Трус

      Джисон нервно протирает влажные ладошки о штаны, ощущая, как от волнения гудит голова, будто на нее надели кастрюлю и ударили по ней половником. Ощущение такое, будто он идет на эшафот, не меньше. Солнечное сплетение будто разоренный пчелиный улей. Язык еле шевелится, чтобы хоть звук произнести, но сухие губы издают только сдавленное сухое мычание. — Что с тобой? — голос Минхо как всегда мягкий вкрадчивый, будто наперед все знающий. — Ты же знаешь, что я всего боюсь, — получается из себя выдавить. — Неправда, ты осторожный и предусмотрительный, — он врет, пытается подбодрить Джисона, выставить его в лучшем свете, чем он есть на самом деле.       А на самом деле, он трус до мозга костей, боящийся не только мира, но и себя самого до такой степени, что плакать хочется.       Не хочется боятся, хочется начать жить, но не выходит. Никак не получается. — Ты что-то хотел рассказать?       Джисон мычит и кивает головой, абсолютно точно решив для себя, что ничего не скажет Минхо. По крайней мере, не сейчас. Не сейчас, когда у него не хватает смелости сказать элементарные простые слова. Слова, которые для многих людей и значения-то особого не имеют. Слова, которые они используют в обычной речи и могут сказать даже чужому по сути человеку. Проблема в том, что для Джисона они значат намного больше и оттого говорить их представляется совершенно невозможным, физически тяжелым. А так быть не должно. — Скажешь в другой раз, — тихо говорит Минхо, хватая его мокрую от волнения ладошку и ведя за собой.

***

      Джисон трус. Так было столько, сколько он себя помнит. Точнее, осознает. Может, его трусость развивалась вместе с ним еще в утробе матери, так они и появились на свет вместе рука об руку, как верные спутники. Что могло повлиять на их тесную связь, которая сродни симбиозу, а может это вовсе паразитизм — не известно. Может, связано с тем, что мать, будучи беременная Джисоном, оказалось одинока в своем положении, и страх остаться одной без гроша в кармане, с ребенком на руках как-то впитались в того самого ребенка через пуповину, или что там отвечает за связь. В общем, да, Джисон родился трусом, хотя сам он считает себя благоразумным и осторожным.       А может, и не было никакой трусости вначале.       Раньше, когда он был еще совсем мал, он то и дело падал, разбивал коленки и локти, счесывал ладошки и стукался лбом и носом обо все поверхности, даже как-то был покусан соседским ребенком. Все было как и у всех нормальных детей, познающих мир и незнающих опасности. Относился он к своим травмам легкомысленно.       Но сосуд наполняется постепенно. Слово за словом, действие за действием, реакция за реакцией — и вот Джисону уже восемь лет, и прежде чем пройти мимо опасно раскачивающегося дорожного знака, он сто раз думает, в основном думает — как бы обойти все возможные рискованные места, чтобы на голову не свалилось ничего, даже если эти знаки раскачиваются там не первый год и даже, если это их исправное состояние. А потом уже думает о том, что мама может вздонуть с облегчением, Джисон жив и здоров, и даже не угодил ни в какую неприятность. Целехонький до дома дошел.       Вопреки всему Джисон не беспомощен и даже в своем невеликом возрасте, будучи на первом году средней школы, он уже довольно самостоятелен. Это он выяснил, общаясь с одноклассниками, некоторые из которых совершенно ничего не смыслят в быту. Не то чтобы он специально что-то делал, чтобы рано повзрослеть или чтобы был повод хвастаться, просто так вышло. Стечение обстоятельств. Мама на работе — Джисон готовит, убирается, делает уроки, сам себя развлекает; мама забегает домой поужинать и переодеться, чтобы побежать на другую работу — Джисон ложится спать. И так изо дня в день, если у мамы, конечно, не выпадает редкий выходной, когда они проводят время вместе.       Джисону может и одиноко, но скучать особо некогда, хотя по маме он скучает. Потому и делает все, чтобы ее не расстроить. Ей и так несладко.

