Галлюцинация

Санкт-Петербург, Питер, Северная столица. Как только люди не называли город, по ночной темени которого, пиная камушки, шла сгорбленная фигура. Тяжелые гады гулко ударяли по мокрому асфальту. Из-за тумана постоянно казалось, будто бы в арках, за открытыми дверьми парадных или же в темных окнах закрытых ларьков кто-то притаился. Крался за Горшком, прячась по углам, стоило ему остановиться и осмотреться. Миха это ощущение от себя отталкивал настойчиво, мотая головой, будто бродячая собака. Оно преследовало его долгие полгода. На сцене, за кулисами, на квартирниках и особенно, когда он вот так бродил в одиночестве. Горшок поднял взгляд на мерцающий фонарь и достал сигарету. Воспоминания не желали отпускать, с каждым днем отравляя жизнь и душу все сильнее. Он выдохнул дым и закрыл глаза. Да, все сильнее хотелось найти старых знакомых и уйти в мир фантазий. Но больше он не мог себе этого позволить. При каждом подобном порыве перед глазами представал улыбающийся, смеющийся и пышущий жизнью Дюха. Миха сел на грязную лавку, всматриваясь в темноту. Почему-то резко стало интересно, что его больная фантазия может выдать. И совершенно не удивился, заметив в одной из ниш до боли знакомый силуэт, которого так сильно не хватало. На сцене, в компаниях… Миха искал его везде, но найти больше не мог. - Дожили, теперь у меня галлюны и без хмурого будут? Это что-то новенькое, - Горшок откинулся на спинку лавки, наблюдая. Галлюцинация явно не оценила его юмор и пришла в движение, приближаясь. Это и правда был Князь, в своей дебильной огромной рубахе. Только бледнее обычного, с несвойственным голубоватым свечением глаз. Нет, они конечно всегда они светились, особенно если Горшок хвалил песню, но не в прямом же смысле! - Ты кого тут галлюном назвал?! Совсем без меня от рук отбился! – галлюцинация, кажется, обиделась. По крайней мере «Дюха» приподнял бровь в фирменном жесте и показал средний палец. - Ну, знаешь. С мертвыми обычно разговаривают либо в галлюцинации, либо в приходе. А раз я чист, то остается один вариант, - абсурдность происходящего по идее должна была как минимум напрячь. Но Горшок оставался спокоен, лишь пожал плечами, подтверждая свою логику. Князь подошел совсем близко и по-хозяйски бахнулся на лавку, поближе к Горшку. От него повеяло холодом, не теплом, как раньше. Но Миша был согласен и на это. Так они просидели в тишине какое-то время, каждый думал о своем. «Князь» задумчиво смотрел вдаль, Миша изображал паровоз, выкуривая одну сигарету за другой. - А эт, Княже. Как там, на той стороне? Рассказывай, раз пришел, - Миша не выдержал, первым нарушив тишину. Он сам не понимал, зачем спросил. Князь еще немного помолчал, задумчиво пожевал губу и неуловимым движением нагло спер у Михи недокуренную сигарету. Затянулся. - А хуй его знает, Мих. Я там так и не побывал, прикинь? Хожу, скитаюсь призраком по Питеру, за тобой слежу, - Князь хмыкнул, но продолжил. – Нас тут таких много, даже днем многие выходят. Солнца нет – нихуя не мешает. Все равно делать больше нечего. - Как эт не попал, в смысле?! – Горшок чуть ли не подпрыгнул на лавке от неожиданности, даже забыв, что это вроде как его галлюцинация. – А че, панков туда не пускают? Князь смотрел на него во все глаза пару мгновений, а потом заржал, запрокинув голову. Миха непонимающе нахмурился. - Хули ржешь?! - Да я не спрашивал, может через постель есть лазейка! Ты для себя иль для кого еще интересуешься? – сквозь гогот только и смог выдать Князь. Миха потупил, но вскоре присоединился к Князеву веселью. - А если серьезно? – отдышавшись и успокоившись, спросил Горшок. - Да я хуй знает, как это работает. Первый раз же, - Князь снова усмехнулся. – Помню, что умер. А глаза открыл на старой репточке, прикинь? Нашел листок даже забытый, до сих пор там. Миша задумчиво смотрел на