Сердце в Доспехах

Двадцать дюжих здоровяков как тараном орудовали толстенным дубовым бревном, прикатив его с дровяного склада по соседству. Они отступали на несколько шагов и с криком «А-ах!» ударяли с разбегу в массивные, окованные железом створки ворот, но те только глухо, будто гигантские литавры, гудели в ответ. Ярость толпы нарастала, удары раздавались чаще, и вот уже ворота королевского замка дрогнули. Тараном пробивали мощные дубовые ворота портала, над которым коленопреклоненные ангелы-хранители молитвенно сложенными руками поддерживали герб короля Франции. Еще выше коричневели зубцы стен, из-за которых лучники целились в толпу, между зубцами виднелись башни и крыши замка Сен-Поль, причудливое кружево пламенеющих на солнце слуховых оконцев, верхушки деревьев и небесная синева с плещущим в ней шелковым, расшитым лилиями стягом. Там, в вышине, сиял безмятежный весенний день, летали ласточки, и солнце выводило на стенах, будто на страницах молитвенника, золотые узоры, а здесь, на земле, текла кровь, клокотала ярость, клубилась удушливыми облаками пыль, поднятая сотнями ног. Просвистела стрела, возле Луи и Моники грузно упал человек, стрела еще дрожала у него в горле, пронзительный вскрик боли перешел в предсмертный хрип. Девочка в испуге закрыла лицо руками и прижалась к своему приятелю, а он покровительственно обнял ее за плечи. – Не смотри туда, – сказал Лео. – Зря я тебя сюда позвал. На сегодня это наверняка не последний покойник. Лео и Моника смотрели на площадь, стоя на каменной скамейке в узком и грязном проулке, что петлял между мастерской портного и запертой на большой висячий замок лавочкой аптекаря. Ни одно движение здоровяков с тараном не ускользнуло от них. Лучники с зубчатых стен замка стреляли теперь по-настоящему. Стрелы сыпались дождем на толпу бунтовщиков, проделывая в ней бреши, которые тут же затягивались. Каменный насест стал опасен, Лео помог Монике спуститься, и они смешались с толпой. В разъяренной толпе подросткам не стало спокойнее, они устали, а теперь еще и испугались. Они убежали из дома, ранним утром, воспользовавшись отсутствием родителей. Лихорадка, которая со вчерашнего дня сотрясала Париж, раскидала кого куда: одни побежали к дворцу, другие в страхе за детей к соседке, третьи – в народное ополчение. Моника и Лео не узнавали родного города в этом раскаленном добела кипящем котле, ежесекундно взрывающемся яростью и убийством из-за любого случайно оброненного слова, пропетой озорной песенки. Они привыкли к спокойной, мирной жизни к домикам с островерхими крышами, к узкому мостику, где можно было повидать весь цвет Парижа: один вельможа шествовал из дворца в Гран-Шатле, другой – обратно. Отец Моники, Жан Флоранс - золотых дел мастер, и торговал под вывеской «Ковчег обручального кольца»; золотых дел мастером был и отец Лео, Филипп Сорель, который торговал в лавочке по соседству. А напротив них, на другой стороне моста, стояли лавки ломбардцев и нормандцев. До сегодняшнего дня Моника в своих прогулках с Лео не заходила дальше паперти Нотр-Дам, мрачных переулков бойни и подъемных мостов Лувра. Зато пятнадцатилетний Лео давным-давно обегал все самые таинственные и глухие закоулки Парижа и знал его как свои пять пальцев. Он надумал повести свою соседку Монику к замку Сен-Поль ранним утром. – Пойдем, – уговаривал он. – Пьер вчера клялся, что войдет в королевский дворец и избавит монсеньора дофина от дурных советчиков. А мы войдем за ним следом, и ты поглядишь на все, что там есть... Пьер является живодёром с большой бойни, сын торговки требухой с рынка Нотр-Дам, который поднял парижан против призрачной власти несчастного короля-безумца, и вполне реальной и гибельной власти его жены. В это смутное время королевство Франция и впрямь было достойно жалости. Сумасшедший король, легкомысленная и распутная королева; вот уже шесть лет в стране царила анархия, с тех самых пор, как Жак Бесстрашный, герцог Бургундский, убил брата короля герцога Орлеанского. Позабыв об англичанах, которые в любую минуту могли вернуться, приверженцы одного и другого принцев крови, арманьяки и бургиньоны, разоряли страну своей кровавой безжалостной распрей. Сейчас арманьяки были на подступах к Парижу. А в Париже распоряжался лукавый краснобай Жак Бургундский; подружившись с богатой и могущественной