***

      Итак, Джисон трус.       Он боится всего на свете. Если можно было бы на улице расхаживать в шлеме, налокотниках и наколенниках, он бы так и ходил. Но это было бы странно, ведь ни велосипеда ни самоката у него нет. А нет их, потому что это опасно — можно же и упасть, пораниться.       Он смотрит на календарь и с отчаяньем понимает, что сегодня все еще вторник. Неделя только началась, а он уже устал. Сегодня, вот, пришлось идти долгой доргой домой, потому что по привычной — его встретила стая бродячих собак, они бегали по дороге и виляли своими огромными хвостищами, лаяли на разные голоса, так что жуткие мурашки по спине ползли. Пришлось развернуться и идти другой дорогой. Он же не хочет, чтобы его растерзали или еще хуже — заразили бешенством. Сорок уколов в живот не сильно приятно. Хотя, никаких сорока уколов давно уже нет, всего-то шесть, да и те в плечо. В общем, рисковать нельзя, потому и домой он попал только сейчас, когда стемнело и на улицу выползли маньяки, убийцы и кто там еще выползает под покровом ночи? Вампиры?       Он вздыхает и щелкает выключателем.       — Мам?       В ответ тишина. Как обычно. Мама на работе и вернется только к утру, а потом, наверное, пойдет на другую работу. В общем, Джисон дома один. Дома не страшно. Дом — это его крепость. Здесь ничего опасного нет, можно, наконец, расслабить плечи и разжать челюсть. Можно хоть немного почувствовать себя на своем месте, а не отщепенцем и лишним человеком.       Рюкзак летит на пол, глухо громыхая книгами и тетрадями, позвякивая ручками и карандашами.              Домашку еще делать…       В животе урчит и в горле тошнотворное чувство голода. В холодильнике остался рис, который, кажется, стоит тут уже пару дней. Негромкое жалобное завывание со стороны желудка напоминает, что выбирать не приходится.              Молоко еще закончилось…       Можно было бы выйти, магазин все равно на первом этаже дома. Но для того, чтобы туда дойти, нужно преодолеть темный коридор, лестницу… лампочка же еще перегорела и там ничего не видно. Споткнешься и все, перелом ноги или руки, а того и хуже — шеи. Мама будет не сильно-то и рада. Ее расстраивать нельзя. Мало ли что может произойти в темном коридоре. Пока он шел домой слышал глухую ругань из-за дверей, а вдруг эти люди решат тоже выйти. В общем, лучше сидеть в своей крепости и лишний раз не высовываться.       Не так уж и нужно ему это молоко.

***

      Иногда Джисон думает: а как другие люди живут? Они совсем не боятся? Что если по глупости, которую можно было бы избежать, кто-то станет инвалидом или умрет. Куча же примеров с такими ситуациями: смотрел в телефон, пока шел по делам — не заметил мчащегося навстречу велосипедиста; закружилась голова — упал на проезжую часть. Видимо, люди не думают о таком, либо же думают, но не с таким усердием, как это делает Джисон. О том, что он слишком много думает об опасностях вокруг себя, ему неоднократно говорили сверстники и даже тот мальчик, что покусал его когда-то, и что странно самому Джисону — мама. Даже она пару раз говорила, что Джисон чересчур заморочен на своей осторожности. Потому, чтобы не быть странным в глазах окружающих, приходится мимикрировать под обычного человека, будто он уверен в себе и не трясется внутри от ужаса. Хотя, понаблюдав однажды за людьми некоторое время, ему вдруг подумалось, что уверенность у них в основном напускная. Может, они тоже, как и Джисон, хотят быть как все и не выделяться, потому и строят из себя смельчаков. Кто их разберет.              Он делает глубокий вдох, протяжно выдыхая через нос, чтобы успокоиться. Люди же живут свою неосторожную жизнь и ничего с ними не случается. Хотя, не случается, пока Джисон не видит а потом, когда они исчезают из поля его зрения, может, и случается, может, они вообще перестают там существовать. Может, вот эта тетя с собачкой на руках сейчас зайдет за угол и там на нее нападет маньяк, обрушится стая собак, которым не понравится ее ручная псинка. А может на нее вообще упадет что-то с крыши дома.       Джисон машет головой, отгоняя от себя то, что успел нафантазировать. Он оборачивается — бедная женщина, которую он уже успел убить несколькими разными способами, спокойно села за руль авто. И каких же трудов стоит отогнать от себя мысли, что машины постоянно попадают в аварии и то и дело сбивают пешеходов.       Он морщится, машет головой и отходит от проезжей части от греха подальше, но так, чтобы если с крыши что-то упадает — на него не попало. Найти эту грань, тонкую полоску дороги, где с тобой ничего не случится, не всегда просто, но за годы жизни привыкаешь. Кто-то задевает его плечом и проходит мимо, даже не обратив внимания, а Джисон уже запустил новый виток мыслей, где этого человека ждет незавидная судьба.

