно тупо, с разгона на повороте к чему-то более серьезному и значимому. Когда вдруг разрозненность мнений и образов жизни начала иметь значение, начала отдалять их друг от друга. Сначала это оставалось незамеченным — были альбомы, туры, важные встречи и вечные проблемы с организацией; Августу уже не было места в рабочей рутине Йоста, как и Йосту — в рутине Августа. Они начинали походить на незнакомцев. Если удавалось пересечься каким-нибудь одним утром, перекидывались парой слов, разделяли быстрый поцелуй в уголок губ и разбегались как можно дальше друг от друга, решать собственные проблемы. Не хватало времени, не хватало ласковых слов друг другу. Это никогда не значило, что не хватало чувств, но им почему-то просто не показалось необходимым бороться.       Их связь была крепкой. Хрупким оказалось терпение.       Они поговорили об этом так, как обычно говорили о планах на день или необходимости купить стиральный порошок. С таким хладнокровием, будто это ничего не значило, и хотелось просто побыстрее приступить обратно к делам. Поговорили, в спешке собрали вещи и исчезли из жизни друг друга; погнались за чем-то, что на тот момент казалось гораздо важнее чужого греющего сердце присутствия.       Накрыло потом. Когда забот вдруг начало становиться все меньше и меньше, и появилась она. Ебучая пустота. Такая непривычная, тянущая в груди, возникающая независимо от количества людей в помещении. Пустота, которую раньше заполнял чужой голос, чужие ничего не значащие прикосновения или сообщения. Знание, что твой человек рядом с тобой.       Чтобы начать чувствовать это, не потребовалось даже месяца.       Признал Йост только через полгода.       Просто сдался, когда телефон с открытым очередным «скорбящим» о них видео полетел в стену. Просто позволил неопределенному «хуево» превратиться в голове в «хуево без Августа».       Это оказалось так очевидно. Так, блять, легко, что в тот же вечер настигли слезы. Горькие, отчаянные до жжения в легких, бессильные, потому что он, — нет, они так отвратительно глупо их проебали. Но прошло слишком много времени, чтобы можно было что-то исправить.       И в этой гулкой жалости, в тихом сожалении, пролетело ещё шесть месяцев. Абсолютно бесполезных, проёбанных в никуда по ощущениям, но в течение которых Йосту даже удавалось создать впечатление свободного и в своей свободе счастливого человека.       Он пытался относиться к дыре в своей груди равнодушно.       Он говорил: «Просто ничего не вышло».       Иногда: «Что? Нет, мы не встречались».       Легче казалось убедить себя, что они никогда не были вместе, не делились самым сокровенным; никогда не дарили друг другу быстрых утренних поцелуев, которые порой превращались в ленивые и тягучие; никогда не занимались жарким до закатывающихся глаз сексом и не просыпались в одной кровати.       Если в особенно плохие дни это не удавалось, Йост усиленно вспоминал другую сторону медали. Как постепенно всё чаще запустевала их квартира, пока приходилось разгребать дела на студии или встречаться со старыми друзьями; как легкий флирт в переписке превратился в разговоры с самим собой или сухое изложение фактов, потому что не было времени на мысли, которые не могли подождать до следующей встречи. Вспоминал чужое со вздохом: «Ладно. Да. Наверное, так будет лучше».       Последнее отрезвляло особенно. Йост не сомневался, что услышанное в голосе Августа равнодушие всё это время было единственным по отношению к нему чувством.       Не сомневался до этой самой ночи. Не иначе, блять, как судной.       Йост вспоминает про телефон и, нервно сжав его в руке, подносит к лицу. Снова щурится от яркости.       я могу позвонить?       Истеричный смешок сам по себе срывается с губ, и Кляйн прикусывает щёку изнутри, снова пялясь на буквы так, будто они не складываются перед ним в слова. Август знает, что просить. Первый порыв — отказать, спрятаться за тщательно продуманными сообщениями, не выходить из зоны комфорта, потому что звонки каждый раз вызывают у Йоста ужас. Нет времени подбирать слова, нет возможности выразить их действиями, подкрепить мимикой — остаются только беспорядочный поток мыслей и дрожащий голос, в котором Йост не умеет скрывать эмоции.       