Два – девятнадцать – тридцать два

      Ламин выделяется из толпы. Гордость своего поколения, он творит магию на поле и неизменно привлекает внимание хейтеров дерзкими выходками, словно каждый день смеется в лицо общественности. Он — самая яркая звезда на небосклоне «Барсы». Не то чтобы это удивляло: когда они впервые встретились в Ла Масии, Ламин, в такой же форме, как у остальных мальчишек, уже притягивал взгляд с другого конца поля.       Эктор тоже воспитанник академии и друг, но в «Барселоне» он всегда кажется немного чужим. Вьющиеся волосы, томный взгляд карих глаз, аккуратный нос, четкие скулы, красивые губы — он будто сошел с обложки глянцевого журнала. Однако Пау знает: под личиной самоуверенности скрывается беспомощно-робкий ребенок, который до сих пор не решил, в кого ему вырасти. Каждым словом и жестом Эктор напоминает ему об этом.       Если бы Пау спросили, кого из них он любит больше, Кубарси без колебаний ответил бы: обоих. Он проходит медосмотры в начале сезона и перед матчами сборных, потому уверен, что сердце у него среднестатистическое. И все же эта маленькая, размером с кулак, мышца, каким-то образом вмещает любовь сразу к двоим. Выбирать между ними — все равно что выбирать между родителями. Между синим и красным на форме. Это значит предавать самого себя, свои убеждения и — ну да, свое удивительное сердце.       Ему нужно было влюбиться в золотоволосую красавицу Мартину, в одну из подруг Ирэн или какую-нибудь хорошенькую фанатку, а потом жениться, как Иньиго, Рафа или Френки. Его возлюбленная родила бы ему детей и болела бы за него на каждом матче. Может, она была бы похожа на него, хотя в этом мало кто мог переплюнуть Дани и Лауру — те буквально отражают друг друга, как зеркало.       Но жизнь распорядилась иначе: он встретил Эктора и Ламина. Ламина и Эктора.       Он помнит, как впервые почувствовал это: на одном из выездных матчей еще при Хави, когда они играли в ярко-желтой форме, а на спине Ламина вместо легендарной десятки был скромный — хоть и красивый — номер двадцать семь. Помнит, что случилось это прямо на поле. Помнит, как притянул их обоих к себе и блаженно замер в плотном кольце рук. Как что-то горячее, первобытное поднялось внутри, и земля на мгновение ушла из-под ног. На них смотрели болельщики, вокруг были товарищи по команде, но то, что происходило в этом кругу, было слишком ценно, чтобы разорвать.       Наверное, так обнимать было нельзя. Если бы за объятия наказывали, как в футболе, им сразу показали бы красную карточку. Но Пау не мог пошевелиться, не мог дышать — так ему было хорошо. В него вливалось одновременно два потока: яркая, бурная энергия Ламина, и спокойная, мягкая — Эктора. Это были его самые близкие люди, только ради них — и, конечно, ради семьи и эмблемы — он готов был свернуть горы. Дважды взять Лигу чемпионов. Стать лучшим.       Мама с детства учила его, что настоящих друзей не может быть много. Дружить со всеми — лицемерие и легкомыслие, недостойное мужчины, особенно в жестоком мире спорта. Потому во всех интервью, когда его спрашивали о лучшем друге, Пау всегда называл Эктора. Однако, строго говоря, первым — во всех отношениях — у него был Ламин.       Они начинали вместе в академии и за годы научились чувствовать тело другого на поле и за его пределами. Их движения синхронизировались: одинаково резкие и стремительные во время матчей, медленные и тягучие — после долгих перелетов, разболтанные — между упражнениями на тренировках. Вот эта слаженность, это чувство партнера — было только их. Их язык любви, их форма сближения. Рядом с Ламином даже самые маленькие сгустки энергии, самые мимолетные мысли становились твердым телом. Обретали плоть.       В тот день в зоне для запасных сиделось по-особенному уютно — пока между Пау и Эктором не встрял Марк, а сбоку не пристроился Бальде. Ламин же внес странную гармонию в общий диссонанс разговора — просто подошел и взял ногу Пау, закинутую на спинку переднего кресла. Вклиниваться без приглашения, не давая себе ни испугаться, ни передумать — стратегия Ламина Ямаля, которая всегда работала. Так, по его рассказам, он в пятнадцать лет залез под юбку своей подруге Алекс. Так однажды вышел на замену Гави — и вписал свое имя в список величайших футболистов в истории. — Я тоже хотел такие, — сказал Але про новые белые «адидасы» Кубарси. — Но, бро, это же слишком дорого! — Мы можем их у него украсть, — Ламин крепко обхватил кроссовок Пау, будто и правда собирался разуть его, но сделал совсем другое: провернул стопу против часовой стрелки, несколько раз покрутил, потом наклонил влево-вправо. Прикосновение было не жестким, скорее уверенным, как при массаже — Пау даже через обувь ощущал, какие сильные и чуткие у него пальцы. — Украсть? Как ты украл эти часы? — переспросил Марк, указывая на свое запястье.       Они начали неудержимо хохотать, но что-то в этом всеобщем веселье было не так. Что-то было неправильно. Точнее, кто-то, понял потом Кубарси. Эктор смеялся вместе с остальными, шутил, иногда даже впопад, но глаза — темные, горящие недобрым огнем — выдавали его. Он с кривой ухмылкой смотрел то на Пау, то на Ламина, и под этим взглядом было жарко, очень жарко, странно, что на стадионе до сих пор не полыхнуло. Пау ничего не оставалось, кроме как оттолкнуть похитителя кроссовок — мягко, не чтобы обидеть, а лишь бы не быть разделенным между ними.       Но потом всю ночь его преследовали руки Ламина и глаза Эктора — сочетание, от которого было слишком плохо и хорошо. Какая-то неровность впивалась между лопаток, и Пау без конца ворочался в постели. Его то и дело накрывало возбуждение, он хотел вновь оказаться под этим перекрестным огнем. Он выпил изрядное количество воды, поставил у кровати бутылку из холодильника и к утру опустошил ее до дна.       Пау еще не осознавал этого, но его терзала жажда иного рода.       Близость с Эктором была другой — не столько материальной (слова «физическая» Кубарси избегал, понимая, куда это заведет), сколько чувственной. Они понимали шутки друг друга, на лету подхватывали мысли, договаривали фразы. По глазам угадывали, что хочет сказать другой. Наверное, поэтому их всегда приглашали на съемки для ютуб-канала «Барселоны» вдвоем — и видео получались забавные, по-мальчишески легкие.       При этом нельзя было сказать, что Пау не любил касаться Эктора — наоборот, любил очень сильно. Его колени были самой уютной пристанью, грудь — самой теплой печкой, а руки… Ох, его руки. Широкие ладони, изящные нервные пальцы — это сочетание сводило с ума, приковывало взгляд. Когда они играли в «Guess Weight», Пау придержал Эктору стакан, чтобы тот не просыпал содержимое — кажется, это были макароны, но Кубарси детали не заботили. — Смотри, смотри… — кто это шепнул? Неважно. Пау помнил только, как осторожно, еле касаясь кожи, провел кончиком указательного пальца по его костяшкам. На публике они и не такое могли позволить: обнимались, целовались в щеку, тянули друг друга за руки и за волосы — но в этом прикосновении было что-то личное.       