50 оттенков Жетери

      Женя всегда знала, что эта встреча изменит всё. Её тело уже утром дрожало от нервов и странного предчувствия, которое нельзя было назвать страхом, но и удовольствием тоже. Она шагала в большой зал, и каждое её движение казалось тяжелым, словно воздух стал гуще. Тутберидзе ждала её. Она стояла у широкого окна, из которого открывался вид на вечерний город. Её фигура в чёрном платье была чётким контуром на фоне света, её спина прямая, а ладонь легонько касалась стекла. Всё в ней было властным, незыблемым. Когда Медведева вошла, Этери даже не оглянулась, но девушка почувствовала, что она знает о её присутствии каждой клеткой тела. – Ты опоздала, – спокойно сказала женщина. Женя вздрогнула. – Прости… Только теперь блондинка обернулась. Её взгляд был тяжелым, пронзительным, но не холодным — в нем горел огонь, от которого у девушки подкашивались колени. – Сними пальто, – приказала она, и это прозвучало не как просьба, а как правило, которое не терпит не подчинения. Женя медленно выполнила приказ, будто каждое движение раздевания делало её ещё более уязвимой. Женщина подошла. Она коснулась плеча девушки, провела пальцами по ключице. Прикосновение было едва ощутимым, но тело брюнетки отреагировало сразу — кожа покрылась муравьями. – Ты снова дрожишь, – сказала Тутберидзе, наклоняясь поближе. – И мне это нравится. Она резко, повелительно взяла лицо Жени в ладонь, заставила поднять глаза. — Ты здесь не для того, чтобы прятаться. Её голос был низким, бархатным, но исполненным силы. – Ты здесь для меня. И только для меня. Девушка почувствовала, как её щёки горят. – Да, – едва слышно ответила она. Женщина улыбнулась. Она наклонилась, коснулась губами её шеи, и от этого короткого прикосновения тело Жени вспыхнуло. — Разденься, – сказала женщина. Сердце девушки колотилось так, что она боялась, что Этери это услышит. Но руки послушно потянулись к застежке платья. Она скользнула вниз, ткань упала на пол. Медведева осталась в тонком кружевном белье. Этери обвела её взглядом, медленно, словно смакуя каждую линию тела. – Ты даже не представляешь, как хороша, когда боишься, – прошептала она. Её пальцы коснулись лица брюнетки, скользнули вниз к губам, которые девушка невольно открыла. Тутберидзе вставила палец в рот, приказывая нежно сосать. Её взгляд не отрывался, контролировал, вел. – Хорошо, – сказала она тихо. — Отлично. Она отступила на шаг и взяла со стола тонкий кожаный ремешок. Сердце Жени бешено забилось. – Руки, – коротко приказала женщина. Медведева подняла их. Этери обвила запястья ремешком и крепко затянула. Щелчок застежки раздался громко в тишине комнаты. – Теперь ты моя, – сказала она. — Совершенно в моей власти. Она усадила Женю в большое кожаное кресло у окна. Когда девушка оказалась там, беспомощная и связанная, её тело залило волной желания. Этери медленно склонилась к ней, провела языком от уха к ключице. Женя застонала, но её стон превратился в крик, когда блондинка резко сжала её бедро. – Тихо, – шепнула она. – Я позволю тебе кричать только тогда, когда я захочу. Она наклонилась к ящику стола и достала из него чёрную повязку для глаз. – Доверься мне, – сказала она и завязала Медведевой глаза. Темнота накрыла девушку. Теперь она чувствовала только звук дыхания Этери, её шаги, прикосновения. Первый удар плетёной плети по бедру заставил Женю резко вдохнуть. Это было не больно, скорее остро, неожиданно, и от этого ещё больше возбуждало. Второй удар – выше. Третий — более нежный, почти ласкающий. Брюнетка уже не знала, боль или удовольствие. Её тело горело. — Проси, – раздалось у уха. — Что… что просить?.. — задыхаясь, прошептала