Когда зацветёт дицентра

Виноват всегда тот, кто первым поднял руку, правда? Клайд слышал это столько раз, что не сможет сосчитать. Слышал от человека, который лучше бы бил его, чем произносил вслух все те вещи, от которых дышать становилось больно. У Димы всегда оправдания. На вопросы «Где шлялся?», «почему не отвечал на сообщения?», «какого черта ошиваешься с дровосеками?» У него всегда есть ответ на всё, о чём бы Клайд не спросил. И всегда виноват не он. Все вокруг и абсолютно каждый, и Клайд больше остальных. Но не Дима. Дима же хороший, Дима как лучше хотел, Дима же не со зла. Не со зла воняет парфюмом, которым никогда не пользовался. Не со зла с порога бьёт бутылку об пол и толкает в грудь, и ведёт себя так, будто это он хозяин дома. Будто ему вообще всё можно, а Клайду можно только терпеть и «принимать его таким, какой он есть». А Клайд выше его больше, чем на голову, и значительно шире в плечах. И Диам не боится его. Смотрит всегда с вызовом, глазищами сверкает и скалит клыкастый рот. Не страшно ни грамма ему. И это непривычно. А Клайду не по себе. Неудобно, когда контроль по швам трещит, да? И потому неудачливый японский рыцарь настаивает на том, что он глава семьи. Хватает за мышино-серого цвета космы, наматывая их на кулак. Рычит в самое лицо и сам своего голоса узнать не может. За волосы в свою комнату, подгоняя пинками и матом, пока тварюга зубастая за руку хватает. Визжит на весь дом и затыкается только после удара дурной башкой об стену. Пощёчина обжигает нежити кожу. В ушах звенит, а перед глазами калейдоскоп. Дима знает: Клайд может ударить так, что он не поднимется. Но именно Клайд слышит в свой адрес всю мерзость мира и столько обвинений, что страшно. Голос в итоге срывается на крик. Потом — на громкое театральное рыдание. И Клайд чувствует себя виноватым. Целует синяки, обрабатывает раны, оставленные своими же руками, просит прощения. И обещает: больше никогда. Что поделать, раз жёнушка у него такая? Стерпится, слюбится. Они ведь друг друга любят до дрожи, до трясущихся от страха рук, до шепота, заглушаемого слезами. Дима спускает с плеч расшитое золотом алое кимоно и ходит так по дому, сверкая обнажёнными ключицами и лопатками. А люди Клайда смотрят то в сторону, то под ноги. Жена хозяина, не дай бог лишний взгляд бросить. Уж больно муженёк ревнивый, а жена гулящая. Диамкея научили есть палочками и обращаться с катаной. Клайда научили бить так, чтобы жить потом не хотелось. Клайду. Диме простительно, Диме можно. Клайд же, суку эту поганую, любит. Целует губы тонкие и бледные, сгребая в крепкие объятия, носом утыкается в волосы и тяжело вдыхает запах землистой сырости и клюквы. Весь мир подарить хочет. Если бы мог, подарил бы весь сервер, целиком и полностью. С Димой плохо: воздух густой и вязкий, им дышать невозможно потому, что он лёгкие комками забивает. В носу от него постоянный запах крови. С Димой плохо. Но без Димы в петлю хочется. А Дима замазывает толстым слоем белого грима синяк под глазом. И пока всё это за дверями его личных покоев, никто и никогда не узнает одного: Диме ни капельки не больно. Он давит на синяки пальцами и кусает губы. Ладонь укладывает поверх следа, оставленного Клайдом на шее, и сжимает. И такой кайф ловит, что свободная рука сама тянется откинуть в сторону край кимоно. Притронуться к себе. Диамкей не чувствует почти ничего: ни страха, ни стыда, ни особой радости или счастья. Душа у него не болит да и вряд-ли имеется. А боль — это ярко. Это красный свет и мигание лампочек. Это кровь и имбирь с порохом. Это перец чёрный на свежие порезы и глаза, закатываемые от удовольствия. Боль — это Дима. Его улыбка, взгляд, его изгибы тела и сладкие речи, которым никогда нельзя верить. Но Клайду сладкая ложь милее горькой правды. И