Что-то между ними

Когда уйду, пусть останутся после меня

Горы стихов, дети мои и их улыбки

Когда уйду, то оставлю всего себя

Миллионы грехов, все победы свои и ошибки

•••

Практически пять лет спустя мир стал другим. Не в разговорах и хрониках (хотя, конечно, и тут еще как) — в тишине, которая вернулась на улицы, в свободе, что больше не нужно было отвоёвывать каждую неделю. Веспер сделала то, ради чего так искала Источник: удержала города от Магистериума, сняла петли с чужих шей — дала тем, кто шёл за ней, право жить без страха. Она сдержала обещание — добилась мира и свободы. Но собственного мира так и не обрела. Её личный мир по-прежнему оставался там, где его когда-то оставила Нова. И единственным, что спасало её от окончательного обрушения, была дочь. Луне было почти пять — столько сколько не было рядом и Новы. Веспер никогда не пыталась скрыть от себя или кого-то еще правду: ребёнок не только её. Та ночь, когда обряд вплёл в новую жизнь частицу Новы, навсегда осталась в её памяти, и теперь это было видно в каждом жесте ребёнка: во взгляде, который задерживался дольше, чем у других детей; в том, как она во сне поднимала ладошку, будто нащупывала чью-то щеку; в тихих словах, сказанных на рассвете глядя в окно:

«Привет, лучик»

Веспер никогда не дергала ее, не спрашивала «кому». Она знала. Источник за эти годы перестал быть оружием. Он стоял в доме как свидетель, как молчаливая реликвия, и Веспер всё реже касалась его — не из-за страха, а потому что понимала: сама «механика» силы — не главное. Главное — то, что он слышал. Не только её, но и ту частицу Новы, что жила в ребёнке. Луна иной раз подходила к шкафу, где лежала сфера, прикладывала ладонь и говорила: «Тепло». А однажды даже спросила: «Почему она там сидит, а не с тобой?» — и Веспер не нашла, что ответить. Она не оставляла надежды, но её молитвы рождались не в храмах и не на коленях. Они были вплетены в самые обыденные мелочи: во вторую чашку, оставленную на столе словно случайно; в толстовку, которую она расправляла на спинке стула, хотя никто её не наденет; в кулон, что не снимала ни днём, ни ночью. Она рассказывала обо всём — шёпотом, касаясь пальцами холодного стекла, выводя невидимые узоры на поверхности. И однажды вечером, когда девочка уснула, уткнувшись горячим лбом в материнское плечо, а ладонь Веспер легла на поверхность сферы, мир дрогнул. Не ослепительным светом, а тончайшим дыханием — как будто в комнату вошёл тот, кого слишком долго ждали, и воздух сдвинулся, пропитался новым весом. Сначала Веспер услышала чужое сердце, бьющееся в такт её собственному. Потом — уловила знакомый запах яблочного шампуня и сырой шерсти пледа, которых в комнате не было. А затем почувствовала прикосновение к плечу — лёгкое, неуверенное, но до боли узнаваемое. Она знала: возвращается. — Домой, — сказала она почти шёпотом. Комната дышала тишиной, натянутой, как струна. Веспер сидела, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить хрупкое равновесие. Луна во сне зашевелилась, протянула руку вперёд — и её пальчики легли прямо на Источник. На мгновение сфера отозвалась — слабым теплом, не вспышкой, но дыханием. Тогда Веспер осмелилась поднять глаза. На ковре виднелись три влажных следа, четвёртый таял, исчезая. На спинке стула ткань толстовки смялась, словно её случайно задели. Но главное — в воздухе висело то самое «я здесь». Не сияние, не громкое чудо — только уверенность, которой невозможно было не поверить. Девочка открыла глаза. Сонно потёрла кулачками лицо и вдруг широко улыбнулась — не матери, а пустоте перед собой. — Уже скоро, — сказала