Женя. Тутберидзе сорвала с неё повязку. Её глаза пылали. – Больше, – сказала она. — Всегда проси больше. Её пальцы резко проникли под белье девушки начиная жёстко трахать, и вырвавшийся из её горла крик стал музыкой для Этери. – Хорошая девочка, – прошептала она, скользя всё глубже и глубже, задевая все самые горячие точки – Ты учишься. Женя растворялась в этом мире – мире, где была только она и её тренер. Мир власти, боли и удовольствия, от которого больше не было возврата. Ночь для Жени превратилась в калейдоскоп ощущений. Боль, которая смешивалась с удовольствием. Дрожь, что становилась сладким рабством. Взгляд Этери, заставлявший её забыть о собственном "я". Утром она проснулась в том же кресле, полуобнаженная, с ремешком ещё на запястьях. Женщина сидела рядом, в кресле напротив, и читала книгу, словно ничего не произошло. Женя зашевелилась, и только тогда Этери подняла глаза. – Ты не должна двигаться, пока я не позволю, – холодно сказала она, закрывая книгу. Девушка застыла. Её тело всё ещё горело с ночи. Она не знала, чего больше хочет: убежать или остаться. Этери подошла и наклонилась так близко, что их губы чуть не коснулись. – Ты будешь слушаться меня всегда, Женечка. Ты знаешь: только со мной почувствуешь настоящую себя. Она отстегнула ремешок, и запястья девушки снова стали свободными. Но чувство оков осталось глубоко внутри. – Встань, – приказала блондинка. Медведева подчинилась. — Развернись. Девушка почувствовала холодный пол под босыми ногами, когда стала к окну. Её спина была полностью открыта. Этери подошла сзади. Её пальцы скользнули вниз вдоль позвоночника. – Ты нежная… такая послушная… но я хочу проверить, сколько ты выдержишь. Она достала со стола тонкую плеть. Женя замерла, но на этот раз не от страха, а от предвкушения. Первый удар лёг на её бедра. Легкий, почти игровый. Второй — более резкий. Третий заставил её застонать, но этот стон был не от боли. — Хорошая девочка, — прошептала Тутберидзе, обняв её сзади и коснувшись губами плеча, потом прикусывая оставляя свою метку. – Твоё тело отвечает мне быстрее, чем ты сама. Она опустила плеть и резко разорвала белье девушки. Ткань упала наземь, оставив Женю полностью обнаженной. Этери прижала её к холодному стеклу окна. Тело девушки дрожало между холодом снаружи и горячим прикосновением женщины сзади. – Смотри на город, – приказала она. —Пусть все внизу живут своей повседневной жизнью. А ты сейчас моя. И никто даже не догадывается, что я делаю с тобой. Её пальцы снова проникли в самое сокровенное место, три пальца резко погрузились в девушку начиная грубо брать её. С каждым толчком брюнетка открывалась всё больше и больше. Её сознание уже было где-то далеко, там где огни города создавали только видимость. Всё её естество принадлежало той, кто трахал её здесь и сейчас. Женя закусила губу, стараясь не заорать. – Громче, – прошептала Этери. – Я хочу слышать тебя. Крик вырвался, оглушительный и искренний. Блондинка улыбнулась. – Вот так. Теперь ты учишься говорить со мной языком своего тела. Она отвела девушку от окна и положила на ковер, опустившись сверху. Её длинные волосы упали на лицо брюнетки, заставляя ту чувствовать себя скованной даже без пут. – Сейчас ты скажешь мне три слова, – сказала она, глядя прямо в глаза. — Какие? — запыхалась Женя. Этери сжала её подбородок, заставив смотреть только на неё. — "Я твоя полностью". Женя хотела возразить, но тело уже не принадлежало ей. Она почувствовала, как в ней пылает огонь желания, и эти слова сами вырвались из уст: – Я… твоя полностью. Улыбка Этери была победной. Она поцеловала Женю жёстко, страстно, словно запечатывала её душу в