Волна приятной дрожи заструилась по пальцу вверх и, достигнув запястья, смешалась с гулким биением пульса. Палец остановился, чуть подумал и снова нежно погладил руку Эктора. Если бы крупный план продлился дольше нескольких секунд и захватил продолжение, завтра соцсети взорвались бы. Интересно, сколько пришлось бы заплатить, чтобы «Barça Studios» вырезали этот момент? Тогда ему было все равно: мыслей не осталось, мозг стал жидким, сердце превратилось в масло, которое они взвешивали на съемке.       Жидкость не могла быть твердой, не умела защищаться. Жидкость текла, неслась мощным потоком — и в потоке Пау хотелось держать за руку своего лучшего друга. Когда они выходили со спортивной базы, Эктор огляделся, словно боясь камер. — Куба, — окликнул тихо и сам переплел их пальцы. Рука легла в его теплую ладонь, как в одеяло, пошевелилась, устраиваясь поудобнее, да так там и осталась. — Иди ко мне. Только тихо.       Он увлек Пау в укромный угол, как в академии, когда показывал ему свои детские сокровища — брелок для ключей или новые карточки. Но на этот раз секрет, разделенный на двоих, был куда серьезнее. Эктор поднес его руку ко рту, по очереди прикоснулся сухими от волнения губами к каждому выпирающему суставу, обволакивая костяшки пальцев горячим дыханием. — Так хорошо? — спросил он, и взгляд у него был затуманенный, почти пьяный. Эктор как будто ждал одобрения — Кубарси вело от этой расчетливой покорности. Позже Пау убеждал себя: остальное ему привиделось, было бредом воспаленного сознания. Язык, что мазнул по впадине между большим и указательным пальцем. Его собственное желание ответить, раздвинуть губы Эктора, попроситься внутрь, навсегда остаться в глубине чужого рта. — Хорошо, Экто, — выдохнул он и закрыл глаза.       Это было неправильно — думать о двух парнях в разгар сезона, между матчами Ла Лиги и Лиги чемпионов, с выпускными экзаменами на носу. Близкие старались поддерживать, товарищи подбадривали на каждой тренировке — но вечером он усталыми глазами смотрел в потолок, а в голове теснились бессильная тоска и страх завтрашнего дня. Сколько могла выдержать психика в восемнадцать под грузом всеобщих ожиданий? Ламин не видел его лица в темноте отельного номера, но слышал вздохи и ерзание на кровати. — Ку-ку-кубарси, — каждый раз подавал он голос из темноты и шуршал одеялом, зазывно откидывая край. Отодвигался к стене, настаивал: — Давай сюда. Ты там один до утра будешь маяться, а у нас завтра серьезная игра. Ну же… Тебе расслабиться надо.       «Не надо, я вот-вот засну», — привычно отнекивался Пау. Иногда звучали вариации: «Давай в другой раз», «Извини, если разбудил» и «Постарайся хоть ты поспать». Со временем природная застенчивость отступила, и на смену пришло сладкое предвкушение: Кубарси хорошо знал, что скрывалось за предложением «расслабиться». Поначалу — болтовня, бесцельное листание ленты, изредка что-то вроде массажа. Это потом Ламин додумался до всего остального — одной долгой, томительной ночью перевернулся в постели, как был, голый, почти подмяв Пау под себя. Скользнул языком между губ, пощекотал нёбо, наугад опустил руку вниз, неудобно выворачивая запястье — и стало так приятно, что Пау потерялся в ощущениях.       Вскоре они приноровились ночевать вместе не только в отелях: в общежитие академии было нельзя, так что Ламин забирал его к себе в Санта-Жоан-Деспи. По пути к Пау он успевал заскочить на пару вечеринок, и, порядком разогретый, превращал их встречу в целое похищение. Это было забавно и всегда немного неловко. Кубарси, привыкший к тишине одноместного номера Ла Масии, в районе Ламина чувствовал себя, как кот в вольере с павлинами, хотя роскошь давно должна была перестать удивлять. — Перебирайся летом сюда, — уговаривал Ламин. — Неужели тебе совсем не соблазняет бассейн, подземная парковка и охрана? — Бассейн есть в академии и спорткомплексе, так что не задавайся, — Пау пытался говорить строго, но взгляд, полный неподдельной нежности, выдавал его. — А ты не занудствуй, — после этого Ламин тянулся к его губам, и спор терял смысл.       Когда поцелуев оказалось недостаточно, Ламин начал искать аргументы посильнее — так же решительно, как искал выход из окружения соперников на поле. Как искал по ночам придушенные стоны Пау: пальцами, губами, языком. — Если ты переедешь, мы сможем чаще видеться, — подначивал он со своей солнечной хулиганистой улыбкой, против которой у Кубарси не было оружия. — Признайся, что не можешь спать без меня. Вот как мне тебя оставить и перейти в двадцать в другой клуб?       В его словах была доля правды: в детстве Пау засыпал только под сопение Ирэн на соседней кровати, в академии делил комнату с Марком. Ему хотелось казаться гордым и независимым, но одиночество вместе с неумолкающими мыслями подтачивало изнутри. Он нуждался в тепле под боком, как растения нуждаются в свете, и сон в одиночку был для него пыткой. Вот только он не признался бы в своей слабости Ламину — тот ведь наверняка стал бы этим пользоваться, пусть даже безобидно. — Вообще-то, я могу спать и в своей постели. Один, — из упрямства возразил Пау однажды вечером. — Я где угодно могу — хоть на полу или…       Ламин хмыкнул, склонив голову набок, и посмотрел на него с каким-то новым любопытством. А потом неторопливо, как в замедленной съемке, как в очень взрослом кино, опустился на колени. Пау почувствовал на боку его губы и проворный язык. Когда воздух коснулся широкой влажной полоски, оставленной языком, по коже пробежал холодок. — На полу, говоришь? — задорно сверкнув глазами, сказал Ламин и потянул его за руку. — Ну давай на полу.       Если бы Кубарси пришлось давать показания на суде, он признался бы: пошел навстречу его улыбке и глазам. Разве могло быть иначе? Разве можно было ему не доверять? Пау встал рядом на колени, их лица оказались напротив, а в следующее мгновение Ламин бросился к нему уже без улыбки. Они целовались, как два безумца — нетерпеливо, до дрожи, до боли. Хватали друг друга за одежду. Пау казалось — он падает, и, открыв глаза, он понял, что правда лежит на ковре, а над ним смутно темнеет лицо Ламина. Футболки на нем уже не было, а может, не было не только ее, но Кубарси перестал различать детали, когда Ламин склонился и снова поцеловал его. Чужие горячие губы ощущались везде, сразу — на щеке, шее, под ухом.       Пау так увлекла новизна обстановки, так расплавили эти дерзкие ласки — он и не заметил, как Ламин спустился ниже и ненароком черкнул кромкой зубов над ключицей. Кожа — нежная, тонкая — тут же вспыхнула огнем, удовольствие впервые перемешалось с болью. Пау зажмурился, откидывая голову назад, открылся сильнее — и Ламин уже осознанно прихватил зубами правее. Он кусался, как голодный дорвавшийся щенок, зализывал, целовал — и все шептал ему в ямку между ключиц: — Прости, не могу… Ты такой вкусный… и так пахнешь…       В отличие от Эктора, Ламин не спрашивал, хорошо ли это, потому что точно знал: очень, очень хорошо. Это в принципе было не похоже на зыбкие фантазии об Экторе. Там было сладко, здесь — обжигающе, там прогулка по краю, здесь — падение за край. И пока этот контраст не разорвал его на части, как раскаленный снаряд — Пау дернул Ламина за плечо вверх, к губам. Рука, несмотря на дрожь, нашла запретную цель, пальцы сомкнулись в тесное кольцо — и сердце ухнуло в пятки, чтобы танцевать там до утра.       … Пау первым открыл глаза. Он всегда просыпался раньше, особенно перед важной игрой. В окно заглядывал рассвет, Ламин спал с приоткрытым ртом и подергивался, будто даже во сне бежал за мячом. Кубарси протянул руку, отвел волосы с его лба, пригладил курчавые обесцвеченные пряди. Ламин тихо застонал и теснее прильнул к нему, закинув ногу на бедро. Улыбнувшись, Пау мягко столкнул его на бок и поднялся, разминая затекшие мышцы: они так и заснули на ковре вповалку — хотя сколько там было сна? Несколько часов.       Он зашел в ванную, плеснул холодной водой в лицо. И замер перед зеркалом. Вереница следов, за ночь налившихся фиолетовым, тянулась от левой ключицы к правой. Пау провел по ним кончиками пальцев и мучительно зарделся. Влюбленность не побеждала стыд, она подчеркивала его, обводила ярким цветом — и так получались эти следы со жгучей серединой и сполохами наслаждения вокруг. — Пресс-конференция, — сказал он, вернувшись в гостиную, и швырнул в Ламина подушку. — Слишком много ошибок во фразе «Доброе утро», — отозвался Ламин с пола. Подушку он поймал и сунул под голову. Теперь он и не думал просить прощение за содеянное. Взгляд у него был слишком довольный, чтобы Пау мог сердиться. Да и на что? Они оба увлеклись. Но профилактика была превыше всего — вдруг этот ненормальный удумает так же своевольничать перед финалом Ла Лиги? Или перед важным награждением? — Пресс-конференция и домашний матч Лиги чемпионов, — все же повторил Кубарси, показательно ткнув пальцем в шею. — Вот это завтра будет во всех сетях. Чем ты думал? — Я, конечно, могу показать, чем… — глупый смех тут же отразился от стен и потолка, заполнил комнату, будто она смеялась вместе с ними. Пау рванулся вперед и повалил его, сел сверху, как сам Ламин вчера, прижав руками. — Не делай так больше перед играми, ладно? — сказал, устраиваясь на его бедрах. — Да и пусть все видят, — беспечно хмыкнул Ламин, а потом посмотрел прямо в глаза и, влажно облизав губы, добавил с вызовом: — Особенно те, кто тоже претендует…       Смысл его слов дошел до Пау совсем скоро — в раздевалке, когда переодевались на разминку. Эктор скользнул взглядом по его истерзанной шее, не сказав ни слова, и Кубарси был молча благодарен ему, что он освободил его от необходимости объяснять. Позже у него брали интервью: он стоял в микст-зоне на фоне ярких логотипов турнира, журналисты «Mega» и «Gol» протягивали к нему микрофоны, а всевидящие камеры выхватывали пятна над вырезом футболки — сине-красные, как домашняя форма «Барселоны», как кровь в его жилах. И он машинально растягивал губы в улыбке, отвечал на вопросы, потому что все это было ничтожно по сравнению с победой.       И с тяжелым, как грозовое небо над Барселоной, взглядом Эктора Форта.       В те минуты, когда негласное соревнование за сердце Пау прекращалось, Эктор и Ламин выглядели очень… гармонично. Они оба были пропитаны каталонским духом — и ни миллионы на счету, ни внешний лоск не могли изменить их сути. Внутри у каждого шумела буря противоречий. Сомнения. Страх не оправдать надежд, уйти ни с чем. Но стоило им оказаться рядом, как все это отступало — оставалось лишь заряженное пространство.       Им было комфортно вместе. Не только потому, что оба любили футбол, вечеринки и дурацкие игры в телефоне, и у них всегда находились общие темы, в которых непосвященный терял нить уже через пару минут. Они просто были похожи в своей непохожести на остальных. Обоих это устраивало: Ламин никогда бы не согласился быть таким, как все, а Эктор до сих пор искал себя.       Они были ошеломительно красивы — Пау понял это еще в детстве, хотя многие бы с ним не согласились. Красота Эктора была яркой, броской, почти отталкивающей — фанатки видели в нем только лицо, завистников это раздражало. К красоте Ламина — большим губам, желтой стружке кудрей, ослепительной улыбке — нужно было привыкнуть. Вместе они смотрелись завораживающе. И наблюдать за ними было любимым занятием Пау — он всегда замечал что-нибудь интересное. Как Эктор по-детски вытягивал шею, пытаясь разглядеть, что Ламин показывает Гави в телефоне. Как Ламин, спускаясь с трапа, старался идти с Эктором в ногу, но все равно приотставал, засмотревшись на вид сзади. Как они подтанцовывали друг другу — в раздевалке, в отеле, в переполненном аэропорту.       А еще они одинаково влюбленно смотрели на Пау — всегда. И по мере того, как их влюбленность в одного человека росла и крепла вместе с ними, они медленно, но верно теплели друг к другу.       Финал Кубка Испании запомнился голом Жюля на последних минутах, приятной тяжестью трофея в руке, дождем из конфетти, маминым смехом, теплом отцовских рук — и кое-чем еще. Ламин танцевал в темных очках, Марк обнимался с Марком-Андре, Гави и Фермин наперебой горланили очередную кричалку. Одному богу известно, как Эктору удалось прорваться через толпу празднующих, но как только он победил этот хаос — ринулся к сидевшему на траве Пау.       Мокрые кудри, освобожденные из плена фанатского шарфа, темно-красные от прилива крови щеки — он был так прекрасен, что Пау мог только протянуть руки навстречу и обхватить бедрами для надежности, когда Эктор упал сверху. Они неистово обнимались, хаотично целовали друг друга в щеки, губы, шею, но никто на стадионе не заметил этого порыва. А если бы и заметили — списали бы на послематчевую эйфорию. Да и кого удивишь объятиями лучших друзей? Замяли, забыли, вихрем унеслись праздновать.       Они сбежали раньше и сидели в номере Эктора у панорамного окна. «Barceló Sevilla» жил своей ночной жизнью: ресторан внизу загорался мириадами золотых лампочек, вокруг бассейна собирались люди. Кубарси делал вид, что смотрит вниз, а сам из-под ресниц поглядывал на Эктора — расслабленно-нежного, осоловелого от усталости, без этой маски дерзкого парня. И вдруг от победы и этой близости накатило опьяняющее чувство всесилия и бесстрашия. Захотелось сделать столько всего: выиграть Лигу чемпионов, поступить в университет, чтобы родители гордились им, впервые по-настоящему поцеловать Эктора…       Видимо, Эктор тоже подумал о чем-то таком: взгляд его, сверливший невидимую точку на окне, ожил и переместился. Под этим взглядом было тепло и сладко — так, что сердце замирало. Кубарси тоже посмотрел на него, не в силах отвести глаза. — Я знаю про вас с Ламином. И про те засосы, — медленно произнес Эктор. Момент был настолько острый, что у Пау перехватило дыхание, а радость настороженно притихла. Если бы в любимом голосе ему послышалось осуждение или упрек, он мгновенно прекратил бы все. С обоими. Но Эктор говорил ровно, без вызова, и блеск его глаз не был гневным. — Как ты до этого додумался? — едва слышно выдохнул Кубарси. По законам жанра он, наверное, должен был вскочить, говорить что-то, лихорадочно оправдываться — но человеку напротив не нужны были оправдания. — Просто долго старался не думать — и… додумался, — странно пояснил Эктор. — Сначала решил, что тебе воротник натер, только наша форма не настолько тесная. Потом в раздевалке кто-то шепнул — мол, ты клубники объелся… Но у тебя нет аллергии на клубнику. Я точно знаю.       