Луна, и сердце Веспер болезненно сжалось, как от удара. Слёзы пришли неожиданно. Пять лет она не позволяла себе плакать. Пять лет держала себя собранной, шаг за шагом строила новый порядок вокруг себя. Но сейчас, когда всё было достигнуто, выяснилось: самое большое её желание осталось прежним. Не сила, не власть, не даже победа. А это простое, до боли человеческое — знать, что Нова рядом. Она крепко сжала пальцы вокруг сферы и прошептала: — Я всегда знала, что у тебя есть запасной план. Воздух дрогнул, как от движения плеча за спиной. Дочь уже погрузившаяся в сон, тихо засмеялась — звонко, чисто, как Нова когда-то. И в этот миг Веспер впервые за все годы не чувствовала себя одинокой. Веспер не искала никого. Ни женщина, ни мужчина не вошли в её жизнь за эти годы, и не потому, что возможности исчезли. Скорее наоборот: мир оттаивал, люди снова учились улыбаться и тянуться друг к другу, но она оставалась в стороне. В её глазах это всегда было слишком явным: мир может заново строить союзы, искать счастье, но её счастье было уже найдено однажды и потеряно там же. И все, кто встречал её взгляд, знали это без слов. Никто напрямую не спрашивал, но в молчаливых паузах, во взглядах, в осторожных улыбках — читался один и тот же подтекст:

«Ты ведь заслуживаешь, чтобы снова жить»

Только она ведь жила, просто иначе. Не в чужих руках, не в новых именах, а в своей дочери и в ожидании, которое никогда не переставало быть. Вокруг люди постепенно находили свой покой. Шен, вечный воин, встретил женщину — простую, живую, без магии и крови за спиной — и вдруг стал мягче: учился держать её ладонь так, будто это единственное, ради чего можно отложить любое оружие и заклинание. Уже несколько лет они путешествовали по миру, иногда присылая письма из городов, названия которых Веспер слышала впервые. Оникс и Таллис осели на окраине Рима, там, где до сих пор тянуло дымом старых пожарищ. Они превратили один полуразрушенный монастырь в приют, под тихим покровительством Веспер. Там находили дом те, кто остался один после всех событий, потерял смысл или саму волю жить. Оникс улыбалась детям, которых раньше не смогла бы даже коснуться, а Таллис учил подростков музыке. Хорхе всё так же травничал, его лавка пахла мятой и сушёным тимьяном, но он не оставлял своей странной мечты — стать поваром. Иногда приносил Веспер блюда, от которых у неё текли слёзы, но не от прекрасного вкуса. И всё чаще ходили слухи, что в его жизни появился кто-то особенный — он, правда, молчал, но глаза выдавали. Люсьен же единственный ушёл в подполье. Он не смог простить себя за Нову или просто сломался там, на кладбище, где слишком многое закончилось. Его силуэт иногда пропадал на месяца, а потом внезапно возникал — и они с Веспер садились за бокал припрятанной Астры в её кухне, но никогда не говорили о прошлом. Просто смотрели в темноту за окном — этого хватало. Женщина, конечно, со временем поняла что раньше не осмеливалась даже подумать: вампир любил Нову. Любил не как товарища или сестру по оружию — иначе. И странным образом это не причиняло боли, не вызывало ревности и не отторгало. Наоборот — рядом с Люсьеном, с его болью, Веспер ощущала спокойствие — его тишина была ей близка, понятна. ~ На следующую ночь, уложив Луну и подержав её ладошку до того момента, пока дыхание не стало ровным и глубоким, Веспер тихо поднялась и вышла. Девочка спала спокойно, с едва заметной улыбкой, и это немного облегчало сердце, но не снимало усталости. Спальня встретила её темнотой и пустотой — привычной и вязкой. Она села на край кровати, чуть сгорбилась, опустила плечи. Впервые за весь