себе. – И никогда не забывай этого, – сказала она. — Ты моя. И я всегда буду брать то, что хочу. Начиная снова проникать в Женю уже чем-то поинтереснее. Девушка уже не сомневалась: её мир изменился. И возврата назад больше не существовало. Женя сидела на диване, завернувшись в одеяло, и чувствовала, как кожа ещё пылает от прикосновений и ударов кнута. Она не знала, какой сейчас день, какой час. Время рядом с Этери теряло смысл — будто вся жизнь сводилась только к мгновениям, где существовали только двое: её тело и власть той, которой она добровольно отдалась. Но каждое утро, когда солнце пробивалось сквозь занавески, приходил страх. Страх того, что кто-нибудь узнает. Страх того, что они играют с пламенем, которое может сжечь обоих. Тутберидзе в это время вела себя так, будто всё под контролем. Её осанка, её движения, даже мельчайшие жесты излучали уверенность. Она не позволяла сомнению проникнуть в её глаза. — Что ты боишься? — спросила она, когда Медведева снова умолкла, кусая губу. — Того, что нас кто-то увидит, — честно ответила девушка. — То, что другие узнают. Этери засмеялась тихим, низким смехом, заставившим Женю вздрогнуть. Она подошла поближе, коснулась её подбородка. — Разве это не делает всё ещё слаще? Брюнетка отрицательно покачала головой, но тело выдавало её: щёки горели, дыхание учащалось. – Я не такая, как ты, – прошептала она. – Я не могу быть сильной, когда все смотрят. Этери прижалась к ней губами так резко, что девушка застонала. – Ты сильнее, чем думаешь, – сказала она. – И я это докажу. В тот вечер Тутберидзе привела Женю в новую комнату. Она была совсем другой, чем зал с кожаными креслами и панорамными окнами. Здесь царил полумрак, стены покрывали бархатные занавеси, в воздухе стоял аромат воска и специй. В центре – большой деревянный крест с ремнями. Его поверхность была гладкой, почти блестящей от полировки, но холод дерева ощущался кожей ещё до того, как тело коснулось его. Широкие ремни ждали, чтобы зафиксировать запястья и лодыжки, лишив даже тени контроля. Запах кожи и дерева смешивался с металлическим эхом — зажимов, которые рядом лежали на небольшом столике. В воздухе царило напряженное предчувствие, будто сама комната дышала в унисон с сердцебиением. Женя замерла. – Нет… – её голос задрожал. Этери только усмехнулась. – Ты доверяешь мне? — Да, но... — Никаких "но". Сегодня я хочу видеть твои пределы. И хочу разрушить их. Она повела девушку к кресту, прикрепила её запястья к ремням. Сердце Жени колотилось, а в голове крутился только один вопрос: действительно ли она этого хочет? Но когда Этери подошла сзади и легонько провела кнутом по спине, ответ нашёлся сам собой — тело отреагировало сильнее разума. Первый удар был нежным, второй — более острым. Каждый новый заставлял Женю издавать стоны, от которых она сама стеснялась, но не могла остановить. Боль растекалась горячей волной, но за ней приходило странное, хмельное чувство свободы и плена одновременно. Зажимы на чувствительных местах сжимали, заставляя ещё острее чувствовать каждое движение, каждое дыхание. Тонкая грань между болью и удовольствием размывалась, превращаясь в единственную пульсирующую мелодию тела. Каждый новый удар, каждое неожиданное прикосновение, каждая пауза становились частью единого танца — танца покорения и власти. И в этом было наслаждение: потерять контроль и отдаться тем, кто знает, как превратить боль в страстное наслаждение. – Ты прекрасна, когда страдаешь, – шептала женщина. – Прекрасна, когда отдаешься мне полностью. Женя закрыла глаза. Она чувствовала, как реальность растворяется, и остаются только ушибы, прикосновения, голос Этери. Крест