***

      Примерно час назад Джисон вернулся домой, закрываясь на все замки, потому что этажом выше криков было больше, чем обычно, потому что пьяные взрослые могут быть неадекватны, а Джисон дома один. И вот уже примерно час Джисон на взводе, потому что ему тревожно и страшно, потому что звуки сверху проникают сквозь тонкие стены.       В коридоре слышаться возня и жалобный скулеж, негромкий, но не услышать его просто невозможно. Плечи сами собой подскакивают вверх, вжимая голову куда-то в туловище.       Кто-то бегает по их коридору и стучит в двери. Дурак. Никто не откроет же. Никогда не открывали. Мало ли кого там принесло. Была такая история — женщина бегала, стучала во все двери, просила помочь, ей дверь открыли, а она так и укокошила старушку и ограбила еще в добавок. Нет, нет. В доме Джисона брать нечего, конечно, они с мамой не богатые, но сначала ведь убивают, а потом уже смотрят, что можно утащить. Умирать за старый фонящий телевизор, ему не сильно хотелось. Ему вообще не хотелось умирать. Самая глупая и напрасная смерть — ни за что и ни ради чего. Разве, если бы грабитель знал, что в доме нечего брать, пришел бы он? То-то же.       Каждый удар чьей-то ладони по чужим дверям отдавался в голове Джисоне звоном, будто кто-то гвозди забивает в череп. Страшно, неприятно и хочется, чтобы это прекратилось.       В голову как назло полезли разные мысли.       Однажды Джисон спас котенка. Он сидел на остановке, пережидая дождь, как почувствовал странное шевеление сбоку у бедра. Маленький, с ладошку размером, мокрый комочек смотрел на него с надеждой, дрожа всем своим крохотным тельцем. Тогда Джисон подумал, что котенок это проблема, он же стопроцентно больной, блохастый. Такое домой нельзя. Если оставит ничего — не изменится, его подберет кто-нибудь другой. Кто-нибудь, у кого есть деньги на содержание и лечение котенка, кто-нибудь, кто сможет о нем заботиться. Но то был мокрый холодный октябрь, на остановке, кроме Джисона, не было никого. И этот взгляд…       Джисон притащил его домой, дрожащими от холода, страха и сомнений руками отмывал шерсть от грязи, поил молоком, вытирая фыркающую мордочку, потому что кто-то слишком жадно накинулся на еду, ныряя в миску с головой.       Мама не была довольна, их квартира не приспособлена к животным и, как и думал Джисон, у них нет лишних средств на содержание еще одного создания. Мама не злая, она просто сильно устала и вымоталась, а Джисон в слезах несет котенка на улицу, надеясь, что он хоть кому-нибудь будет нужен. Выручила тогда Джисона госпожа Пак, женщина не сильно приятная и, кажется, озлобленная на весь мир, но разве был у Джисона выход? Лучше уж так, чем оказаться в пасти собак или умереть от холода и голода.Тогда он подумал — а что если бы этого котенка нашел не Джисон, а кто-то более подходящий? Может и судьба бы у него сложилась лучше? Может ему не пришлось бы жить у злобной старухи с первого этажа.       А может его так никто бы и не нашел? Этот котенок вспомнился Джиону не просто так. Его разум здраво говорил — отойди от двери и не думай, но что-то еще, почти такое же громкое, как тогда, в тот дождливый октябрьский вечер, кричало — помоги. Оно ныло и скребло и Джисон почти физически чувствовал этот дискомфорт.       