что теперь?

Холод пробирал до костей. Только что я жил, голова была забита мыслями, но что теперь? Просыпаюсь на земле, но ни одного воспоминания о предшествующем этому событии. Что же стряслось?.. Рука дернулась, представая перед глазами. Тонкой струйкой по черной перчатке ровно стекала вода, заползая под рукав шинели, вызывая неприятную дрожь. Странно завораживающее зрелище. Глупость какая. Слишком мелочно, чтобы заглядываться. Темная фигура медленно поднялась с земли. Могилы. Кругом — шершавые, побитые природой и временем старые плиты. Все как одна схожи, разнятся лишь в именах и датах: Карла Нойманн, Гейдрих Кляйн, Анна Вебер… Пустые имена. В вас ни капли жизни, теперь — ни капли смысла. Ни одна человеческая жизнь не имеет смысла. Слишком скоротечны, слишком слабы, слишком… Слишком. Появление на кладбище, ватное тело, будто кто-то приложил чем-то увесистым по голове и спутал все мысли, но при этом абсолютная физическая целостность сами собой вызывали уйму вопросов. Но что-то другое беспокоило особенно. Что-то незаметное, расположенное прямо под носом, но совершенно невидимое, будто сквозняк из-под щели в двери. Но как узнать, стоя в стороне, за какой дверью ветер, если перед тобой их сотня? Какая щель предательски пропускает холод? Глаза осторожно забегали по каменным плитам. Все те же бессмысленные имена, но даты… На дворе 45-й год, в этом у меня нет сомнений, но даты кричат о другом: 1968, 1978, 1990, 1993, 2000… Нельзя умереть в будущем. Это невозможно. Я оглядываюсь по сторонам, и тело пробирает знойная дрожь. Это не холод. Тревожное чувство подбирается незаметно. Хитрая реакция организма. Подходит тревога тихо, точно затаившийся в тени хищник, — пока ты не повернешься к ней спиной и не станешь достаточно уязвимой добычей. А она не набросится на тебя, обрушая всю свою силу. Пока не свяжет. Пока не сомкнет свои крепкие руки на твоей шее, не давая вдохнуть полной грудью. Она не успокоится. Но в этой силе есть капля насмешливости: она не позволит тебе быть полностью свободным и не убьет тебя сразу. Будет мучить и мучить, покуда ты не заиграешь по ее правилам, поднеся ствол к виску или затянув узел на шее потуже. Уж такова природа этого гадкого чувства. Вопросы повторялись, впивались в уязвимую голову цепкими челюстями, по кусочкам раздирая уверенность в собственной вменяемости. Неизвестно, как попал на кладбище, но при этом цел и невредим. Таких обломов в памяти прежде ни разу не было, и это настораживало. Шаткость и мнимость контроля над ситуацией, над собственными мыслями, над собственной памятью обращались комом в груди. Тяжелым, давящим, не выбивающим из колеи в привычном понимании, но тревожащим. Ноги подкашивались, непривычная слабость брала верх, кое-как подавляемая лишь закаленной силой воли. Ошибочные даты чужих смертей — это последнее, с чем сейчас хотелось разбираться. Не за такими мелочными промахами мне нужно следить. Не моя сфера. Осмотреться сейчас было лучшей идеей. Осторожно, неторопливо пронаблюдать, получить больше деталей, даже самых мелких. Для более точного анализа происходящего. Не уйти же отсюда, не выведав ничего. Шаги были на удивление легкими, почти что деликатными, будто целью было не пройтись незамеченным, а скорее не навредить сырой земле под ногами. Возможно, так оно и было. На самом краю территории, выглядывая из-за низких крестов и плит, стоял небольшой, но заметный издали черный монумент, огражденный забором с колючей проволокой. Толку от нее было немного: кажется, и забор, и проволока были чисто для виду. Что-то вроде эстетического решения и защиты “для галочки”, потому что по правилам так нужно. Однако любой желающий мог без особых усилий перескочить на огражденный кусок земли. И, видимо, кто-то именно так и поступил… Рядом с монументом виднелся плотного телосложения человек. С этого места не разглядеть особо, но выглядел он тучно, будто находился в заметном напряжении. Нужно поговорить. Каково же было удивление, когда перед глазами предстала до боли знакомая спина, облаченная в такую же знакомую форму. Дыхание сперло, а тело стало еще тяжелее, словно в эту же минуту тревога вгрызлась по самые десна в мозг, вонзила свои острые когти в грудь, а теперь тащит за ноги на самое дно преисподней. Бога нет. И преисподней тоже. Точно одно только присутствие этой личности рядом заставляло теряться во всем — начиная от осознания себя и заканчивая восприятием окружения. Кладбище немецкое, но на территории чужак. Неудобная ситуация, совсем не поддающаяся рациональному анализу. Сбит с толку. Я точно сбит с толку, и это чувство… Оно мне не чуждо. Сколько себя помню — оно всегда ходило за мной по пятам, оно было моей тенью, но за все годы так и не стало приемлемо. Нога предательски дернулась. Шуршание сухого листа, разломанного под подошвой сапога, было удивительно звонким на фоне тягучей тишины, обволакивающей место на пару с тяжелым туманом. Неудобная ситуация становится еще неудобнее.