держал тело неподвижно. Ремни врезались в кожу, напоминая: бегства нет. Где-то на грани дыхания и стона чувства становились почти невыносимыми — то холод дерева, то жгучий след от плётки, то дрожь от зажимов. И именно тогда, когда нервы были обнажены до предела, когда страх бил в грудь так, что хотелось закричать, вошло что-то совсем другое. Плавно, медленно, не торопясь, страпон разделял тело, открывая его совершенно новой волне. Это было иначе — без резкости, без удара, но с той же безапелляционностью, что не оставляла выбора. Каждый сантиметр входил так мягко, что это казалось почти нежностью, однако именно в этом и рождалось самое безумное. Боль от ударов и зажимов ещё пульсировала в коже, но теперь она контрастировала с теплом медленного проникновения. Две реальности накладывались друг на друга: тело не успевало отличить, где страх, а где наслаждение, где крик, а где стон. И чем дальше, тем глубже эта двойственность стирала границу между смирением и желанием. Каждое движение страпона было чувством контроля, преданности, утраты себя. Каждая пауза между ударами и толчками превращалась в пытку, где даже страх уже не пугал, а разжигал ещё больше. И когда снова чувствовался резкий след плети — тело не сопротивлялось, оно уже тянулось навстречу, потому что знало, что за болью придет волна, которая поглотит всё. И именно в этот момент дверь комнаты скрипнула. Кто-то вошел. Женя замерла, её тело задрожало не от плети, а от ужаса. Она не видела, кто это, но чувствовала, что их секрет под угрозой. Воздух загустел, рассёк простор холодом неизвестности. Женя не могла обернуться, не могла увидеть, кто стоит на пороге, но чувствовала его присутствие всем телом. Тутберидзе не остановилась. Она даже не обернулась. Её рука продолжала свой ритуал – удары, прикосновения, контроль. — Ты моя, — твердо сказала она, громко, так, чтобы зашедший тоже услышал. — И мне все равно, кто узнает. Ужас накрыл брюнетку новой волной — сильнее ударов плетей, чем давление ремней. Сердце остановилось на мгновение, а потом безумно забилось, заливая вены огнем. Тело содрогалось, дрожало, и уже невозможно было понять, чего в нем больше: страха или жажды. И тогда, на этом контрасте, казалось, что реальность раскололась. Крест держал её крепко, движения становились глубже, ритм — неумолимым. Каждый толчок переплетался с холодом чужого взгляда, который, возможно, наблюдал за ними. Этот страх разоблачения разорвал последние пределы. Тело больше не слушалось ума, оно взорвалось, дрогнуло в пике сладкого безумия. Крик вырвался из груди — не от боли и не от плетки, а от безудержной волны, прокатившейся внутри, разливаясь жаром до кончиков пальцев. В тот момент, когда секрет их безумия оказался под угрозой, Женя не могла уже остановится, она жаждала разрядки. Напротив, именно этот страх стал последним толчком к кульминации. Её тело выгнулось на кресте, скованное ремнями, и казалось, что весь мир исчез, оставив только её стон, удары сердца и пылающий огонь наслаждения, который ничем уже нельзя было погасить. Девушка открыла глаза. В темноте она успела разглядеть силуэт у двери. Кто-то, кого она знала. Кто-то, кто не должен видеть её в таком состоянии. Её сердце почти остановилось. Но Этери только улыбнулась и прошептала на ухо: — Вот теперь ты понимаешь, что значит быть моей. Здесь нет места стыду. Есть только ты, я и наше желание. Женя почувствовала слезы на глазах. Она уже не знала, что сильнее: страх или наслаждение. Позже, когда они остались вдвоем, Женя сидела, обняв колени. Её тело было истощено, но душа ещё больше. – Почему ты это сделала? – спросила она. — Почему не остановилась, когда