день позволила себе ощутить тяжесть, от которой днём отмахивалась. Устала быть сильной. Устала держать лицо, когда внутри рвалось на части. Устала быть одинокой. Устала быть без неё. Пальцы сами скользнули к волосам, словно в поисках выключателя, чтобы погасить не свет, а напряжение, и в этот момент позади тихо скрипнул пол. Веспер даже не обернулась. — Луна, милая… я сейчас приду, — шепнула она в темноту. Но скрип повторился. И снова. В нём не было ничего детского — ни неуклюжести, ни спешки. Это был иной шаг, иной вес. Она подняла взгляд на окно. В отражении, на границе тёмного и светлого, проступил силуэт — тень, неясная и вместе с тем узнаваемая до боли — Веспер не испугалась. Страх ушёл из неё давно. Осталась тоска и жгучее ожидание. Женщина поднялась и медленно пошла к зеркалу, словно её тянуло туда невидимой нитью. Встала напротив, не включая свет. Стояла, затаив дыхание и ждала, до тех пор пока что-то невесомое не коснулось её шеи. Тёплый воздух, щекочущий выбившиеся из пучка волосы. Она замерла и не закрыла глаз. Не могла и не хотела. Веспер жадно ловила каждую секунду, каждый оттенок, даже если всё это — лишь игра её памяти или больная фантазия. Её пальцы сами нашли пояс халата и мягко потянули вниз. Ткань едва поддалась — и в этот же миг окно резко распахнулось шире. В комнату ворвался холодный воздух, полы халата разошлись. Она на мгновение обернулась к источнику прохлады, но чья-то невидимая рука мягко, но настойчиво развернула её лицо обратно к зеркалу. В отражении она увидела, как край халата медленно сползает с её плеча, обнажая кожу. И сразу почувствовала — тяжесть тёплого прикосновения, скользнувшего по её руке, доходящего до самой ладони. Пальцы её собственной руки переплелись с чужими, ощутимыми, тёплыми. Настолько реальными, что из груди вырвался сдавленный всхлип. Сзади коснулся первый поцелуй — едва касание губ за ухом. Второй — чуть ниже, на нежной коже шеи. По телу побежала дрожь. Другая ладонь обвила талию, и её спина прижалась к телу, которого не должно было быть — но оно было. Настоящее, горячее, родное. Она стояла, не сопротивляясь слезам. Они текли свободно, катились по щекам, сливались с дыханием. Женщина плакала без стыда, и слёзы были такими же настоящими, как прикосновения. Время растянулось в бесконечность, растворилось в этом мягком пламени — в обволакивающей любви, от которой не хотелось просыпаться. Ведьма не поняла, как оказалась в постели. Словно чьи-то руки подвели её, уложили, заботливо расправили простыню, прикрыли. Веспер уже почти провалилась в сон, думая, что ее видение закончилось. И вдруг услышала слова — тихие, хриплые, до боли знакомые: — Моя любимая ведьма… И сон накрыл её — глубокий, ласковый — самый лучший за последние годы. ~ Утро пришло мягко. Веспер открыла глаза и на несколько секунд не могла понять, где находится — словно тело всё ещё помнило прикосновения, а сердце боялось, что всё это растворится. Она провела рукой по простыне рядом: ткань была чуть тёплой. На прикроватном столике лежал её халат. Раскинутый небрежно, будто кто-то помогал ей снимать. Веспер закрыла глаза, задержала дыхание — и позволила себе улыбнуться. В эту минуту дверь распахнулась, и в комнату вбежала Луна — босоногая, растрёпанная, с сияющими янтарными глазами. — Мам! — Она запрыгнула на кровать, уткнулась лбом в мамино плечо. — Мамочка, пойдём сегодня в парк! Пожалуйста! — В парк? — Веспер с трудом вернулась к реальности, её голос всё ещё звучал глухо, после сна. — С утра? — Да! Сегодня так солнечно! — Луна откинулась назад, ловя её взгляд. — Ну ма-ам… ну пожалуйста. Я буду