корпорацией мясников, он теперь сеял в бушующем Париже волнения и смуту. Формально власть принадлежала дофину, Кристофу Трюдо, но семнадцатилетний мальчик, разумеется, не мог справиться со своими мятежными вассалами и бунтующим народом. Настоящим королем Парижа был Пьер, живодер, которого благословил на бунт университет в лице ректора – Антуана Пюэль. На площади были оба: и Пьер, и Антуан, они подначивали толпу, осаждавшую королевский дворец. Пьер стоял у ворот, отодвинув в сторону стражников, которых разоружили и связали мальчики-мясники в кожаных передниках с бурыми пятнами крови, и отдавал приказы таранщикам. Лео, держась поближе к домам, тащил Монику за руку, отыскивая защищенное от стрел и удобное для наблюдения место. Над волнующимся морем голов Моника видела широкоплечую атлетическую фигуру вожака Пьера, на нем были цвета бургундского флага, по его искаженному яростью багровому лицу катился пот. – Разорим гнездо стервятников! В бога и в душу! Ворота в самом деле трещали, обещая скоро сдаться. Бунтовщики сильно потеснили толпу, готовя себе разбег для решительного удара. Лео едва успел затащить Монику под арку часовни, иначе подавшаяся назад толпа раздавила бы ее. Девочка покорно ему подчинилась, не в силах оторвать глаз от Пьера, изрыгавшего свои команды с такой яростью, что их невозможно было понять. Резким движением он рванул на себе камзол, обнажив мощную грудь, покрытую рыжей шерстью, засучил рукава и с силой воткнул древко знамени в землю, приготовившись тоже взяться за таран. – Вперед! – орал Пьер. – За мной! – Да здравствует святой Пьер и цех мясников! – подхватил Лео, воодушевленный его энтузиазмом. Моника сердито посмотрела на Лео: – Не смей кричать: «Да здравствует Пьер!» – иначе я уйду. - Почему? - искренне изумился Лео. - Он великий человек! - Нет, он скотина! Мой отец терпеть его не может, и сестра, к которой он сватался, тоже! - ответила Моника с отвращением. - Он страшный урод! – Урод? – Глаза Лео удивленно расширились. – При чем тут урод? Чтобы стать великим, красавцем быть необязательно. Девчонка в ярости топнула ногой. – А я не нахожу! - орала Моника. - И если бы ты видел, как он вчера орал и угрожал папе, ты тоже не нашел бы никакого великолепия! – Угрожал мэтру Флоранс? Но почему? - Ландри невольно понизил голос, хотя никто не обращал на них внимания и шум стоял такой, что в двух шагах ничего не было слышно. Моника тоже заговорила шепотом и рассказала, что вчера, почти что в полночь, к ним пришел Пьер вместе с Антуаном и их кузеном Реми Флоранс, богатым мясником с улицы Анфер. Переступая порог золотых дел мастера, три вожака парижского бунта имели твердое намерение привлечь его на свою сторону. Отец Моники пользовался большим авторитетом в городе, и к его мнению прислушивались. Может быть, оттого, что он являлся человеком спокойным, миролюбивым и как огня боялся любого насилия. Его воротило от одного вида крови, хотя был он человеком неподдельного мужества и отваги. Из-за этой своей природной особенности Жан, сын преуспевающего мясника, оставил свой цех, оставил отцовский дом и поступил в ученики к мэтру Франсуа, знаменитому ювелиру. Гордое семейство Флоранс не понимало таких телячьих нежностей и навсегда вычеркнуло из своих рядов отступника. Мало-помалу, благодаря таланту Жана, в дом пришел достаток. Оклады для Евангелия, серебряные блюда, эфесы шпаг, рукояти кинжалов, солонки и ковчежцы все чаще заказывались все более знатными людьми. По правде сказать, имя Жан Флоранс немало значило на парижской площади, и бунтовщики считали для себя важным заручиться его поддержкой. Но натолкнулись на твердый и решительный отказ. Без громких слов Жан заявил, что останется верным королю и парижскому прево. – Его Величество король и мессир прево помогли мне в тёмные дни, и я не поведу своих солдат на штурм дворца моего короля - трёрдо отстоял Жан. – Твой король – сумасшедший, окружают его предатели! – взорвался Реми Флоранс, тот же кузен-мясник – Настоящий король – герцог Бургундский. В нем наше спасение! Жан не дрогнул перед покрасневшим от гнева грозным великаном мясником. – Когда герцог Бургундский примет святое помазание, я преклоню перед ним колени и назову его своим королем. Но до тех пор я признаю своим господином только нашего нынешнего короля, которого дал нам Господь по