Про его страсть к клубнике знала семья, Ламин и — ну да, Эктор. Конечно, Пау упоминал об этом на интервью — фанаты любили узнавать такие детали, — но только Ирэн пекла к его дню рождения потрясающий шоколадный торт с клубникой, и только Эктору с Ламином позволялось кормить его с рук, класть ягоды на язык, кончиками пальцев стирая липкие следы сока с губ и подбородка. — Этого… хватило, чтобы догадаться? — тихо спросил Пау. — Конечно, нет. Я и раньше видел, что между вами… искрило, — Эктор неопределенно взмахнул рукой. — Это «Барса», у нас всегда искрит, — заметил Кубарси. — Между мной и Ламином. Между тобой и мной. Между вами. Между другими.       Это было правдой. В живом организме под названием «Барселона» уживались самые разные связи, тандемы и сочетания. Взять хотя бы Гави и Педри — спокойствие и уравновешенность, несмотря на вспыльчивый нрав первого. Пау давно замечал, что рядом с Педри Гави будто становился взрослее. Зато его дуэт с Фермином всегда означал мальчишескую нежность и антимадридистское веселье. Он, Ламин и Эктор… Понять бы. Одним словом, эту сине-красную колоду карт можно было тасовать как угодно, составляя пары и трио — и у каждого была своя динамика. — Если бы кто-то рассказал мне про такое раньше, я бы не поверил, — прошептал Эктор. — Не поверил, что можно… ну… чувствовать чувства к двоим. Мне казалось, так не бывает.       Пау дотянулся ногой до его голой ступни и мазнул по ней подушечками пальцев. Длинная розовая ступня вздрогнула, но не сдвинулась ни на миллиметр. — Мы же со всем этим разберемся? — сказал Кубарси. В этих словах был и вопрос, и утверждение, и невысказанное обещание, и что-то, чему не было названия. — Конечно, — Эктор ломано улыбнулся той самой улыбкой, по которой вздыхало пол-Испании. — Возьмем Лигу Чемпионов — и обязательно разберемся. — Иди-ка сюда, — Пау мягко хлопнул себя по бедру.       Порыв оказался таким естественным и нужным, что скрывать его сразу расхотелось. Эктор плавно, с опасной грацией, переместился к нему на колени, и тепло от тяжести его тела хлынуло по венам. Оказывается, Пау жаждал этого гораздо сильнее, чем мог себе представить. Думал об этом так часто, что успел выучить форму Экторовых губ, что мысленно чуть ли не каждый день проводил пальцами по его красивому подбородку. Ресницы метнулись вверх — Эктор тоже ждал.       И так у них все случилось.       Дни тянулись серые — такие же серые, как небо над Миланом, ставшее свидетелем их поражения. Поверхность сердца превратилась в сплошную боль, досаду и чувство вины. Неосторожен, неточен, бесполезен. «Привозник». Очередной мальчишка из академии, возомнивший, что умеет играть в мяч. Оскорбления хейтеров сыпались на него холодным колючим дождем. В тот день тоже шел дождь.       Пау казалось, что глаза ему тогда застилала какая-то багровая пелена. Чертов Бастони пытался сфолить на его Ламине — их Ламине, их надежде, а время утекало сквозь пальцы, и хотелось сотворить невозможное, лишь бы успеть, вырвать победу в этот ненормальный, невероятно короткий срок. Флик правильно сделал, что заменил его — хотя этим вряд ли можно было помочь. На скамейке запасных — точнее, на голой земле под ней, — было холодно. Кто-то завернул его в черную куртку, шепнул ободряющие слова. Со своего наблюдательного пункта для неудачников Пау видел, как Эктор пробивает по воротам — без привычной дерзкой уверенности, скорее, от отчаяния.       Когда все закончилось, Кубарси хлопнул Ламина по ладоням, как в детстве, как будто все было хорошо и они победили. Ламин доверчиво обхватил его, сцепив руки за спиной, и не проронил ни слова. Эктора Пау не обнял, даже не подошел — не мог смотреть сейчас в это трогательно-беззащитное лицо с лентой в волосах, не простил бы себе успокаивающих слов, обещаний, что у них будет шанс в следующем году…       Они вернулись домой — и Флик сразу загрузил их под завязку. Команде предстоял еще один важный матч. Вечером в общежитии Кубарси чувствовал себя мертвым — только мышцы плеч, спины, живота и бедер горели огнем, напоминая: даже это — не конец. Холодильник пустовал, в кружке почти остыл горький чай, тени жались по углам общей кухни, а Пау представлял, что Ламин — или Эктор, неважно — вот-вот заедет за ним и увезет подальше. Если бы Ламин забрал его к себе, он до утра ругал бы «Интер», пока Пау не закрыл бы ему рот поцелуем, не прижал бы к кровати так, чтобы все слова разбежались — и Ламин, придавленный весом его тела, не смог кинуться им вдогонку. Будь это Эктор, они вообще не говорили бы ни об итальянцах, ни о слепых судьях, ни о воскресном Класико. Просто играли бы в FIFA и целовались, потому что после той ночи в Севилье знали: уже можно.       Будь они все вместе, втроем — как в юности, как в «Барсе» Хави, — Пау заснул бы без труда. Эктор обнял бы его сзади, уткнувшись носом в макушку и чмокнув туда же. Ламин лег бы лицом к лицу, невесомо провел рукой по боку — и боль отступила бы, словно ее никогда не существовало. Но он не позвонил ни Эктору, ни Ламину, готовя себя к летнему перерыву, закаляя сердце перед месячной разлукой. По отдельности было невыносимо.       Вот такие тянулись дни.       В отпуск Пау ушел со спокойной душой, попрощавшись с обоими. Эктор постоянно присылал ему фотографии, делился музыкой, иногда увлекал в переписку на грани — и не то чтобы Кубарси хотел сопротивляться. Ламин — спасибо национальным сборам — даже успел как следует зацеловать его на спортивной базе. Дальше ничего не зашло: оба добрались до конца сезона слишком уставшими, а Лига наций только закрепила внутри ощущение чего-то тяжелого и неудовлетворенного. И все же Ламин умудрялся оставаться собой — с ним даже в такое время было легко и радостно.       Они и о главном поговорили как бы невзначай, без пафоса — лениво пиная мяч в коридоре и то и дело задевая друг друга плечом. — Увидишься с кем-то из наших? — небрежно спросил Ламин, ловко останавливая мяч носком. — Вряд ли, буду занят до начала июля, — сказал Пау. Он знал, что вторую половину отпуска Ламин проведет на Ибице, и Эктор с друзьями будет там же на несколько дней. Вот бы им можно было оказаться с ним, или ему — с ними… Но он обещал Мартине Грецию в честь окончания школы, и пропустить семейную поездку на Мальдивы тоже не мог. — А ты планируешь встречаться с кем-нибудь? — Гави обещал залететь на пару дней, если Ана не будет против. Он крепко прирос к ее юбке, — Ламин поднял мяч с пола, покрутил его на пальце и поймал в ладонь. — Вообще, все по любому на днюхе пересечемся. А Эктор… — произнеся это имя, он вдруг круто развернулся и, пританцовывая, повел мяч в другую сторону.       