Он думает о голосе Августа. Хриплом, текучем, с забавным восточноберлинским акцентом, из-за которого почему-то всё время кажется, что Аггу сияет улыбкой. Всегда уверенном. Будет ли Аггу таким же сейчас? Уверенным, знающим, что сказать? Или им обоим придется выворачивать душу, чтобы отскрести со дна хотя бы несколько правильных слов, примитивно выражающих эту мразотную тоску? Йост склоняется ко второму и вдруг ловит себя на мысли, что хочет этой уязвимости. Хочет оголить свою боль, если в ответ ему будет дозволено впитать чужую. Хочет просто, сука, Аггу услышать.       Так что на сообщение отвечает коротким согласием и смотрит, как в ту же секунду две галочки окрашиваются в голубой цвет. Йост в ожидании неизбежного забывает, как дышать, и на экране сосредотачивается максимально, не моргая. Но иллюзия готовности рассыпается почти сразу, как тихий рингтон разрывает тишину ночи, и Кляйн вздрагивает от звука всем телом. Секунд пять пялится на смайлик рядом с чужим именем, пытаясь справиться с необъяснимым страхом перед неизвестным. Потом приходит в себя и принимает звонок. К черту всё.       Первые полминуты, кажется, ничего не происходит. Тишина, прерываемая периодически всполохами связи и звуками, отдалённо напоминающими тяжёлое дыхание, врезается в мозг и заставляет Йоста несколько раз убедиться, что он всё ещё на линии. Сказать что-либо он не осмеливается — язык будто прилип к небу. Его колошматит из крайности в крайность от самого факта чужого присутствия, пускай даже иллюзорного, через экран на расстоянии в шестьсот километров. Страшно. Хочется.       — Я разбудил тебя? — неожиданное. Йост прикрывает глаза рукой и всем естеством обращается к усталому, мягкому голосу из динамика. В голове только несвязный бред, и Йост действует на ощупь, выцепляет первую наполовину сформулированную мысль.       — Ты же знаешь… — Йост обрывает себя и резко замолкает, поджимая губы. Он шумно выпускает оставшийся в легких воздух и пытается подобрать новые слова. Потому что Август не знает. Больше нет. Он всегда насмехался над обычаем Йоста по субботам засыпать задолго до полуночи, ворчал, что дней недели в их работе не существует и что ложиться в десять часов вечера, словно монашка, — просто смешно; но это было блядский год назад, и Аггу не было никакой необходимости хранить такие мелочи в памяти.       — Да, знаю, — прерывает Аггу поток неконтролируемых мыслей, в одну секунду сметая все сомнения. Йост повисающую через каждую реплику тишину уже всеми фибрами души ненавидит. Он почти осмеливается возразить, когда Аггу исправляется сам. — Помню. Просто не знал, как начать разговор.       Йост несмело улыбается уголком губ, понимая, что всё-таки был прав, и они сейчас оба друг перед другом безоружны.       — Ты уже начал его, — Он откашливается, но голос остается слабым. Вера в то, что он правда разговаривает с Дидерихом, всё ещё до смешного непрочная.       — Сообщения это другое. Ими легче.       — Тогда тебе стоит повторить вслух. Всё, что ты написал, — Йост напряжённо замирает, ожидая ответа. Как будто до сих пор есть вероятность, что происходящее — глупое недопонимание.       — Считаешь, у меня помутнение рассудка? — Аггу читает его мгновенно и коротко усмехается. — Знаешь, ты прав. Я окончательно ебнулся, потому что скучаю по тебе, — и вживую эти слова ощущаются простреливающими тело разрядами тока. — Невыносимо, блять, скучаю, знаешь? Так невыносимо, что во мне сейчас всего лишь полбутылки пива, но я послал всё и написал тебе. Вообще-то, хотел выговориться в пустоту, думал, я заблокирован. Но ты ответил, — голос Аггу срывается на истеричную ноту, и он коротко надрывно смеется, пуская импульсы Йосту прямиком в солнечное сплетение. — Ахуеть.       — Я нигде тебя не блокировал, — и это единственное, что Кляйн может прохрипеть в ответ на отчаянное признание. Он ухватывается за материальное. Аггу невесело хмыкает.       — Думал, что между нами настолько всё кончено? Что никогда не возникнет нужды писать? — и снова точное попадание. Это ощущается привычно — понимать друг друга практически мгновенно, подхватывать застрявшую в голове мысль. Но сейчас все отголоски прошлого кажутся просто совпадением.       — Да. Или что никогда не хватит смелости, — у Йоста лично не хватило. Они опять разделяют молчание, не понятно о чём думая.       — После ссор я практически всегда сдавался первым, — Аггу, судя по всему, улыбается, но в голосе ни капли веселья, и Йост эту ностальгическую грусть полностью разделяет.       — Это не ссора, — горькая правда.       — Определенно. Это, конечно, хуже.       Йост не знает, что сказать, и впервые за ночь задумывается о смысле их разговора. О возможных исходах. Причина проста и очевидна: они ужасно друг по другу соскучились, но что из этого следует? Чего они хотят сейчас, чего хочет Йост? Он бесконечное количество раз с головой уходил в чертоги памяти, думал, как всё было бы, если бы Август не ушёл, если бы они не оттолкнули друг друга. Но реальность от мечт отличается кардинально. Они уже проебались.       Август снова будто мысли его читает и в трубку практически шепчет, надрывно, горько:       — Я никогда не был за то, чтобы все разрушить. Даже в тот день. Я никогда не хотел этого, — и этих слов достаточно, чтобы Йост почувствовал, как слезы подступают к глазам. Он за секунду прокручивает в памяти тот роковой разговор и щетинится от обиды, на Августа или на суку-жизнь — непонятно.       — Но ты не возразил, — режим атаки — смехотворно и жалко, но Йост правда хочет знать, что было в голове у того, кто в итоге первым приполз обратно. — Ты ответил едва ли не спокойнее, как будто этот разговор был лишь вопросом времени.       Август выдыхает едва слышное «блять» и молчит несколько секунд. Ковыряться в старых ранах неприятно. Оправдываться за то, чего уже никогда не исправить, — тем более.       — Не скидывай вину на меня, — голос Аггу на выдохе звучит сдержанно, несмотря на сменившееся настроение разговора. — Ты выглядел настолько равнодушным к тем ужасным вещам, которые вылетали с твоего рта — ты был настолько равнодушным, — что я не видел способа нас спасти. Признаю, я тоже был заебан, как черт, и тогда во мне всё вызывало раздражение, включая тебя. Я думал в моменте, что так и правда будет легче, — он медленно переводит дыхание и снова становится тише. — Но если бы кто-нибудь ударил меня по голове, чтобы я осознал, что мы на самом деле, блять, творим… Йост, я бы ни за что не дал тебе уйти.       Кляйн утыкается взглядом в одеяло, чувствуя, как загнанно бьется собственное сердце. Давно знакомое ощущение вселенской несправедливости, ничуть не ставшее со временем менее острым, сдавливает грудную клетку. Йост знает, что в жизни случаются вещи, на которые ты ни при каких условиях не можешь повлиять — он полжизни пытался смириться со своим бессилием. И в ситуации с Аггу думал, что у них не имелось шансов спастись. Но сейчас он представяет, что было бы, если б Август прервал его смазанный монолог, сказал уверенное «нет», — может даже просто подошёл и заткнул поцелуем. Йост думает — шанс был. И время вдали друг от друга, идиотское молчание, попытки отгородиться от воспоминаний — всего этого они могли избежать. Больно.       — Я очень долго убеждал себя, что мы всё сделали правильно.       — Я так и думал… — Аггу нарочито вздыхает и продолжает с улыбкой. — Я уже привык к мысли, что любил тебя больше, чем ты меня.       Йост слышит в этом иронию, попытку разбавить атмосферу, но тучи в собственной голове лишь сильнее сгущаются — такое не выдумаешь. Значит, были сомнения.       — Если ты ещё раз скажешь что-нибудь подобное, я прилечу и придушу тебя собственными руками.       В трубке слышится смешок:       — Узнаю моего Йоста, — Йост хмурится и тяжело вздыхает. Будто Аггу говорит про кого-то другого. Про кого-то, кого они оба оставили в прошлом. И думать об этом так же мучительно, как и обо всём остальном, с ними связанном, поэтому Йост просто продолжает мысль.       — Ты просто не имеешь права говорить такие вещи. Ты даже не представляешь, как сильно я тебя любил, — Кляйну эта «подчеркнуто о прошлом» формулировка встает поперек горла. Но он надеется, что у него ещё будет время для нормального признания.       — Да. Кажется, в этом и была проблема. Мы оба не представляли, как были любимы. А потом, наверное, вообще забыли, что любим друг друга. Так глупо.       Йост молчит почти минуту, вперившись взглядом в одну точку. Аггу снова берет на себя смелость говорить.       — Но я вспомнил, Йост, — его голос тихий и хриплый, и Йост на пару секунд забывает вдумываться в слова. Ужасные, обжигающие слова. — Я всё еще помню, как любил тебя. И самое смешное — нихуя не изменилось. Может, только я сам… Разлюбить тебя — ёбаное задание со звёздочкой, — и Август снова признается первым, все отстроенные стены разбивая в пух и прах. Йост чувствует, как намокли ресницы.       — Что нам с этим всем делать? — голос подводит и с каждым словом пропадает всё сильнее.       — Я не знаю, — Аггу горько усмехается. — Я люблю тебя, Йост. Я хочу тебя. Хочу, чтобы мы снова были друг у друга.       — Я тоже, — Хочет. Любит, на самом деле, всё ещё. Но только полчаса назад у него не было даже мысли о шансе на счастье, который сейчас сам попал к ним в руки. Всё слишком быстро. Йост боится. — Но я боюсь, — раз уж сегодня честность — их главная добродетель.       — Чего? — Август спрашивает так нежно и аккуратно, словно у ребенка, и Йост от этого правда готов все свои страхи поставить под сомнение. — Что мы теряем? Я не предлагаю сразу бросаться в омут с головой, делая вид, что этого года вовсе не было. Я…       — Я привык жить с болью о тебе, — Йост глухо заканчивает чужое еще не сформулированное предложение, кивая, словно Аггу может его видеть.       — Да. Та пустота, которую ты за собой оставил… Она все еще со мной. Я ничем не смог ее заполнить, — Август молчит несколько секунд, видимо, будучи неуверенным в том, что хочет сказать дальше. — Да и не хотел, если честно. Если не ты, то никто.       Это звучит так просто, так по-детски глупо и наивно, что Йост вдруг расплывается в улыбке. Он представляет наигранно суровый взгляд Аггу, должный убедить его в серьёзности этих слов, и от трогательности этой картины сердце тоскливо сжимается. Блять, как же он скучает.       — Ты зарекаешься, — Кляйн даже не пытается скрыть улыбку в голосе.       — Нет, Йост, поверь, — а Август, как обычно, всё воспринимает серьёзнее некуда. Йост старается соответствовать и сосредотачивается. — Я так много думал об этом. Мне приходилось думать, потому что я почти смирился с тем, что нас больше не будет, — в конце концов это «почти» сыграло решающую роль, думает Кляйн. — Я не могу даже представить, что кто-то другой будет постоянно просить меня открывать окно даже в минусовую температуру, или передразнивать меня по каждому поводу, или рисовать на мне грёбаными цветными фломастерами… — Йост, смутно ощущая, как тревогу в груди постепенно вытесняет такая хрупкая в своем начале надежда, издает смешок. На чужой спине целая поляна кривых ярко-красных цветов правда смотрелась потрясающе. — Даже если бы я смог кому-то это позволить, я уже никого не полюблю так сильно, как тебя.       Йоста потряхивает от собственных слов:       — Кажется, теперь тебе и не нужно.       — Похоже на то.       Тишину, которую они разделяют, можно назвать уютной. Она длится явно дольше положенного, но Йосту плевать, он будто сидит сейчас к Аггу плечом к плечу на диване в их общей квартире, слышит чужое мерное дыхание и тонет в давно знакомом запахе. Он и забыл, каково это. Он хочет вспомнить. Он так хочет Аггу просто почувствовать.       — Так ты приедешь? — невероятно смелое, но до смешного очевидное.       По ту сторону экрана слышится копошение и судорожный вздох.       — Я хочу тебя поцеловать, — Йост произносит это на выдохе, не сумев удержать в себе. Тут же нервно смеётся и прикрывает глаза, осознавая всю наивность сказанного. Но…       — Да. Да, Йост, пожалуйста, — и на «не бросаться в омут с головой» это не похоже ни черта, но теперь плевать уже им обоим. Йосту кажется, что будет достаточно только раз прижаться к изученному вдоль и поперек телу, и он сможет впитать каждую прожитую за этот год эмоцию, разделить боль, залечить раны — и свои, и чужие, и общие. Кажется, что привыкать долго не придется, ведь на самом деле Август никогда не был от него далеко.       — Но потом мы поговорим, ладно?       — Уверен, что мы сможем остановиться и начать серьёзный разговор? － Йост фыркает еле слышно, но все равно серьёзно задумывается.             — Уверен, что не сможем, － с губ срывается страдальческий вздох.       Аггу хмыкает, демонстративно несколько секунд молчит, словно обдумывает, но они оба ответ уже знают.       — Считай, я одной ногой в Амстердаме, — без лишних слов.