Но то был котенок, а тут человек. Совсем разные вещи.       БАМ БАМ БАМ.       Некто обрушивает шквал ударов на дверь Джисона и от этого ему хочется превратиться в пыль и исчезнуть. Дверь трясется от такого натиска и, кажется, еще чуть-чуть ее сорвет с петель.       Конечно, не сорвет, она даже не трясется по настоящему — просто Джисону страшно. Он паникует. И от этого тяжело дышать, да и страшно, если честно, воздух отказывается выходить из легких, застыв в них, как снежная глыба, хотя скорее как лава, потому что начинает жечь и хочется прокашляться. Но страшно и звук издать, вдруг услышат. Тело каменеет от ужаса и отказывается шевелиться, чтобы не дай бог дне скрипнуть полом.       Когда начинают стучать по другой двери он, наконец, осмеливается взглянуть в глазок.       Парень с этажа выше. Он видел его много раз во дворе. Но никогда не был с ним знаком. Он все время сидел один до поздней ночи на качелях. Джисон поздней ночи в жизни не видел. Только из окна дома.       Парень выглядит красным и нервным, он все время оборачивается на лестницу и остервенело стучит, что-то скуля невнятно, наверное, просит помощи. Джисону сквозь дверь не слышно, но тут гадать особенно и не надо.       Он уже хочет отойти от двери и оставить все как есть, потому что кто он такой, чтобы вмешиваться, кто он такой, чтобы рушить свой привычный уклад жизни и отступать от своих принципов осторожного существования. Не он первый, не он последний, этажей еще много. Если он не поможет — поможет кто-нибудь другой, вот этот кто-нибудь другой пусть и помогает.       Но в глазок хорошо видно, что парню страшно. И Джисону страшно. Конечно, лучше было бы все оставить как есть. Есть куча взрослых, кто действительно может помочь, а не Джисон. Но почему-то ни одна дверь так и не открылась, а лицо парня блестит от слез, это видно в свете тусклой мигающей лампы.       Щелчок дверного замка, как гром эхом отдается по лестничной клетке и в пустой голове Джисона, он в ужасе смотрит на свои дрожащие побелевшие руки, что неуклюже толкают скрипучую дверь.       Ему страшно. Ему жутко, и он пожалеет об этом. Он уже жалеет. Но о последствиях он подумает потом, пусть его наругает мама, пусть окажется, что парень какая-нибудь приманка маньяка или еще чего. Пусть то, что он делает, вызывает в нем жуткие сомнения, а руки порываются то и дело дернуть дверь назад, в конце концов, он замирает, когда на щелчок оборачивается парень и огромные ищущие глаза смотрят на Джисона с удивлением и надеждой. А он смотрит в ответ и просто стоит. Потому что страшно и непонятно.       Парень всхлипывает, оборачиваясь на лестничный пролет, и на заплетающихся ногах несется к Джисону, захлопывая за ним дверь и щелкая замком.       — Спасибо, спасибо, — тараторит он невнятно, заикаясь, хлюпая носом и приваливаясь спиной к двери.       — За что?       — Что открыл и впустил.       — Да я как бы… — да он как бы и не впускал. Парень сам залетел. Не сильно благородно, но эффект-то есть. За дверью снова тишина и на душе становится чуть спокойнее.       Почему-то Джисон думает, что поступил правильно.