Тот сразу сорвался с места и, повинуясь инстинкту защитника, последовал за ним. — А что Эктор? — переспросил осторожно. — Эктор едет в Доминикану. — Скучать будет, наверное, — Ламин смотрел только на мяч. Между бровей залегла складка, даже ритм дыхания был точь-в-точь как на игре — казалось, кроме обводки его сейчас ничего не интересовало. — Ты меня ревнуешь? — Пау, дотянувшись, ловко вытолкнул мяч у него из-под ног — сыграл чисто, почти ювелирно, словно это была не мальчишеская возня, а чемпионат мира. Два взгляда — темно-карий и ярко-зеленый — скрестились в одной точке, и в воздухе действительно заискрило, как говорил Эктор. Славный, внимательный Эктор — он понимал гораздо больше, чем показывал. Как же его недооценивали. — Честно? — стрельнув в него глазами, сказал Ламин. — Было поначалу. Когда только догадался про вас. А потом подумал — это же прикольно, что есть человек, который чувствует к тебе то же, что и я. И который мне тоже нравится. — А он тебе нравится? — Пау чуть не задохнулся от незримого, но осязаемого присутствия третьего. Как будто перед глазами у него вырисовывался треугольник с идеально ровными сторонами — схема, обреченная на успех.       Ламин смерил его взглядом, почесал подбородок. — Когда я пытался представить, что ты целуешься с Асенсио — было хуже. — Да пошел ты, — ласково бросил Кубарси и, не выдержав напряжения, рассмеялся. Про него с Раулем ходили слухи после мартовских сборов, но в команде им никто не верил. А Ламин, выходит… не поверил, но допустил на мгновение. Как такое вообще можно было допустить — поцелуи с игроком «Реала»?       Да и зачем ему были нужны игроки «Реала», если он уже получил двух самых лучших каталонцев.       Пау не жалел, что начал отпуск в Греции с Мартиной — даже если их поженили во всех заголовках, стоило сойти с трапа. Ему было все равно, что о них подумают — он приехал отдыхать и наслаждаться летом. Но если на Мартину обрушилась бы волна ненависти, привычная для подруг футболистов, он был готов защищать ее честь. Даже мама, считавшая Мартину с детства родной, строго наказала сыну беречь подругу в поездке.       И он берег ее, маленькую и хрупкую, а еще старался развлекать: у его отличницы и активистки, выдался трудный учебный год. Пау не понаслышке знал, каково это — каждый день доказывать, что чего-то стоишь. Они с Мартиной походили друг на друга в своем упорстве, только у него оружием был мяч и бутсы, у нее — пробирки и мудреные формулы, с которыми она выигрывала олимпиады. После всех испытаний Греция казалась им другой планетой. Возможностью заглянуть через стекло в хрупкий, изумительный мир.       Они выходили в море на яхте и прыгали в изумрудно-синюю воду. Пау учил Мартину нырять — объяснял, что навык пригодится, если она приедет на пару дней к нему на Мальдивы. Устав от воды, они жадно исследовали белоснежные города, гуляли бок о бок по узким улочкам, ужинали в дорогих, но тихих ресторанах. Мартина, хоть и старалась казаться важной, на деле робела и жалась к его плечу: она впервые выходила в такие места с парнем. Хотя Кубарси и парнем назвать было трудно: они дружили столько, сколько себя помнили, а в такой дружбе гендерные границы стирались.       И все же, как бы хорош не был отдых, Пау тосковал по своим ребятам. Ему не хватало смеха Ламина по утрам, стрелялок Эктора, их поцелуев украдкой. Прошла неделя — и его начало раздражать знойное солнце в бледном, будто выгоревшем небе, чересчур услужливые и добродушные люди, гул рынка. Мартина, заметив перемену в его настроении, быстро сложила два и два — Пау не переставал удивляться, до чего живой и подвижный ум был у этой девчонки. — Ты сохнешь по Ямалю или Форту? — по лисьи прищурившись, спросила она.       В горле запершило, и Пау потянулся за бокалом сангрии. Прохладная влага приятно освежила рот. Он не стыдился — нет, только не Эктора и Ламина, — просто не ожидал такого вопроса от наивной, скромной Мартины, которую еще вчера считал ребенком. Он не учел, что этот ребенок знал его чуть ли не с рождения и видел насквозь. От проницательного взгляда Мартины Риеры было не спрятаться — даже при его выучке.       Следовало сказать, что Мартина неправильно все поняла. Наконец, назвать только одно имя. Но он не мог поступить так с собой, с их дружбой, с Ламином и Эктором. Пау молча пригубил напиток, испытующе глядя на Мартину поверх бокала: догадается или нет? И что скажет, если догадается? На долю секунды он представил, как ее лицо исказится от омерзения, как она отвернется и уйдет, оставив его наедине с правдой. — Что у вас там вообще творится в вашей «Барселоне»? — не выдержала подруга. — Ничего не творится, — он повертел бокал между пальцев и решительным движением отставил его. — А сохну я, как ты выразилась, по ним обоим.       Вилка выскользнула у Мартины из рук и с легким звоном упала на тарелку. Пара карих глаз, распахнутых во всю ширь, смотрела на Пау через стол. — Разве так бывает? — с недоумением произнесла она. — Тебе виднее, как бывает, — Кубарси скованно пожал плечами. — Ты же у нас специалист по всем этим химическим и биологическим наукам. А я сам не знал, что так можно. Никто не знал. Извини, если я смутил тебя, или…       Мартина упрямо стиснула губы и покачала головой, крепче сжав бокал. — Я не смущена, глупый, — лицо ее при этом заливал такой яркий румянец, что кожа почти слилась с огненными волосами. Она несколько раз судорожно втянула воздух, словно боялась заговорить. Пау терпеливо ждал, давая ей свыкнуться с чуждой мыслью. — Я просто не ожидала и… Не понимаю… Вы встречаетесь втроем?       Это был ожидаемый вопрос — и все же Пау оказался к нему не готов. — Мы вообще не встречаемся, — он задумчиво смотрел, как в бокале колышется рубиновая жидкость. Красный цвет успокаивал: все любимое в его жизни, от еды и напитка до формы сборной — было красным или с примесью красного. «Любимые» — это слово ложилось идеально. Кубарси повертел его на языке, и во рту разлилась сладость. — Я просто люблю их обоих, — наконец нашелся он.       Вот так новые, незнакомые эмоции впервые оформились в одно слово. Это было непривычно. Необычно. Разве так выглядели влюбленные? Влюбленные ходили на свидания. Делали совместные фотографии. Но ведь между ним, Ламином и Эктором было больше: сыгранные матчи, прослушанные песни, ночные разговоры, бережные и резкие прикосновения, невесомые и глубокие поцелуи. Пау сам не понял, как сердце разделилось надвое — между девятнадцатым и тридцать вторым номером, между Бразилией и Доминиканой.       Он помнил тот день, когда познакомился с Ламином в академии. Как сразу почувствовал: это мое. Помнил, как мама однажды спросила его про Эктора — а что насчет этого мальчика? Он… не хочет попробовать себя в другом клубе? У него ведь все равно почти нет игрового времени. Пау, обычно сдержанный рядом с мамой, тогда вспыхнул гневом. Не трогайте. Не смейте. С этим мальчиком все прекрасно. Он останется в «Барселоне» столько, сколько будет нужно. Пусть он не всегда отрабатывает так ярко, как Ламин. Пусть другим он кажется пустышкой. Но он — их. И он — тоже нужен команде.       