самой-самой хорошей, только пойдём. Тебе понравится! Обещаю! Веспер вздохнула, прижимая пальцы к вискам. Сил совсем не было — ночь выжгла её изнутри, но по-другому, чем раньше. — Луна… — Она попыталась улыбнуться строго, но получилось устало. — Мы можем и завтра… — Нет, сегодня! Сегодня, мам! — Девочка обняла её за шею, прижалась, и в её голосе прозвенела такая мольба, что Веспер сдалась. Да и как можно отказать этим глазам? — Хорошо, — выдохнула она, обнимая ее и девочка тут же подпрыгнула от счастья, хлопая ладошками. — Только дай мне хоть немного проснуться. — Ура! — Луна кинулась к своему комоду, начала рыться в одежде. — Я знаю, что надену! Через 30 минут она уже стояла перед зеркалом, держа в руках белое платьице с тонкой вышивкой по краю. — Мам, помоги! — Она встала прямо перед Веспер, подняв руки. Веспер в халате после душа, опустилась на колени, накинув платье на дочь. Протянула руки в рукава, расправила складки и застегнула маленькие пуговки на спине. Потом — аккуратные белые сандалики. Луна едва стояла на месте, всё время дёргала ногой — спешила, торопила. — Потерпи, — улыбнулась Веспер, аккуратно защёлкивая ремешок. — Хочешь идти быстрее — сиди смирно. — Ну ма-а-ам… — Девочка подпрыгивала, но послушно подождала, пока вторая ножка будет застёгнута. — Всё, всё, я готова! Пойдём, пойдём скорее! — Ну какая нетерпеливая, — покачала головой Веспер, поднимаясь. Женщина сама подошла к своему шкафу. Сегодня было действительно жарко, и рука потянулась к лёгкому бежевому платью — летящему и свободному. Оно мягко скользнуло по коже, напоминая о том, как давно она не позволяла себе простоты. Веспер распустила волосы, и они упали на плечи, мягкой тенью обрамляя лицо. Ведьма потянулась за кулоном — и замерла. Его не было. Ни на прикроватной тумбе, ни на столике, ни на комоде. Она рыскала глазами по привычным местам, даже заглянула под подушку. Пусто. — Мам, ну пошли-и-и! — Луна уже стояла у двери, покачиваясь с пятки на носок. — Ну пожалуйста! Там уже лучики, я видела! Веспер ещё раз провела взглядом по комнате, по полу, по столу. Ничего. Сердце кольнуло, но детский голос вытянул её обратно в реальность. — Ладно, — сказала она тихо. — Ладно, потом найду. Не мог же он испариться… Она подошла к дочери, взяла её за руку. Белое платье на маленьком теле, светлое платье на ней самой — они, отражаясь в зеркале в коридоре, действительно выглядели, как свет и его отражение. — Готова? — спросила Веспер, заглядывая в глаза дочери. — Да! — Луна засияла и сжала её пальцы крепко-крепко. — Побежали скорее! ~ Парк в этот день был живой, как будто и сам радовался солнцу. Дорожки блестели от мелких искрящихся камушков, в воздухе пахло липой и сладкой ватой от ларька у входа. С высоких деревьев сыпался мягкий свет, а под ногами трава подрагивала от каждого дуновения ветра. Луна бежала по аллее, то подпрыгивая, то кружась, словно сама стала частью этого летнего вихря. — Мам, а смотри, сколько облаков! Этот похож на зайца! — она вытянула руку в небо и засмеялась. — На зайца? — Веспер щурилась из-за солнечных лучей. — Скорее на пушистый тапок. — Ну мам! — девочка захохотала и обернулась, волосы разлетелись, платье заплясало вокруг ног. Веспер шла медленно, давая дочери бегать и восторгаться каждой мелочью. Мир вокруг был уже привычно мирным: люди сидели на траве, кто-то читал книгу, кто-то гонял мяч, вдалеке звучала гитара. Веспер вдыхала глубоко — и в груди было легко, почти без привычного давления. — Мам, садись, — вдруг сказала Луна и уверенно повела её к ближайшей скамейке. Веспер усмехнулась — в этой детской серьёзности было что-то от