***

      Минхо, так звали парня, успокоившись стал вести себя немного скованно и будто даже виновато.       — В чем дело?       — Можно воды? — немного поколебавшись все-таки ответил он.       На кухне Джисон смог разглядеть его получше, не пялясь в открытую, а так, изредка бросая взгляды, потому что вблизи он никогда его не видел. Сейчас, припухшее от недавней истерики лицо стало выглядеть чуть спокойнее, и теперь на бледнеющей коже Джисон заметил ссадины и темные пятна, похожие на синяки. Уточнять откуда они там взялись он не стал. Но вывод сделал — крики с этажа выше были из квартиры Минхо. Когда время перевалило за полночь, а Джисон в это время привык спать, Минхо все еще сжавшись сидел на стуле на кухне и клевал носом.       Говорить о том, что пора бы заканчивать посиделки было, наверное, не очень правильно, но и оставлять сидеть его на кухне тоже ведь было неправильно.       Если мама вернется и увидит Минхо, то рада она не будет, но ведь и Минхо не жить с ними останется, просто переждет бурю и когда дома все устаканится — вернется домой. Человек это не котенок — Джисону не нужно нести за него ответственность.       — Пойдем спать, — зевая и потягиваясь говорит Джисон, встречаясь со взглядом Минхо.       — Я не помешаю? — он шмыгает красным носом, неловко перебирая пальцами.       — Ну, ты уже здесь, я же не оставлю тебя ночевать на стуле.       На самом деле Джисону было все еще страшно, потому что шум наверху все еще продолжался. Минхо тоже было страшно, он тоже все слышал.       Они засыпают вместе, потому что на полу холодно, а кроме кровати Джисона и кровати мамы ничего нет. Джисон долго смотрит на сопящего с опухшими глазами Минхо и думает, как хорошо, что он все-таки открыл дверь.       Мог, конечно, открыть и кто-то еще, боле подходящий на роль спасителя. А мог никто не открыть.

***

      Проходит где-то неделя, когда Джисон снова слышит крики и грохот сверху. Он тяжко вздыхает, думая о том в порядке ли сейчас Минхо, может на этот раз его нет дома, а может ему удалось слиться с мебелью и не отсвечивать, а может он сидит как обычно на качелях. Джисон выглядывает в окно, ветер гоняет коричневые потяжелевшие от сырости листья, поднимает их на несколько сантиметров и шмякает о землю, перекатывая безобразными кучами. Качели пустые. Никто в такую погоду на улицу не выйдет для прогулки. Вдалеке слабо слышится раскат грома и Джисон с тоской понимает, что придется сидеть весь вечер в темноте.       Тихий скрежет в дверь вырывает Джисона от бездумного рассматривания стенки. Сначала кажется, что это гром, но нет, звук идет со стороны двери. И кого носит в такое время?       Минхо боится грозы, по нему это видно. Он весь дрожит.       — Прости что пришел, я хотел пойти на улицу, но там гроза и … я не люблю грозу.       — Правильно сделал, что не пошел, это же опасно, вдруг молния попадет или промокнешь и заболеешь, — Джисон начинает тараторить, впуская внезапного гостя внутрь, чувствуя какое-то облегчение от того, что видит его.       — Эм-м, ну да, — он слегка дрожит и Джисон думает, это, вероятно, от холода, потому что Минхо слишком легко одет. Но в окне сверкает молния и следом раздается грохот, будто разрывающий небо на лоскуты — в этот момент Минхо вскрикивает и его дрожь становится заметнее.       — Так, ну хватит тут стоять как пудинг трястись, — Джисон берет его за руку и тянет за собой вглубь квартиры. Туда, где и сам хотел спрятаться от страшных звуков. — Хочешь пудинг, кстати?       Минхо смотрит на него широко раскрытыми глазами, удивленно хлопает ресницами и вдруг начинает смеяться.       — Чего это ты?       Он машет головой из стороны в сторону, вытягивая ладонь из чужой руки и с прищуром смотрит на недовольное непонимающее ничего лицо Джисона.       — Хочу.       — Вот и хорошо, — хмыкает он. — Раз смеешься, значит тебе уже не страшно? — с любопытством спрашивает Джисон, косясь на парня.       — Возможно, — меланхолично тянет Минхо, тусклым голосом.