Из раздумий его вывело теплое прикосновение — Мартина осторожно накрыла его руку своей. Ее крохотная нежная ладошка очень трогательно смотрелась на фоне его мозолистой пятерни. — И что ты будешь делать с этой информацией? — спросил Пау, и, мягко высвободившись, сам взял ее за руку. — Ничего не буду, — Мартина нахмурилась, тонкие пальцы вздрогнули. — А что я, по-твоему, должна делать? Докладывать вашему тренеру? Сообщать на все телеканалы? — Нет, но… — он осекся. Эта девчонка была его самой близкой подругой — кому еще он мог довериться? Мартина не выдала бы его, даже если бы не одобрила. — Ты думал, я буду осуждать? — теперь ее глаза смотрели прямо, хотя удивление во взгляде осталось. — А ты осуждал бы меня, если бы я работала над важным проектом с двумя девочками и влюбилась в обеих?       Пау улыбнулся ее попытке объяснить их связь. Покачал головой: конечно, он бы не осуждал. И не отказался бы от их дружбы, даже узнав о ней такое. Были на свете вещи важнее любовных предпочтений. Понятия, впитанные с молоком матери, записанные на подкорке. — Я просто не хотел, чтобы тебе было неприятно, — виновато сказал он. — Неприятно — от тебя? — Мартина закатила глаза и прижала костяшки пальцев ко лбу. — Бессовестный. Почему ты так подумал? Как первый день знакомы! — Ну что мне сделать, чтобы ты перестала дуться? — вздохнул Пау.       Она подвинула к нему тарелку с аппетитным лоснящимся стейком. Мясо истекало соком, острый запах жареного щекотал ноздри и кружил голову — оказывается, от тяжелых разговоров мог разыграться зверский аппетит. Пау голодно сглотнул и взял вилку. — Ешь, — по губам Мартины скользнула легкая улыбка — скорее тень прежнего озорства, но это уже можно было считать победой. — Нельзя пить на пустой желудок. Наберешься с полбокала и будешь всю ночь названивать своим бойфрендам — у вас, выходит, есть групповой чат? На троих? Я просто не понимаю, как это работает.       Несмотря на то, что самые трудные признания прозвучали, разговор был не окончен, и оба чувствовали это. На следующий день, во время прогулки, Мартина поднырнула под его руку, заглянула в глаза и тихо сказала: — Пау. — Вид у нее был до ужаса серьезный: губа закушена, тонкие брови озабоченно сведены к переносице. — Ну чего? — он ласково, как младшую сестренку, притянул ее к себе локтем за шею. — Будь осторожен, хорошо? — прижавшись к нему, попросила Мартина. — Не перегибайте со своими нежностями. Я не хочу, чтобы твоя карьера пострадала, если ты засветишься.       Кубарси понимал это и сам. Он не имел права рисковать собой, не мог задеть Эктора и Ламина. На кону стояла не только их репутация, но и репутация клуба, где все были прочно связаны невидимыми нитями. Репутации целых семей, в которых детей растили, как самое драгоценное. Пау не допустил бы ошибки, способной разрушить все. — Будь за меня спокойна, — шепнул он в ее пушистую макушку.       И сам успокоился, заручившись ее поддержкой.       С групповым чатом, о котором упомянула Мартина, получилось забавно. Вообще-то, они редко переписывались втроем — к тому же, у Ламина выдался слишком насыщенный отпуск. Эктор переслал Пау подборку провокационных постов в стиле «Бурное лето Ямаля» и «Он становится вторым Неймаром». Ничего удивительного Кубарси в этих постах не находил. В конце концов, Ламину было только семнадцать, он стремился узнать все, и этим летом «все» клином сошлось на женщинах постарше. Если он не собирался ограничивать себя одним партнером, то Пау точно его за это не осуждал.       Он довольно быстро примирился с тем, что Ламин не слишком скучает по нему, и тем более не ждал вечернего видеозвонка в инстаграме. Мама с Ирэн смотрели сериал, и Пау на цыпочках вышел из гостиной, плотно закрыв за собой дверь. Как ни странно, из трубки доносилось сразу два пьяных голоса. — Ку-ку! — Кубарси не понял, что это было — нелепое приветствие или попытка произнести его фамилию — очевидно, сложную спьяну.       Потом на экране появилось расплывшееся в улыбке лицо Ламина и знакомые темные кудри, выбившиеся из-под кепки. Изображение было размытым, исчезало и подергивалось, но по радостному толчку сердца в груди Пау безошибочно узнал Форта. — Ламин, где ты? — насторожился Пау. — И что с тобой делает Эктор? Ты ведь должен был быть на концерте с Гави.       Ламин сделал над собой явное физическое усилие, чтобы сосредоточить поплывший взгляд. И как только умудрился так напиться? — Я и был на концерте… с Гави, — на последнем слове он икнул и попытался навести камеру на Эктора. — А потом твой второй парень к нам присоединился. Он меня задра… забрал… Эй, — это уже относилось к Эктору. — Поздоровайся, невоспитанный. Я звоню моему Пау. — Он и мой Пау тоже, — наконец вступил в разговор Эктор. Он мучительно щурился в экран, и на лице его отражался сложный мыслительный процесс, который, хоть и длился около минуты, успехом не увенчался. — Куба! Куба, ты нас хорошо слышишь? — забирая у Ламина телефон, Эктор зажимал пальцем динамик, так что слышал Куба плохо: в трубке трещало и шипело. И все же ему каким-то чудом удавалось различать речь в этом белом шуме. — Я тебя люблю, Куба. — И я тебя люблю, Куба, — радостно закивал Ламин. — Я тебя обожаю, родной. — Не верь ему, он спит с тридцатилетними моделями, — раздраженно заявил Эктор.       Пау вздохнул и закатил глаза. Зрелище было одновременно умильное, жалкое и немного тревожное. По крайней мере, надо было убедиться, что эти двое в безопасности — не хватало им скандальных историй с Ибицы и травм до начала сезона. — Вы сможете добраться до отеля? — обеспокоенно спросил он. — Кн… кш… конечно, — наконец выговорил Ламин и победно улыбнулся. — Мы позвоним, как доедем. — Мы его разбудим, идиот, у нас шесть часов разницы с Мальдивами, — тряхнув кудрями, вспомнил Эктор. Разницу во времени он перепутал, но его забота казалась милой. Эктор весь был милый и сладкий, особенно когда говорил о Пау так, будто тот был центром его вселенной. — Я знаю, что он на Мальдивах. Голый и в бассейне, — пробормотал Ламин и, пока никому из троих не надоел этот обмен сенсациями, перешел к главному: — Скинь мне фотографии, Пау, ладно? Я пиздец как по тебе скучаю. — Я пришлю тебе фотографии и все, что ты захочешь, только поезжайте в отель и ложитесь спать, — Пау грустно посмотрел на экран, по которому снова пошла рябь. Перед тем как сбросить вызов, он шепнул в трубку: — Я тоже вас люблю, — и отключился.       Хорошо, что общий чат у них все-таки был: Кубарси, ответственный за перекличку перед играми, на всякий случай добавил туда всех ребят из основного состава. Ламин смеялся и называл его «мой капитан», Эктор просто смотрел с благодарностью: он тоже состоял в чате, хотя к стартовому составу не принадлежал. Раньше отслеживать чье-то местоположение Пау не приходилось — благо, в команде все были ответственные. Зато пришлось сегодня — и этот дурацкий разговор того стоил.       