он прощает. Прощает метко брошенный в него кухонный нож, который проходит в миллиметре от его уха. Прощает битую посуду. Прощает и «ты никогда меня не любил, подонок». И «не нравлюсь таким? Чудесно, пойди найди себе подстилку.» Клайд ведь его одной рукой может поднять. Одним движением сломать шею. Одним ударом проломить буйную голову. А Клайд любит. Без памяти и самозабвенно. Клайд просит злым шёпотом не выносить сор из избы. Дима даже кивает, ресницами хлопает и обещает быть самым послушным. Это ведь неправда. И они оба знают это. Для Клайда это всё — нечто, разрывающее когтями мозг. Для Димы — интересные прелюдии. Клайд считает, что не должен срываться на побои, не должен бить того, кого любит, без кого жить не может, но как ещё ему воспитывать нерадивую супругу? Надо же что-то с чужой строптивостью делать, наказывать нужно сразу и чётко объяснять, почему так нельзя. Дима считает, что не имеет никаких сексуальных девиаций. А то, что ему нравится игра в изнасилование, это так, мелочи. И то, что у него стоит до боли, когда об его поясницу с хрустом ломается бамбуковая ветвь — пустяк. И самое глупое — это считать, что Диамкей поумнеет, если его разок-другой ударить. Или избить. Если выпороть по всей спине до тёмно-алых полос. Если брать его так, что ноги потом не держат, а всё тело остаётся в гематомах. Клайд слишком долго не понимал, что бить Диамкея опасно: был риск, что ему понравится. И он попросит. В пол голоса, шёпотом, обжигая дыханием шею и ушную раковину. Попросит. «Ещё» Если кто-то, входя в клетку, запирает за собой дверь — он не жертва. Клайд высокий. Сильный. Мышцы стальными жгутами протянуты под кожей. Настоящий воин. Настоящий мужчина. Широкая и крепкая грудь, на которой Диамкей обожает спать, пока его прижимают к себе. Любящий. Щедрый. Верный. А Дима. А Дима просто Дима. Просто череда образов, которыми он прикрывается от случая к случаю, если сильно прижмёт. Просто запах крепкого табака и алкоголя вместе с кровью, ведь с тоски — обыкновенной скуки — он может целиком сырую овцу сожрать, не моргнув и глазом. Будет чуть голоднее (или злее), и овцу заменит человек. Клыки у Диама не столько на прокусывание кожи, сколько на удобное отрывание кусков мяса. И считать его травоядным — фатально. От Диамкея стабильно пахнет железом. Засохшей кровью. Сырой землёй. Углём и мхом, и сыростью, и вообще всем, что можно найти в шахтах, по которым он обожает шараёбиться. Проблемами. Вечными проблемами, которые решать будет кто угодно, но не он. А ещё от Диамкея часто пахнет порохом и оружейной смазкой. Потому, что меч — хорошо, а револьвер — лучше. Клайд нашёл и полюбил его таким. Диким, необузданным и грязным животным, которым Диамкей и остался. Диам не понимает «по-людски». Диам понимает только тогда, когда его до кровавых соплей пиздят, и то, через раз. Если повезёт. Клайд не сразу понял, что его сколько не бей, а толку ноль: Диамкей упорно не связывает ощущение боли с тем, за что он её получает. Банально не умеет учиться на своих ошибках. Клайд так думает. Когда он Диама за волосы берет и грозно смотрит, так, что у того ноги от страха подкашиваются, Диамкей чаще сглатывать начинает. Потому, что рот слюной заполняется, а внизу живота сладко тянет. Потому, что Клайд охуительно сексуальный, когда в бешенстве. Обладать — нравится. Вещь — нравится. Ощущать тактильно, всеми возможными способами — приятно. Чувствовать, как его бёдра грубо сминают сильные мозолистые руки, натягивая на себя — приятно. То, как его тело впечатывают в первую попавшуюся горизонтальную поверхность и имеют до сорванного напрочь голоса. Так, что тонкие стены из древесины и бумаги трясутся, а крики на весь дом слышно. Диамкей шепчет то, что Клайд услышать хочет. Улыбается ласково, оглаживая ладонью