кто-то вошел? Этери присела рядом, взяла её лицо в ладони. — Потому что я хочу, чтобы ты поняла: наше желание сильнее чужих глаз. Мир всегда будет судить. Но только здесь, в моих руках, ты настоящая. Женя молчала, но чувствовала, что эти слова врезаются глубже, чем удары кнута. Она знала, что это опасно. Она знала, что они могут всё потерять. Но вместе с тем понимала — больше никогда не сможет отказаться. Её сердце принадлежало Этери. Её тело тоже. Её душа… уже давно была отдана. Брюнета лежала на кровати, распластавшись, словно после битвы. Её тело было покрыто следами: красные полосы от плети, следы рук, губ, даже царапины от ногтей. Каждая из них жгла, но в то же время напоминала, что она жива — жива по-настоящему, только рядом с Этери. Женщина сидела рядом, опершись на спинку кровати. Её пальцы медленно водили по волосам Жени, поглаживая нежно, так, как не подобало той строгой, властной Этери Тутберидзе, которую знали все остальные. – Почему ты сейчас такая… мягкая? - прошептала девушка. Этери улыбнулась. — Потому что даже самые сильные нуждаются в нежности. И даже самые смелые имеют право быть хрупкими. Она наклонилась, поцеловала Женю в лоб, потом в щёку, и только после этого в губы. Поцелуй был не жестким, а медленным, тёплым, затяжным. Женя почувствовала, как её сердце сжимается. – Я боюсь… – сказала она. – Чего? – Что потеряю тебя. Этери на миг умолкла. Впервые её лицо стало беззащитным. – Я тоже боюсь. Но если мы будем прятаться от этого чувства, то потеряем друг друга ещё быстрее. Её пальцы скользнули вниз по телу Жени. Теперь это был не приказ, не наказание, а нежность. Она касалась её так, словно боялась сломать. Девушка вздрогнула, но не от страха, а от разливавшегося внутри тепла. – Я хочу… – начала она, но замолчала. – Говори. – Я хочу, чтобы ты любила меня, а не только владела мной. Тишина. Тяжелая, напряженная, тревожная. Этери вдохнула, будто эти слова были для неё ударом сильнее кнута. – Ты думаешь, я не люблю? – прошептала она. – Всё, что я делаю с тобой… это любовь. Да, она не похожа на сказочную. Она жесткая, опасная, но она подлинная. Женя поглядела ей в глаза. И вдруг поняла: там, в глубине, среди холода власти и контроля, есть нечто, принадлежащее только ей. – Скажи, – прошептала она. – Мне нужно услышать. Этери провела пальцем по её губам и, впервые с такой искренностью, сказала: — Я люблю тебя, медвежонок. Слезы покатились по щекам девушки. Она смеялась и плакала одновременно. Её руки обняли Тери, крепко, отчаянно. Их единение этой ночью было другим. Не битвой, не игрой власти, а глубоким слиянием. Этери раздевала Женю медленно, с тем же вниманием, с которым другие снимают драгоценности. Её прикосновения были нежными, губы кроткими. Они любили друг друга не ударами, а поцелуями. Не криками, а шепотом. Девушка чувствовала, что впервые в жизни она не только подчиняется – она получает. Она не только отдает себя, но и берет блондинку в себя, полностью, без остатка. Их тела переплетались, дыхание смешивалось, и мир исчезал. Но утро принесло холод. Женя проснулась первой и услышала голоса за дверью. Кто-то говорил с Этери. Она узнала этот голос. Это был человек со вчерашнего вечера. Тот, что видел их. Сердце Жени забилось. Она подслушала отрывки: — …это опасно… — …если узнают… — …твоя репутация..., — говорил шёпотом Даня. Но ответ Тутберидзе был чётким, бескомпромиссным: — Я не позволю никому вмешиваться. Дверь отворилась, и женщина вошла в комнату. Её лицо было спокойным, но в глазах блестела сталь. — У нас есть враг, — сказала она. — Кто знает о нас. И это может разрушить всё. Женя сжала одеяло в руках. — Что же мы будем