***

      Пудинг съедается быстро и больше нет ничего, что могло бы отвлечь от мыслей, о свирепствующей стихии. Как оказалось, компания — не гарант того, что страх отступит.       Сидя на полу, прижавшись спинами к дивану, с каждым новым раскатом они двигались все ближе и ближе друг к другу. Джисон чувствовал всей левой частью тела тепло, исходящее от Минхо и ощущал, как он вздрагивает каждый раз, когда гремел гром.       Было немного неловко и, если бы не темнота комнаты, Минхо смог бы увидеть алые щеки Джисона. Хотя, если бы и Джисон мог видеть Минхо, то увидел бы тоже самое.       — Почему ты не включаешь свет, темно же, — в комнате сверкает, — страшно, — он зажмуривает глаза и весь сжимается в ожидании грохота, прижимаясь напряженным телом поближе к Джисону.       Джисон смотрит на него и не знает, как себя правильно вести. В фильмах он видел если кому-то страшно — нужно как-то утешить. Слова вряд ли сейчас помогут Минхо, да и он по своему опыту знает, если сказать, что все будет хорошо — скорее всего не будет или человек просто-напросто хочет от тебя отмахнуться банальной фразой. Беда в том, что он не знал, что сказать в такой ситуации, потому что не знал, что и сам бы хотел услышать в момент, когда ему страшно. Может не помешало бы немного уверенности и ощущения, что ты не один?       Рука медленно тянется к дрожащей руке Минхо, что побледневшими тугими пальцами впилась в предплечья. Минхо дрожит. Он на пробу слегка похлопывает его по руке, но, кажется, что этого недостаточно. В фильмах он видел, что люди часто обнимают тех, кому плохо, кто плачет или кому страшно. Но Джисон обнимал только маму и то это было давно. Проблема в том, что он не знает, как правильно и не чувствует как правильно — чувствует он только нарастающую неловкость от своей глупой и вполне возможно неуместной попытки поддержать и успокоить, когда сам испытывает ужас от творящегося на улице природного беспредела. От волнения бросает в жар и становится сильно не по себе, хочется отдернуть руку, но очередная вспышка освещает лицо Минхо и он смотрит на него большими глазами, в которых плещется страх в перемешку с удивлением.       — Ты чего?       — Мне… мне страшно, — выпаливает Джисон, видя понимание в глазах Минхо и чувствуя, как его с силой сжимают.       Минхо сам обнимает его. Джисону было боязно сделать этот шаг и Минхо взял сам то, что ему требовалось.       — Не бойся, я буду с тобой, пока она не закончится.       Это даже немного смешно, так думается Джисону. Он был тем, кто, вероятно, был меньше напуган, но сейчас Минхо говорит ему такие слова… Может, он хотел, чтобы ему тоже сказали их?       — Так почему нет света? Если тебе было страшно, ты могбы его не выключать.       — Я слышал, что молния бьет туда, где электричество, поэтому в грозу всегда выключаю все.       — Но есть же громоотводы.       — Ну да, но лучше подстраховаться, мало ли, — он пожимает плечами насколько это возможно.       — Ты такой трусишка оказывается, — с усмешкой тянет Минхо, в его голосе слышится веселье.       — Я здравомыслящий и осторожный, — бурчит Джисон.

***

      Много времени с той ночи не проходит, когда Минхо целенаправленно звонит в его дверь, с синей щекой и до неузнаваемости угрюмый. Он говорит мало, и Джисон думает, как ему повезло, что его дом — его крепость, а вот Минхо не повезло, у него дома опасно, кажется еще опаснее, чем на улице, а на улице, Джисон знает, умереть как нефиг делать.