Князя. Нет, его собственная галлюцинация не стала бы его стебать, как и пиздить сигарету. Осознание приходило медленно и неохотно. -Ты типа призрак теперь? – предположил Миха, вглядываясь в лицо Дюхи. Родное и незнакомое одновременно. - Ну если только какой-то неправильный. Иногда прохожу сквозь предметы, иногда – нет. Как-то же я сижу с тобой, - Князь кивнул на лавку, а после на пачку, зажатую в Михиной руке. – Думается мне, я типа неупокоенной души. Хуй знает. Ну, раз ты меня видишь, придется упокаивать. Миха недобро хмыкнул, обнажив клыки. - Я тебя все это время хотел воскресить, а потом удавить заново! Так может теперь отыграться?! Хер забить на помощь?! – начиная заводиться, выплюнул Горшок. Он тут страдал, скитался, будто это он помер. А тут приходит Князь и заявляет, что Горшок должен помочь ему уйти окончательно! Заебись кино, ток мелодраму напоминает. - Тогда я всю жизнь буду за тобой скитаться. Прикинь, ты с телкой какой в кровати, а рядом я?! Могу даже тебе голые коки спеть, чтобы дело легче шло! – Князь подвинул бровями и тут же резко увернулся от летящей в него бедной сигаретной пачки. - Да пошел ты! – Горшок глубоко вдохнул, чтобы не заржать. – Так эт, че… Че делать-то надо? Миха сидел на кухне своей прокуренной квартирки, где из мебели были разве что стол, стул, кровать и забывший тут что-то, попавший по ошибке, пустой холодильник. Он сидел и методично напивался, только водка шла легче воды. Под столом стояли две пустые бутылки. С момента странной встречи с Князем или кто это был, прошла без малого неделя. Призрак больше не приходил, сколько Миха не скитался промозглыми ночами. Найти в себе моральные силы доехать до Купчино Горшок в себе пока так и не смог. Да и как он себе это представлял? Заявиться к теть Наде, которая все еще в трауре, и сказать «Я за песнями пришел. Андрей сказал, они в комнате», так что ли? Если ему не набьют морду – уже хорошо. В ту ночь Дюха рассказал, будто бы он сидел за написанием очередных текстов, да так увлекся… Что его душу утащили за собой его же ожившие персонажи, теперь скитающиеся по темным уголкам. Звучало откровенно говоря, как рассказ нарка, но Миха отчего-то поверил. Может, так было проще, чем просто принять реальность. По словам не-галлюцинации, чтобы закрыть эту сказочную брешь и вернуть персонажей обратно в их мир, Горшок должен был спеть ту самую, последнюю написанную Андрюхой песню. Прокрутив еще раз все это в голове, Миха с силой провел ладонью по лицу, затушил сигарету и решительно опрокинул в себя еще одну стопку. Больше так продолжаться не могло. На следующий же день, умытый, побритый и даже относительно прилично одетый, Горшок стоял перед знакомой входной дверью. И уже минуты две не решался постучать. В нем боролось желание пощадить чувства бедной женщины и помочь Князю. О том, чем там эти их хтони из песен грозят другим – Горшок не думал. Не до того. Глубоко вздохнув, Миша занес руку и негромко постучал. Сначала за дверью было тихо, и он уже подумал, что просто не вовремя пришел. Но потом послышались шаги, и дверь открылась. Теть Надя все еще не снимала черного, и походила на призрака даже больше, чем ночной Князь. Под ее глазами залегли тени, лицо осунулось. Будто она разом постарела лет на десять. - А, Миша, это ты. Проходи, чего в дверях стоишь? – она измученно улыбнулась, пропуская его в квартиру. – Я ничего в комнате не трогала, если ты за этим. И ушла на кухню, оставив Мишу стоять в коридоре одному. Что ж, он не обиделся. Все таки видеть живое напоминание о смерти сына никто не захочет. Сняв гады, Горшок прошел в комнату Андрюхи. И правда, все осталось на тех местах, на которых он помнил. Только кровать была аккуратно застелена, а не разворочена, как всегда была после их потасовок и… Дальше Миша вспоминать себе запретил. Он прошел к столу, медленно проводя пальцами