своему произволенью! - с гневом ответил Жан перед всеми присутствующимся. Эти простые слова страшно разгневали незваных гостей. Они принялись орать, как орут глухие, напугав Монику и Луизу, забившихся в уголок возле очага в ожидании конца ссоры. Какими злыми, огромными, сильными казались Монике орущие чужаки, что, размахивая руками, наступали на стройного невысокого Жана. Но он, самый низкий среди них, казался больше их всех, потому что его твердое лицо оставалось спокойным и он не повышал голоса. Вдруг Пьер поднес увесистый кулак к лицу ювелира. – До завтрашнего вечера у вас есть время поразмыслить, мэтр Флоранс. Если вы не с нами – будете против нас, а значит – пеняйте на себя. Вы ведь знаете, что случается со сторонниками арманьяков? – Если вы собираетесь сжечь мой дом, я вам помешать не могу. Как и вы не можете помешать мне поступать по совести. Я не служу арманьякам, не служу бургиньонам. Я – добрый француз и служу Франции, слушаюсь своего короля и боюсь только Господа. Пьер оставил упрямца-ювелира на своих приятелей, а сам подошел к Луизе. Моника как бы сама почувствовала тот холод, что заледенил сестру, как только перед ней остановился живодер. В те времена в больших семьях девушек рано отдавали замуж, так что Моника в тринадцать лет понимала многое. Но Пьер и не скрывал, что Луиза ему нравится, где бы он ни встретил ее, он донимал девушку своим вниманием. Старшая сестра Луиза была молчаливой, замкнутой девушкой и в свои семнадцать лет была куда серьезнее многих взрослых замужних дам. Легким неслышным шагом ходила она по дому, не поднимая голубых глаз, пряча пепельные косы под полотняным чепцом, живя в родительском доме, как в монастыре, куда давным-давно мечтала уйти. Луизу можно было бы счесть красавицей, если бы она чаще улыбалась. Тоненькая, но не костлявая, гибкая, изящная, она радовала глаз тонкими чертами лица; нос был, пожалуй, чуть длинноват, зато рот очень красив, и очень белая, словно фарфоровая цвета кожа. Моника – сама жизнь – шумная, веселая, подвижная, не могла понять, что в этой бескровной монахине так притягательно для огромного гиганта Пьера. Луиза боялась мясника, видя в нем самого дьявола. Она торопливо перекрестилась, увидев, что он направляется к ней. Пьер насмешливо усмехнулся: – Я не Сатана, красавица, не стоит от меня открещиваться. Лучше бы уговорили своего батюшку встать на нашу строну. Не смея смотреть ему в глаза, упорно разглядывая носки своих туфелек, Луиза прошептала: – Я не вправе уговаривать отца, не дочери давать отцу советы. Как бы он ни поступал – он поступает правильно. Она торопливо нащупала четки в кармане фартука, нашла и крепко зажала их в руке. Потом занялась дровами у очага и отвернулась от Пьера, давая понять, что не хочет продолжать разговор. Белесые глаза живодера стали еще белее от ярости. – Луиза, я думаю что тебе не стоит так разговаривать со своим будущим мужем, ведь я могу и жёстко назакать тебя и... Он не докончил фразы, потому что Жан Флоранс схватил его за шиворот. Ювелир побелел от гнева, сил у него прибыло вдвое. Пьер попытался вывернуться но всё было напрасно. – Пошёл вон из моего дома, собака! – сказал Жан с дрожью ненависти в голосе. – Нечего тебе делать возле моей дочки! – Завтра я с ней наиграюсь досыта! – нагло захохотал Пьер – И не я один, если ты не образумишься! Перепуганная Моника поняла, что отец сейчас вцепится Пьеру в глаза, но вмешался Антуан и развел их в стороны, встав между ними. – Хватит! – холодно сказал он – Нашли время ссориться. Ты, Пьер, слишком груб, а ты, Жан, чувствителен и вдобавок упрям! Нам пора. Утро вечера мудренее, дождемся утра. Я надеюсь, Жан Флоренс, что ты прислушаешься к голосу разума. Лео слушал Монику, не прерывая ее. Ему было о чем подумать. Он восхищался Пьером, но и мнение Жана Флоренса имело в его глазах вес. К тому же угрозы против обитателей «Ковчега обручального кольца» не пришлись ему по сердцу. Оглушительный, восторженный рев толпы отвлек его от размышлений. Ворота замка наконец сломались, и толпа горожан с победными криками устремилась в пролом, как река, справившаяся с плотиной. Не прошло и минуты, как Моника и Лео остались одни посреди пустой площади. На земле остались убитые, раненые; голодные собаки подлизывали сохнущую кровь, все остальные уже бежали по саду королевского замка.