делать? Этери подошла, взяла её за лицо, заставила смотреть в глаза. – Мы будем вместе. До конца. Её губы снова коснулись губ Жени. Это был поцелуй-обет. Поцелуй-бой. Теперь их история переставала быть игрой власти и страсти. Она становилась войной. Ночь была тревожной. Женя сидела у окна, смотрела на огни большого города и чувствовала, как что-то тяжелое повисло в воздухе. Этери ходила по комнате туда-сюда, как львица в клетке. Её глаза сверкали холодной решительностью. – Он знает всё, – сказала она. – И он не остановится. — Плющенко? - прошептала девушка. – Да. Он хочет использовать это, чтобы уничтожить меня. И тебя. Женя испугалась, но в то же время почувствовала странное тепло: впервые Этери сказала нас. Они больше не были отдельными. – Мы не сдадимся, – твердо сказала Медведева. – Никогда. Этери подошла поближе. Её руки схватили Женю за лицо, губы вонзились в губы. Поцелуй был настолько сильным, что казалось — мир разразится. – Если мы упадем, то вместе, – прошептала женщина. В ту же ночь они отдались страсти так, словно это была их последняя возможность. Тело Жени горело от каждого прикосновения, от каждого шепота. Этери не жалела ни силы, ни нежности: плеть и поцелуи, кандалы и поцелуи в самые нежные места. Она ломала и отстраивала её заново, делала из Жени богиню своей страсти. – Ты моя, – шипела блондинка, сжимая её руки. – Твоя… всегда… – задыхалась девушка. Они сливались телами, голосами, сердцами. Это было больше, чем секс. Это было единение, клятва, битва и победа. Но утром их ждала опасность. В дверь гостиницы постучали. И там стоял он – Плющенко. Его глаза пылали злорадством. — Ну что ж, — проговорил он медленно, — У большой и недостижимой Этери Тутберидзе есть своя маленькая тайна. Какая громкая будет эта новость для мира… Женя почувствовала, как сердце упало в пятки. Но Этери шагнула вперед, её голос гремел, как гром: — Попробуй. Я не боюсь. – А ты, девочка? — дерзко обратился Плющенко к Жени. Она посмотрела ему прямо в глаза, и впервые почувствовала, что в её голосе нет страха: – Я не твоя добыча. И не твоя игрушка. Я принадлежу ей. Плющенко рассмеялся, но в этом смехе было что-то нервное. – Вы ещё пожалеете. Мир узнает правду. – Тогда пусть узнает, – резко ответила Тутберидзе. – Мы не будем больше прятаться. Его лицо скривилось, но он понял, что проиграл. Ибо перед ним стояли две женщины, которые были сильнее любых сплетней. В тот же вечер они покинули гостиницу. В частном пентхаусе под звездным небом они отпраздновали свою победу — победу над страхом, над врагом, над самими собой. Этери откупорила бутылку вина, а Женя смеялась, разбрасывая волосы по подушкам. – Мы безумны, – сказала она. – Да, – согласилась женщина, снимая с неё последнюю одежду. — Безумные и свободные. И они снова слились в страсти — горячей, дикой, но теперь другой. В этой страсти уже не было рабства. Была свобода. Была любовь. Женя чувствовала, что теперь она равна Этери. Да, она могла подчиняться, но теперь это был выбор, а не принуждение. И именно в этом была самая большая сила. – Я люблю тебя, – сказала она сквозь слёзы и крики наслаждения. – И я тебя, – прошептала Этери, срывая последние кандалы – те, что были в их сердцах. Когда рассвет залил комнату золотом, они лежали рядом, обнявшись. В мире их ждали скандалы, опасность, сплетни. Но здесь, в этом пространстве, они были непобедимы. Этери смотрела на неё и улыбалась. – Это только начало, медвежонок. Наше начало. Женя ответила поцелуем. И знала: что бы ни ждало впереди, они больше никогда не будут одиноки. Их история стала легендой — историей о власти, боли, наслаждении, борьбе и любви, которая победила всё.