широкую грудь и чувствуя стук чужого сердца. Сбивчивый, агонический стук. Слышит свой собственный. Спокойный, размеренный и негромкий. Диам отдавался так, что Клайд самому себе иногда завидовал. Долго, страстно. Горячо. Оставляя на досках пола длинные полосы когтями, ведь если вместо пола под руки попадётся сам Клайд, его изорвут на лоскуты. Иногда было хорошо. Когда тёмными вечерами Диамкей сидел у него в ногах, склонив голову на колени, и дремал, а Клайд лениво перебирал пальцами серебристые локоны. Когда молча кивал, а не качал права до пены у рта. Когда смотрел в пол и соглашался вместо того, чтобы устроить очередной скандал. Когда всё вставало на свои места: Диам исполнял роль милой, ласковой и послушной жены, а Клайд — хозяина дома. — Сенсей? — Да, Хайди? — Хер ли эти снова с утра собачатся, их оры уже на улице слышно. Спать невозможно. — А поди разбери, что снова не поделили. Лабус не может винить ни одну из сторон. Клайд мальчик не маленький, дай бог своя голова на плечах, в советах не нуждается (да и не послушает же). Сам решить может, с кем ему судьбу связывать. И раз решил связаться с Диамкеем, то пусть получает Диамкея вместо кисейной барышни, которую тот как-то смог разглядеть в ночной твари. А Дима просто мудила. Это им с Лабусом дружбу водить не мешает, но факт остаётся фактом: более гадкого характера Артур на своей памяти не знал. Лживая блядовитая сволочь, которой палец в рот не клади — по локоть откусит, не подавится. Может, Клайд потому и повёлся, что Димочка хорошим быть умеет, когда ему надо. И ласковым, и нежным, и охуительно каким просто. Лабус лишь головой качал и не лез: ему будто больше всех надо. Да упаси боже в этой грязи мараться. «Семью рушить» Лабус от этого выражения брезгливо лицом кривит: было бы, что рушить. А потом страсти как-то стихают, Диамкей спокойнее становится, покладистее. Шляться ночами перестаёт. И в воздухе повисает хрупкое ощущение безопасности. Доверия. И Клайд даже счастливым ходит. Его дома встречают ужином и тёплыми словами, объятиями и готовностью услужить. В Клайде злости нет. Нет бесчеловечного желания убивать лишь ради смерти. Нет садизма, с которым бьют, когда хотят причинить боль ради боли. Он терпелив. Он голос старается не повышать, если в том надобности нет. Обойтись словами, найти компромисс. А Диме компромисса не надо. Диме надо, чтобы было, как он хочет. И Дима действительно уникален: ни Лабус, ни Клеш раньше не слышали, чтобы глава Якудз срывался на грязную брань в полный голос, да так, что на другом этаже слышно. Может, Клайд поэтому так счастлив был. Периоды нежного перемирия никогда не длились долго, всегда ровно столько, пока у жёнушки настроение хорошее. А теперь всегда так. Ровно с тех пор, как весь этот дурдом с даром начался. Может, испугался Дима за него, вот и ходит теперь хвостиком. За руку обнимает при людях. Ластится под руку, подобно коту домашнему: ну разве не прелесть? Клайд нарадоваться не мог. Выходит, не зря гематомы на любимом теле сам же обрабатывал. Поумнела, жёнушка-то. А Лабус бы и сам не прочь за господина порадоваться, да только блеск хитрый в глазах давнего друга покоя не давал. Уж не к добру, ежели Диам слишком долго хороший. Оставалось ждать. И долго ждать не пришлось. Лишь только выпросив себе в подарок голову дровосечьего наёмника, Диам выждал с недельку, и был таков. Ровно в тот день, когда земля от взрывов тряслась, а зал суда полыхал. Когда Клайд лежал на земле, держась за голову, пока весь мир плыл перед глазами от силы ударной волны. Когда стало понятно уже абсолютно всем, а Клайд сквозь зубы объяснял, что всё совсем не так, как кажется. Ведь другим признаться было не трудно. Но себе. Себе он так и не смог. Простить Диамкея было невозможно. В прочем, как и разлюбить.