Он стоил всего.       В новый сезон входили не так весело, как хотелось. Пау про себя окрестил это постпраздничным синдромом: отшумели весенние победы, осталась позади вечеринка в честь восемнадцатилетия Ламина, разъехались по домам друзья — и тут же грянули медосмотры, тренировки, подготовка к азиатскому туру. Не до отношений было — особенно когда приходилось наставлять молодняк из Ла Масии, приглядывать за рвущимся в бой Марком и не отсвечивать, как говорила Мартина.       Но в Японии стало хуже, а в Корее накрыло окончательно. Кубарси просто нужен был Иньиго, его «пятерка». Этим товарищеским матчем его будто готовили к кульминации — первому сезону без идеального партнера. Разумеется, Пау все знал — если для болельщиков трансфер Иньиго должен был стать новостью, то ему сообщили заранее. Между тем защита сыпалась, закрыть дыры практически в одиночку не удавалось. За один тайм они пропустили два гола — от команды, которая была на четвертом месте в своей серой корейской лиге.       Однако на задворках сознания таилась тихая радость — за Ламина, который дважды напомнил хейтерам, кто он. За бесценного Эктора, которого Пау, может, в последний раз видел на поле в форме «Барселоны». После матча он жал руки футболистам «Сеула», передразнивал празднование Гави — но в глубине души мрачно предвкушал волну ненависти за плохую игру. Как будто спортсмена можно судить по одной игре. Как будто сегодняшний его выход мог получиться другим.       Когда он вернулся в отель после прогулки с вратарями, была глубокая ночь и все давно разошлись по номерам. Пау заглянул к себе — Марк сопел с очаровательно-серьезным выражением лица, — и отправился в номер Эктора. Тот наверняка еще не спал, и соседняя кровать у него пустовала: Гави ночевал с Аной. Дверь была не заперта, а стучаться Кубарси все равно бы не стал — это же был Эктор, они врывались друг к другу без предупреждения еще со времен Ла Масии. Мама сказала бы, что это неприлично — вновь нарушив ее правило, Пау отчетливо понял, почему.       В ванной лилась вода, а поверх плеска говорили Эктор и Ламин — их голоса Кубарси различил бы из тысячи, не спутал бы ни с кем даже на переполненном стадионе Первого мая в Корее. Они говорили о нем. Наверное, это должно было оскорбить, но почему-то не оскорбило — напротив, ему было любопытно. Хотя и слово «любопытно» не в полной мере подходило. Скорее было интересно. Важно. — Может, хватит уже за него воевать? Эти засосы, звонки с Ибицы… — Эктор говорил так, словно обсуждал новую тактику Флика между сериями упражнений. В его тоне не было ни ревности, ни обиды. — Ему сейчас и так тяжело. Посмотри на сегодняшний матч. — Да знаю, — согласился Ламин. — Я, конечно, очень люблю и уважаю Рона, но в этом сезоне защиту придется тащить Кубе. И с твоим переходом непонятно ничего. Сложно, короче. Но я тоже не хочу никого делить. Это глупо и… не нужно. Живые люди, в конце концов, не трофеи. Да и сколько нам осталось — вот так, всем вместе? — Он любит и тебя, и меня. Я читал, что так бывает, — задумчиво сказал Эктор. — Читал? — в голос Ламина просочилась ласковая насмешка, от которой Пау сходил с ума. — Малыш Форти… То есть, твой чемодан был таким тяжелым от книжек? Не от PS5? Удивил.       Судя по звуку, Эктор брызнул ему в лицо тугой струей воды из-под крана, и Ламин зафыркал, как жеребенок. Пау вдруг до сладкой щекотки в солнечном сплетении захотелось увидеть эту картину, но он все еще не был уверен, качнется ли его тело в сторону ванной. Рискнет ли он нарушить атмосферу грубоватой чувственности, что была между этими двумя. — Ладно, — отдышавшись, примирительно протянул Ламин. — Ты прав. В наше время бывают вещи и похуже, чем влюбиться в лучших друзей. Живем в стране победившей полиамории. Или полиамория из Швеции пошла? Шведские семьи и все такое. — Вообще-то, Италия — страна полиамории, — поправил его Эктор. — Странно, что тебя не просветил твой друг из «Интера» — тот, которому ты подарил футболку. — У меня ничего не было с Бастони, — возмутился Ламин. Он и глаза наверняка вскинул к потолку — как делал всегда, читая новости о себе в желтой прессе. — А еще у меня ничего не было с Фати Васкес. И с Никки. И с порноактрисами. И с карликами. И вообще ни с кем. — У тебя было с Кубой, — Эктор хлопнул ладонью по крану, и шум воды тут же стих — остался только звук их дыхания и голосов — звук, за который Пау готов был умереть. — У тебя тоже было с Кубой, — беззлобно напомнил Ламин. — Значит, у нас с тобой есть кое-что общее, — подытожил Эктор. — У нас не только это общее, Экто, — сказал Ламин. Пау вздрогнул: теплая волна омыла каждый нерв в теле, принося желанное успокоение, и приятным грузом рухнула к ногам. Ламин назвал Эктора так, как называл его сам Пау — не полным именем, не по фамилии, не шутливой формой — а коротким, нежным словом, которое было припасено для самых интимных моментов. В ванной воцарилась тишина — звенящая, как колокольчики на карнавальных шествиях, которые Пау обожал в детстве.       «Они там сейчас поцелуются, — подумал Кубарси. — Они поцелуются без меня». Мысль о том, что два его любимых человека могут поцеловать друг друга, что их губы совпадут, как части одной мозаики, вызвала не ревность — чистый, пьянящий восторг. Он боялся помешать им, спугнуть мгновение проходящего времени — но желание увидеть, запомнить каждую черточку любимых лиц было гораздо сильнее. Оно побеждало все. Пау закусил губу и осторожно ступил на порог ванной. — Ну эй, — пробурчал, запоздало поскребшись ногтями о дверной косяк. — А я?       Эктор тут же выдохнул и утянул его в объятия, не спрашивая, как давно он стоял рядом и что успел услышать. Ламин заулыбался, явно восхищенный беззвучным появлением Пау — и примкнул к ним, боднув макушкой обоих. Они стояли, обнявшись, как на том далеком матче времен Хави, перепутавшись, словно щенки. Дышали в унисон. Старались взять все от этого особенного, самого «их» момента.       Между ними наконец установилось хрупкое, трогательное равновесие, которого бессознательно искал Пау с самого начала. Лишь одно событие, произошедшее в ту неделю, чуть не омрачило им вторую половину тура. День рождения Эктора. Тишина в соцсетях, не было ничего — даже пары слов от руководства клуба. Никто из друзей не выставил фотографию, не отметил в истории. Вопреки мнению многих, Эктор не очень любил праздничную мишуру — но Кубарси не мог не думать о том, что через три дня все это будет у Гави.       На тренировке и за ужином поздравления все-таки прозвучали, однако эффект был уже не тот. Эктор поднялся, поаплодировал себе, улыбнулся всем и в то же время никому. Пау смотрел на него сияющими глазами, и понимал, что именно это давным-давно привлекло его в Экторе — удивительное умение сделать так, чтобы каждый почувствовал: сегодня он был здесь именно для него.       