по застывшим на стенах рисункам, провел по столу, заваленному бумажками, и вздохнул. Приходить сюда было ошибкой. В груди разливалось что-то липкое и мерзкое, сжимающее щупальцами сердце. Нос противно защипало и Горшок помотал головой, отгоняя ненужные сейчас эмоции. Он осмотрел стол, пытаясь понять, какой из разбросанных листков нужен ему. Все они лежали в абсолютно хаотичном порядке, некоторые были зачеркнуты, на некоторых вместо половины текста были набросаны забавные комиксы с участием Горшка. И он, словно вор, убирал такие в карман плаща. Мише они нужнее, чем бездушному и пустому пространству комнаты. Тут его внимание привлек вырванный из тетради листок, внизу которого алело пятно растекшихся чернил. Князь редко брал цветные ручки, особенно для текстов. Но тут кривоватые буквы приковывали к себе взгляд. Взяв измятый листок в руки, Миха сразу понял – оно. В это мгновение он будто снова почувствовал на плече тяжелую горячую руку Князя, а щеки будто бы коснулись, щекоча, осветленные короткие пряди. Осталось написать музыку. Не то, чтобы это было чем-то неожиданным или сложным… Но сроки поджимали – ближайший концерт был через месяц, а задерживать между мирами душу Князя казалось Михе чем-то неправильным. Напевая мотив, складывающийся в голове, Миха привычно шагал по ночному Питеру, не замечая, как мелкие капли противно заливались за воротник. Мелодия неожиданно быстро пришла ему в голову, оставалось лишь доработать. Он даже не стал ворчать на «ну Княже, е-мае, где панк-рок, а где твоя любовная лирика?!». Пусть так, он хоть про что готов был спеть. Из мыслей его вырвала прилетевшая ровно в голову смятая пачка сигарет. Точно такая же, какую он тогда запулил в Князя. - Возвращаю, так и быть, - раздался за спиной знакомый голос. Миха обернулся, растягивая губы не то в хищном оскале, не то в улыбке. - Че, Княже, заскучал? Все не было – не было. - А мне надо было заявиться на репу? – снова приподнятая бровь. – Пацаны не поймут, если посреди репы ты начнешь со мной спорить и говниться. Еще в психушку сдадут. Миха махнул рукой. Сейчас едва ли ему бы кто-то что-то сказал. Ну ебнулся Горшок, в первый раз что ли? - Так эт, че, ту песню я нашел? – Миха достал из кармана листок, который теперь всегда держал при себе. Князь подошел, внимательно изучил строки, как будто не он их писал, и торжественно кивнул. - Она самая. - Андро, бля! Даже после смерти свою эту лирику ссаную пихаешь, да?! – Горшок не злился, начав возмущаться скорее по старой привычке, чем искренне негодуя. – Только теперь у меня еще и выбора нет, е-мае! Князь улыбнулся и, приблизившись к Михе практически вплотную, выдохнул ему в самое ухо: - Чтобы это увидеть и услышать, стоило умереть, - и растворился, оставив Горшка стоять в полном оцепенении. - Вот говнюк, ну я тебе спою! – пробубнил в пустоту Миха и направился обратно в квартиру. Дождь заебал. На следующий день на репточке остальные пацаны прочитали текст. Никто не стал спорить и возмущаться содержимым. Только Балу одарил Горшка долгим понимающем взглядом. Не надо было быть гением, чтобы понять - это станет данью уважения и памяти Князя. Репетиция проходила в гнетущей тишине. Горшок наиграл пришедшую ему ночью мелодию на гитаре и все включились в работу. Было непривычно играть что-то настолько мелодичное и грустное, без аккордов, на которых можно скакать по сцене с гитарой. На удивление, лажали редко, будто бы старались побыстрее сыграться и найти нужные ноты. Спустя часа три музыка стихла и все расползлись по домам. В духоте комнатушки остался только Горшок, изредка терзавший струны гитары, и задержавшийся Балу. Он то и дело порывался что-то сказать, но останавливал себя в последний момент. Наконец, терпение Горшка лопнуло. - Шур, е-мае, заебал. Ты как рыба, которую из воды вытащили! Хочешь чет сказать, так говори, а