***

      Проходят годы, в которых существенно ничего нового не происходило, разве что взросление нанесло свой отпечаток, укрепив черты характера, которые в их детстве только легонько прокладывали свой путь.       Джисон часто думает о том перманентном страхе и тревоге, что наполняли его до встречи с Минхо.       Конечно, встреча с Минхо не удалила у него из головы то, с чем он по сути родился и взрослел. Просто помимо страха за себя и маму, прибавилось что-то еще. Много всего связанного с новым человеком. Страх в том числе, но и не только. Вероятно, это было связанно так же с тем, что для Джисона Минхо стал близким другом, человеком, о котором он знал все и который знал все о нем.       Дружба странная штука, думал Джисон, в жизни совершенно случайно появляется какой-то человек и ты начинаешь ему доверять как себе. Целиком и полностью, абсолютно во всем, на сто процентов уверенный, что тебя выберут всегда, точно так же как и ты всегда и без каких-либо колебаний выберешь этого человека. Просто потому что он когда-то постучал в твою дверь, а ты почему-то совершенно случайно открыл эту дверь.       Джисон снимает наушник, оглядываясь по сторонам — ни одной машины в поле его зрения. Он ждет, когда зеленый человечек на другой стороне дороги начнет шагать, чтобы сделать то же самое.       Он заходит в кафе с лимонной неоновой вывеской «Narancha», вдыхает аромат сладковатой выпечки и крепкого кофе.              — Добро пожаловать, — приветствует его парень за стойкой, — Вам как обычно? - ухмыляясь говорит он.       — Как обычно, — кивает Джисон, присаживаясь за стол, — сегодня не густо с посетителями?       — Как видишь, ты пятый человек за весь день, — усмехается Минхо, — я устал ничего не делать, уже два фильма посмотрел и все новости прочитал, — наигранно хнычет он.       — Какое горе, — тихо говорит Джисон, — а мог бы к сессии готовиться.       Минхо лишь отмахивается, наливая в питчер молоко.       — Что делать будем? — спрашивает он, поставивв на стол Джисона чизкейк с дольками апельсина и горячий шоколад. Джисон пожимает плечами.       — Ты, наверное, устал, так что можем просто дома у тебя посидеть.       — А утром пойдем на ранний сеанс в кино, там билеты вообще копеечные, — согласно кивает он, забирая из рук Джисона вилку с куском десерта и отправляя себе в рот, — вкусно.       — Еще бы, — усмехается он.       Все десерты в этом кафе были давным давно продигустированы и Джисон готов руку на отсечение дать, что здесь они самые вкусные. То что они приготовлены Минхо, конечно же, тут не при чем.

***

      Они встретились, когда были подростками. У каждого из них был свой багаж проблем и лишений. Они были уязвимы перед миром и друг перед другом, но в какой-то момент решили довериться.              Потому что выбора не было. Человеку нужен человек, тот кто поймет и поддержит.       Это нужно было Минхо тогда, когда он отчаянно стучал в двери, в надежде на спасение. Джисон осмелился сыграть роль спасителя, наступая себе на горло, до трясущихся и потеющих рук, до сухости в горле. Он открыл дверь. Навряд ли это можно назвать благородным поступком, если учитывать как отвратительно неправильно чувствовалось все это. Тогда ведь хотелось закрыться назад, сомнения кружили голову как торнадо.       Очень сильно хотелось закрыться. Но вот лежа на скрипучей однушке, тесно прижавшись к теплому живому телу, он понимает — возможно, спас он вовсе не Минхо тогда, а себя. Все его неловкие попытки выйти из зоны комфорта привели его сюда. В эту ветхую комнату, с зеленью разросшейся в глиняных горшочках, с запахом мяты и легкой отдушкой лимона от постельного белья, тихое теплое сопение под боком. И чувство устойчивого спокойствия, будто все на своем месте.       Ни одной тревожной мысли и привычного свербения в области солнечного сплетения.       Казалось, такого штиля на душе у него и не было никогда.