неё самой. Она послушно опустилась на деревянную лавку, почувствовав, как дерево под пальцами нагрелось от солнца. Ее платье разлилось по коленям, и она откинулась назад, подставив лицо свету. Сняла очки, протёрла их и снова надела: теперь тёмные стёкла скрывали её взгляд, и можно было спокойно наблюдать за Луной, не выдавая себя. Девочка тут же соскочила с дорожки на газон. Трава щекотала ей ноги через сандали и носочки, и она, смеясь выбирала цветы. Сначала осторожно — по одному, потом обеими руками, торопливо, с азартом. Лепестки цеплялись за пальцы, стебли ломались неуклюже, но ей было всё равно. Веспер смотрела, как солнечные пятна скользят по лицу дочери, как белое платьице мелькает меж травы, как смех разлетается и возвращается к ней эхом. И впервые за долгое время позволила себе просто расслабиться на лавке, закрыть глаза и почувствовать, как тёплые лучи ложатся на её кожу, как в груди расправляется что-то давно зажатое. Через несколько минут маленькие шаги снова застучали по гравию. — Мам, закрой глаза! — раздалось требовательно. Веспер рассмеялась, но подчинилась, прикрыв глаза ладонью. — Хорошо, закрыла. — А теперь открой! Она убрала руку и увидела перед собой — букетик ромашек. Белые головки, некоторые оборванны под шапочку, но сияли они ярче всяких садовых цветов. Детская ладошка протянула ей сокровище с такой гордостью, что у Веспер защипало глаза. — Мамочка, это тебе, — сказала Луна торжественно. Веспер приняла цветы, прижала их к носу, затем наклонившись, поцеловала дочь в лоб. — Спасибо, моя девочка. Это самый красивый букет, который я когда-либо держала. Луна хохотнула, вывернулась из её рук и уже снова рванула по газону. — Я за ещё! Мне нужно поздороваться с лучиком! Она махала руками, подставляла лицо солнцу, словно разговаривала с небом. Белое пятнышко сияло в лучах, и казалось, сама Луна стала частью этого света. Веспер провела пальцем по ромашкам, они закружились в воздухе словно в хороводе, и подумала, что всё-таки не зря выбрала именно эту жизнь. Она могла остаться в уединении, могла уйти в горы или поселиться ближе к тем, кто ещё знал войну, но она сознательно решила иначе — город. Чтобы у Луны было детство среди людей. Чтобы девочка могла спокойно влиться в новое, здоровое общество, где смех на улицах не прерывается тревогой за свою безопасность. Хоть Луна пока и не подавала никаких признаков Ловчей времени, за исключением цвета глаз, женщина все же не хотела чтобы она стала чужой среди обычных людей. Район, где они жили, был удивительно зелёным: тихие аллеи, старые деревья, кусты жасмина под окнами, парк рядом с домом. Здесь всё дышало спокойствием, которого так не хватало когда-то им обеим. А всего в часе езды от дома — озеро, прозрачное, широкое, куда они ездили по выходным. Там же ферма, где Луна впервые кормила коз, смеялась, когда тёплый нос мягко упирался в её ладонь, и радовалась каждому новому впечатлению, как чуду. Веспер знала: именно так и нужно. Пусть у её дочери будет мирное будущее, пусть оно растёт из простых вещей — запаха скошенной травы, звона качелей, вкуса молока прямо с фермы. Пусть Луна будет частью этого мира, а не его тенью. Именно это и было одним из последних желаний Новы. ~ А в это время, чуть поодаль, в тени деревьев стояла девушка. Тонкая линия силуэта, едва уловимая, но настоящая только для самой себя. Она смотрела, как по аллее идёт любимая женщина — её белая копна волос мерцает на солнце, а рядом вертится маленькая девочка, словно юла, то кружится, то смеётся, то мигает янтарными глазками, такими яркими — Нова не могла оторвать взгляд. Она видела, как