После торжества они с Ламином ждали Эктора у него в номере. Тот вошел — уставший, загнанный, напуганный интенсивностью всего происходящего. Пау тенью приблизился сзади, перехватил его за пояс и крепко прижал к груди, не отказав себе в удовольствии провести кончиком носа по шее. Сквозь аромат дорогого одеколона пробивался свежий запах его кожи — устоять было невозможно. — Куба, ты… — Эктор счастливо, по-детски рассмеялся и доверчиво откинулся на него. — А если бы не я открыл дверь, а Гави? — Тогда вот это, — Ламин взъерошил Эктору волосы и нахлобучил на голову серебристо-черную кепку, — тоже досталось бы Гави. — Он увидел похожую кепку у подписчицы Форта в инстаграме и сразу загорелся очередной безумной идеей. «Нашему лицу клуба такое надо», — заявил он, прежде чем умчаться с Бальде по корейским магазинам. Вернулся Ламин под вечер, с добычей в руках — улыбающийся и довольный.       Они ютились втроем на кровати Эктора, пили детское шампанское из бумажных стаканчиков — завтра предстоял вылет в Тэгу, но и без этого пункта в календаре алкоголя не хотелось. Было хорошо и уютно уже от того, что они вместе, что можно прижиматься друг к другу и говорить о всякой всячине. Пау снова почувствовал укол досады. — Я понимаю, все в курсе, что ты уходишь… Что осталось немного… Но неужели нельзя было написать хоть несколько строчек? Столько лет с «Барселоной», и… — он раздраженно умолк. Его обостренное чувство справедливости могло испортить праздник Эктору. К тому же, решения членов клуба обсуждению не подлежали, как и планы Ханси: тренер определился с составом на будущий сезон, и места для Эктора в нем не было. — Ну перестань, — Ламин забрал стаканчик у него из рук и притянул к себе. — Если уж наша Стена раскиснет, то и я тем более. — Перестаньте вы оба, — вмешался Эктор. — Я сам не хотел громких поздравлений… Хотя какая разница, если меня все равно назовут нарциссом. — Я не считаю тебя нарциссом, — потрепав его свободной рукой по щеке, заверил Ламин. — И, знаешь… Если бы ты запретил мне приближаться к тебе на одиннадцать метров, я бы все равно нашел способ поздравить тебя с днем рождения. Так что, по большому счету, Куба прав. Давайте сойдемся на том, что Куба — гений. Он единственный из нас будет ходить на умные лекции в университете, так что с ним надо считаться.       Комплимент был пустяковый, но Пау все равно приободрился и подхватил: — Зато ты — самый перспективный игрок. — А Форт у нас самый старший, — у Ламина на один аргумент всегда отыскивалось два контраргумента. — И он пользуется огромной популярностью у фанаток до пятнадцати лет. — У наших фанаток, — подчеркнул Эктор. — Кореянки текут только от тебя.       Все трое дружно ахнули от получившейся непристойности, а Пау даже рассмеялся в голос. Ему это безумно нравилось — то, как они были настроены друг на друга, как ловили одну волну. Но грусть — тщательно спрятанная, ушедшая глубоко — нет-нет, а давала знать о себе: в том, как Эктор хмурился, думая, что никто не заметит. Как он закусывал губу, как нервно сминал в кулаке пустой стаканчик. — Мне правда очень жаль, что я ухожу, — тихо произнес он. — Лучше вас и «Барсы» у меня в жизни ничего уже не будет. — Ты говоришь так, пока на тебя не вышли «ПСЖ», — махнул рукой Ламин. Он не умел быть серьезным в такие моменты — это был его способ пережить боль, справиться с тоской. — Или «Сандерленд», — добавил Пау, некстати вспомнив Марка Гиу. Его покоробило от собственной глупости: завтра Эктор мог оказаться в другой стране, а он тратил время на ревность к бывшему одноклубнику. — Вы невозможные, — Эктор обвел их смеющимся взглядом и, подумав с полминуты, по очереди звонко чмокнул каждого: Пау в макушку, Ламина — в щеку возле носа. Глаза у него потеплели еще сильнее. — Со мной не связывались ни англичане, ни французы. И я в любом случае выберу команду из нашей лиги, чтобы мы виделись почаще.       Почаще… Пау не мог насытиться им, даже при ежедневных встречах — что уж говорить о долгой разлуке. Вслух он этого, конечно, не сказал: не мог допустить, чтобы Эктору стало еще тяжелее. — Выбирай то, что будет лучше для тебя и карьеры, — сказал он вместо этого. — Тем более, ты лучше меня знаешь английский.       Они сидели так еще час. Где-то на фоне передавали трансляцию корейского матча, но звуки чужой речи казались настолько далекими, что даже не раздражали. Когда пришло время расходиться по комнатам, Эктор посмотрел на них и снова озабоченно закусил губу — хотел сказать что-то, но слова не шли. — Может, останетесь? — решился он после долгой борьбы с самим собой. — Оба. — Желание именинника — закон, — пожал плечами Ламин, нисколько не смутившись от его просьбы. — Ты и так умрешь на год раньше нас с Пау. — Вообще-то я думал, что мы умрем в один день после двойной тренировки у Ханси, — проглотив ком в горле, возразил Пау. — Или после матча всей жизни, упав вместе на поле под крики болельщиков. Я бы хотел такую смерть.       На одной кровати было тесно и неудобно — они долго возились, хихикали, никак не могли найти правильное положение. И все же это было хорошо — лучше, чем в самых ярких фантазиях. Эктор лег сзади, как и представлял Пау, обнял его бережно и осторожно, оставив короткий поцелуй между лопатками. Ламин, повертевшись так и сяк, лег напротив, требовательно перекинув руку через его бедро. Они прижимались к нему с обеих сторон, гладили, оплетали руками — и Пау заснул в этом теплом клубке так крепко, как не спал, кажется, с детства.       Вот как все было.       Он сел на газон не потому, что было больно и даже не потому, что устал. В голове звучала четкая установка Флика: просить замены при малейшем дискомфорте. Не геройствовать. Беречь себя перед сезоном. И когда на поле помчался Эктор, Пау вздохнул с облегчением: его любимый тридцать второй номер вышел не только за «Барсу» — за него самого. Это было лучшее прощание с клубом. — Простите, что напугал, — говорит он уже в номере. Голова его лежит на коленях Эктора, ноги закинуты на Ламина — тот с видом знатока ощупывает его стопу. — Ничего серьезного, правда. — Чтобы к кубку был как новенький, — пальцы Ламина, словно побоявшись передавить, замирают и поглаживают ногу круговым движением. — Мне нужен здоровый и крепкий защитник. — А мне нужно, чтобы вы были со мной, — вдруг признается Эктор.       Что-то вскипает у Пау внутри, сердце словно разрастается до таких размеров, что заполняет собой всю грудь. Скоро начнется новый сезон, думает он. Время будет тяжелое, непонятное, как всегда. Будут проблемы с регистрацией, ссоры с судьями, даже травмы — без них никуда. Они прокатят болельщиков на огромных эмоциональных качелях — от провала к успеху, от разочарования к гордости. Поменяется состав, придут новые лидеры, не будет прежних номеров на футболках. Их разведут, растащат по клубам, завертятся большие деньги и большие дела.       Но во всей этой большой, изменчивой жизни останется то, в чем Пау уверен на сто процентов. То, что он видит во всех версиях своего будущего. Останутся они — живые, еще не до конца повзрослевшие, с сотней рискованных решений, с вопросами без ответа. — Мы уже с тобой, — твердо произносит он, подняв ясный, полный обожания взгляд. — Всегда.