нет – не еби мозг и вали уже! Балу вздрогнул, не ожидавший, что его театр одного актера заметят. Он молча собрал сумку и на выходе тихо сказал: - Он бы это оценил, Мих, - и ушел. - Да знаю я, он почти так и сказал… - пробурчал себе Миха под нос, снова и снова проигрывая гитарную партию. Он отчего-то четко понимал, что этот концерт будет самым сложным в его жизни. Андрюха пришел этой же ночью. С фингалом под глазом и в подранной рубахе. Появился прямо в темноте комнаты, сел на край кровати. - Че, в том твоем мире тоже пиздятся? – хрипло, со смешком спросил Горшок, до этого тупо сверлящий потолок. Сон не шел. - Да прикинь, за мной какая-то хтонь гонялась! Все орала, что ей финал истории не нравится. Вот, догнала, - Князь тоже усмехнулся, почесав затылок. – Только я в темноте так и не разобрал, кто это был. - Вот видишь, даже твоим собственным персонажам твои тексты не нравятся, а ты все на меня гнал! – продолжая поясничать, Миха сел, откинув одеяло в сторону. - Никакого уважения к творчеству покинувшего этот мир, Мих Юрьич! И не стыдно? – с улыбкой Андрей вздернул бровь. Его ладонь будто бы случайно накрыла Михину лапищу. – Или вы ее уже за бутылку водки продали? Миха фыркнул, убрал руку и притянул Князя к себе за шею, шепча в губы: - Я ее за тебя еще давно продал, чтобы песни только для меня, понимаешь, да? - А вы романт… - договорить Князю не дали. Миха мазнул своими губами по Андреевским, жестким и холодным, заставляя того оцепенеть на мгновение. - А нет, не романтик, мои извинения! Вы у нас некрофил! – увернуться от подзатыльника у Князя не получилось, но он лишь расхохотался, позволяя утянуть себя на кровать. Утром Миха проснулся уже один, но с ощущением остаточного тепла в груди от прошедшей ночи. Дни полетели с бешенной скоростью: репетиции-репетиции-репетиции, прерываемые пьянками и редкими встречами с призрачным Князем. На каждую встречу он приходил все более побитый, но рассказывать подробности стычек со своими демонами отказывался. Отшучивался, утягивал Миху в поцелуи, а дальше было уже не до того. День концерта настал слишком быстро. Горшок сидел в гримерке, смотрел в зеркало, но ничего не видел. Наступило осознание, внезапное, как камнем по голове ударили, что это – все. Больше не будет разговоров, не будет тихих ночных встреч, не будет поднятой в доброй издевке брови. Ни-че-го. Он останется один. Все внутри него кричало: просто не пой! Оставь его при себе! Но Горшок понимал – он не сможет поступить эгоистично. Да, он всегда выбирал себя, но не сейчас. Что, если все эти сказочные твари когда-нибудь убьют Князя в том мире? Тогда его душа не переродится и в другой жизни они не встретятся? Миха так не хотел. И смотря на ревущую толпу, в середине концерта объявляя о новой песне, он видел лишь призрачную фигуру в темном углу. Князь с улыбкой смотрел на него. - А сейчас мы бы хотели представить песню, которая еще нигде не исполнялась Посвящается Андрею Князеву! – объявил Балу, побоявшись, что Миху голос может подвести. Толпа заорала громче, зазвучали первые аккорды, переросли в мелодию. Зазвучал непривычно низкий и спокойный голос Горшка. - Я своих фантазий страждущий герой А любви моей былой все образы со мной. Горшок пел, но из-за гулко бьющегося сердца едва ли слышал себя. Его взгляд был прикован к хитрому прищуру глаз, к родной улыбке, к вздернутой брови. Князь постепенно таял, становился все более и более прозрачным с каждой спетой Михой строчкой. - Но сердце от любви горит, моя душа болит, - звучало как невысказанное при жизни признание. Миха успел скорее догадаться, чем прочитать по губам последнее сказанное Князем «Живи хотя бы ради меня», прежде чем он полностью исчез. Остаток концерта Миха скакал по сцене больше обычного, пытаясь отогнать непрошенные слезы и боль, разъедающую сердце. Он все сделал правильно.