окружающие — прохожие, семьи с колясками, старики на лавках — никак не реагируют. Словно и нет здесь ни ведьмы, ни ловчей, прошедшей сквозь огонь и кровь. Всё вокруг было занято собой: люди гуляли, смеялись, ели мороженое, отдыхали на траве. Вправду жили — ту жизнь, о которой они когда-то мечтали. Простую, мирную, настоящую. А она — тень. Призрак. Всё, что ей позволено, — смотреть издали. Наблюдать из кустов за тем, что больше никогда не будет её. Смотреть, как солнце играет в её волосах, как лёгкая ткань платья колышется на ветру, как рука Веспер крепко держит детскую ладошку. И думать о том, что её собственная жизнь закончилась раньше, чем успела начаться. Мысли текли тяжело, вязко, и вдруг их разорвал рывок. Чьи-то маленькие пальчики, горячие, влажные от бега и солнца, вцепились в её запястье. Нова обернулась — и увидела прямо перед собой янтарные точки глаз. Точно такие же, как её собственные. Белые мелкие кудряшки, сбившиеся от ветра, так похожие на те, что она сама отбрасывала с лица Веспер. — Привет, лучик, — сказала девочка. — А ты чего тут стоишь? Нова вздрогнула от прикосновения. Её кожа, давно забывшая о тепле, ожила под маленькими пальцами. Контакт был слишком реальным, слишком весомым, чтобы списать его на галлюцинацию или очередную иллюзию Источника. Она попыталась вдохнуть — и не смогла, грудь сжало так, будто сердце вдруг решило остановиться, вымаливая ещё мгновение в тишине. Луна держала её запястье уверенно, по-детски упрямо, словно боялась, что она исчезнет, если отпустить. Девочка смотрела прямо в глаза, и в этом янтаре было слишком много узнавания. — Я тебя видела раньше, — сказала она шёпотом, и уголки губ тронула тайная улыбка, которую дети хранят для самых близких. — Ты не чужая. Слова отозвались вибрацией в самом теле Новы, в самой ткани мира. Источник — тот, что так долго держал её в своих недрах — дрогнул, словно признавая: ты заплатила свою цену — больше смысла удерживать тебя. Нова ощутила, как пальцы девочки — лёгкие, но настойчивые — тянут её вперёд. И шаг сам сорвался, тело подчинилось. Она вышла из тени. Веспер, перебирая пальцами лепестки ромашек, почувствовала, как сердце кольнуло. Она задумчиво смотрела на дочь которая бежала к ней, когда ощутила лёгкое дрожание воздуха — будто сама земля откликнулась на её слова. И тогда, на краю поляны, в тени деревьев, проступила фигура. Она увидела её. Мир снова качнулся. Её силуэт был зыбким, как отражение в воде, и всё же Веспер знала каждую линию, каждое движение. Девушка стояла, прижимая себя к тени, словно боялась распасться от слишком яркого света. Мир вокруг не замечал её: мимо проходили люди, кто-то катил велосипед рядом с собой, кто-то нёс рюкзак за спиной. Нова тоже смотрела. На Веспер, на белый блеск её волосах на солнце, на девочку рядом. Смотрела, и тело отзывалось болью: как будто каждая клетка, вытесненная в Источник, теперь возвращалась слишком быстро, рвя её изнутри. Она всегда чувствовала себя тенью, почти призраком. Всё, что было ей позволено — наблюдать. Веспер не сразу смогла подняться. Колени дрожали, в висках билось слишком громко. Она боялась, что если сделает шаг, всё исчезнет — как исчезали её ночные видения. Но Луна — Луна тянула её за руку, смеясь и крича: — Мам, смотри, кто пришёл! Я же говорила, лучик не только мой! И Веспер поняла: видит не одна она. Ребёнок тоже, и это значит… значит — взаправду? Слёзы подступили резко, но сейчас они неслись вместе со светом, и женщина позволила им течь. Опять. Она сумбурно поднялась, роняя россыпью ромашки на дорожку и встав, робко шагнула вперёд. — Нова… — выдохнула она.