***

      Комната дышала старостью и, кажется, готова была развалиться от небольшого повышения громкости голоса. Все это, конечно, казалось, она бы не развалилась, даже если бы в ней кто-то попрыгал. Но то, что это старое помещение со старой мебелью — было неоспоримым фактом. Который, кстати, совсем не огорчает Минхо, который смог, наконец, себе позволить съехать от родителей и снять дешевую, но свою комнату в общежитии. Да, с общим душем, туалетом и кухней, но здесь он в безопасности и это главное.       И Джисон сильно за него рад. Как тут не радоваться?       Одно только его огорчает — Минхо теперь живет далеко. Добираться от его общежития до своего дома больше часа, если повезет попасть на маршрутку, а если нет, то два пути: идти пешком по опасному городу, минуя районы полные наркоманов, убийц, маньяков или остаться у Минхо. Хотя, может его и не сильно расстраивает такое. Потому что комната Минхо для Джисона стала вторым домом. Тем местом, где ему рады и где его ждут, где его поддерживают и где он чувствует себя в безопасности, несмотря на хлипкие двери и сомнительный контингент по соседству. Ему спокойно. То ли он взрослеет и его трусость во что-то трансформируется, а может это от того, что Минхо рядом. Ведь с ним всегда спокойно.       И если Джисон в жизни жалел о многом, если не сказать, что почти обо всем, страшился всего на свете. И даже сейчас ему страшно и стыдно признавать, что тогда он случайно открыл дверь, он уже собирался отойти и забыть все. Ему страшно, что могло тогда произойти, и в те другие разы, сколько Минхо приходил к нему ища защиты и покоя.       И пусть лучшие чувства, что у него возникали были в те моменты, когда он вытирал мордочку чихающему котенку, подобранному на безлюдной остановке, когда смотрел на спящего Минхо у себя дома, а потом и у него. Пусть это все было через преодоление больших сомнений и желания пройти мимо, потому что — зачем менять свою жизнь, когда есть те, кто может помочь лучше. Пусть его помощь и не самая лучшая, но она есть и, может быть, он даже кого-то спас от преждевременной погибели. Ведь кто-то лучше, чем он более подходящий, чем он попросту мог не появится.       А он появился и сделал то, что смог, что было в его силах.

***

      По комнате разносится легкая музыка на экране телефона титры. Минхо держит телефон, все еще смотря в экран, Джисон чувствует как он дышит прижавшимся боком. Почему-то именно сейчас он чувствует в себе достаточно сил, чтобы сказать то, что собирался давно озвучить.       Он открывает рот, чтобы произнести слова, но видит в темном экране телефона отражение лица Минхо. Почему-то сосредоточенно наблюдавшего за ним. Хотя, может, так казалось. — Я хотел сказать тебе спасибо, — прочистив горло говорит он наконец, — за все вообще, за то, что ты со мной дружишь и за то, что терпишь мою трусость.              Он говорит эти слова, на самом деле, вкладывая в них гораздо больше смысла, он говорит их, но надеется, что Минхо умеет читать между строчек и видеть глубже, чем может сказать Джисон. — Это я должен тебя благодарить, — говорит он серьезно. — За что? — За то, что ты спас меня тогда и каждый день, наверное, это делаешь, — он пожимает плечами. — Да брось… — Джисон сглатывает. За все годы, что они знакомы ими ни разу не поднималась тема дня их знакомства. Они как-то не сговариваясь решили молчать о том дне и не обсуждать его. — Нет, ты, наверное, не понимаешь, я тогда был в таком состоянии, что готов был в окно выйти, особенно от понимания, что никто не поможет, даже если тебя убивать будут. Если бы ты не открыл, то мы бы никогда больше и не встретились, потому что помощи мне было ждать неоткуда, а я был подростком ранимым, — он усмехается, ковыряя ногтем ворсинку пледа, — так что следующим моим пунктом, после всех околоченных дверей, была крыша. — Я не хотел тогда открывать, — Джисон чувствует, что голос его звучит не как обычно, слишком бесцветно, — мне было невыносимо страшно. — Я знаю, — Минхо, наконец, поворачивает к нему лицо, смотрит с пониманием, с теплой и мягкой улыбкой. — Но я ни разу в жизни не пожалел о том, что открыл эту дверь, потому что когда она открылась, я думаю, я не только тебе помог, но и себя спас.