Смотря в голубые глаза

Боже, как он, блять, его ненавидит. Всей душой, до дрожи в руках, до помутнения в глазах. Александр ненавидит Москву. Ненавидит гордую первопрестольную столицу Союза Советских Социалистических Республик. Он был готов перечислить все пункты по которым Москва так им ненавистен, он бы не забыл ни одной причины. Но, Господи, как же он любил Михаила. Всем сердцем, до приятного головокружения, до слёз радости. Он любил Михаила. Своего милого бывшего наставника и своего сердечного друга. Он хотел обнять его так сильно и расцеловать его всего, не упуская ни одного уголка прекрасного тела. Александр был сбит с толку после революции. Всю его любимую семью убили, не пощадив даже детей, стали строить на их костях новый строй общества и ему не дали выбора кроме как смириться. И самого близкого человека не было больше рядом. Пленяющие голубые глаза Михаила покрыла красная пелена. До блокады всё было невыносимо. Санкт-Петербург, тогдашний Ленинград, чувствовал себя снова тем выкинутым маленьким мальчиком, прямо как после смерти Петра 1, вот только на этот раз у него не было наставника которого он мог бы обнять. Вернее был. Но обнимать его в тот момент крайне не хотелось. Москва мог заявиться в любой день. Не спрашивая разрешения, он мог ворваться в квартиру к Александру и устроить скандал. Он не скупился в выражениях, когда описывал все несуществующие злодеяния Саши. Не скупился на удары, если уж был крайне зол. А после уходил, оставив за собой в квартире страх и боль. А после мог прийти, может даже этим же вечером, и извиняться на коленях. Михаил мог принести букет жутко дорогих цветов и чуть ли не умолять Сашу его простить. И Саша, как дурак прощал. Но красная пугающая пелена на глазах не спадала. А после круг повторялся. Во время блокады было ужасно, по этому поводу Ленинград не спорил никогда. Но после неё стало лучше лишь слегка. Восстановление было не особо приятным, но крайне необходимым, по тому Саша смиренно лежал в кровати днями напролёт и старался сдерживать хрипы от постоянной липкой боли. Иногда его навещал Московский. Он сидел рядом, молчал, оставлял то фрукты, то цветы и уходил. Между ними повисло тягучее молчание, что длилось всё восстановление Ленинграда. А после стало как прежде. Всё снова стало как было до блокады. Может конечно Москва был слегка более снисходителен в физическом плане, но в моральном так и остался уродом. Вот только кое-что поменялось. Когда в очередной раз Михаил пришёл извинять, на этот раз с бутылкой дорого коньяка и красными розами, Александр совсем ничего не почувствовал. Раньше он чувствовал сочувствие, трепет, любовь. Саша сказал в тот день что снова простил, но это была ужасная ложь. В тот день Александру показалось, что его сердце застыло. Вот по этому он Михаила любил, а не любит. За то ненависть никуда не делась. Но жить стало чуть легче. Теперь он мог спокойно абстрагироваться от мира, в то время как Москва мог вдоволь на него наораться. И мук совести Саша не чувствовал. Дни стали серыми и постепенно подошло то время когда по радио прогремело громогласное: "Советский союз распался!" Чуть позже вновь Санкт-Петербург получил возможность скрасить свои дни. Он подхватил идею от своих жителей. Наркотики. Может это был и не очень правильный способ расслабиться, но Саше было плевать. Как только от дозы мутило сознание и Сашенька Романов, и Александр "Невский", которому "по доброте душевной" Москва сменил в паспорте его фамилию за место фамилии его погибшей семьи, оставались позади. Оставался один погрязший в грехах Шура Думской. Его не интересовало ничего. Совсем ничего. Пока во время очередного прихода он не заметил в дверях своей квартиры слишком знакомый силуэт. Силуэт с блестящими голубыми, словно небо, глазами. Он даже в бреду пытался прогнать силуэт, бранил его, иногда даже ослабшими и тонкими руками бил силуэту в грудь. Но почему же силуэт всё так же смотрел на него? Смотрел с мягким сочувствием. Он укладывал его на кровать, если вдруг Шура засыпал на полу, после какой-нибудь сильной дури. Он совсем его не упрекал, когда кажется что можно было упрекать просто за всё. Он нежно гладил его по голове после истерик, в которых Шура мог проклясть его на чём свет стоит. И Шура не понимал. Он был снова сбит с толку. *** В квартире медленно тикали часы, отсчитывая секунды, и жужжал старый советский холодильник. Шура лежал на кровати, укрытый тонким пледом, и безразлично пялился в белый потолок. С кухни тянулся запах чего-то медового, а на прикроватной тумбочке лежали привлекательные книжки, что в СССР были запрещены. Шура не знал сколько проспал после очередного прихода. Час? Два? День? Ему это не было интересно. Хоть год, всё равно города бессмертны. Он в целом был даже не против не просыпаться. В комнату зашёл Михаил, неся на небольшом подносе чашку свежего чая и небольшое блюдце с мёдом. Навевало воспоминания о девятнадцатом веке, когда императорские лекари, не зная как помочь Александру во время потопа, ведь не знали о реакциях тел олицетворений на события в самих городах, приносили ему это в качестве полезного угощения. А рядом был наставник и нежно гладил по голове более молодого Александра. У нового Шуры это отдалось липким чувством в груди. Михаил поставил поднос рядом с книгами, на тумбочку, а сам присел на край кровати, рассматривая лицо когда-то его Северной Зари. - Почему ты всё ещё тут? Разве я не наговорил на расстрел своими оскорблениями столицы Советского союза? Послышался хриплый после долгого молчания голос Думского. - Саша, я не помню весь двадцатый век. Лишь обрывки. Сердце в груди Шуры сжалось. То ли от обращения, то ли от новости. Он не помнит? Он почти ничего не помнит? Шура рывком принял сидячее положение, чем слегка испугал Московского. - Что ты помнишь? Может вопрос прозвучал слегка резко, но его пробирали эмоции. Да, большая часть ненависти и неприязни к Москве поутихли, за время после развала СССР, но оставшиеся угли тлели. - Я помню тебя после блокады, ссоры с кем-то, некоторые значимые моменты для государства, но всё очень размыто. Миша сложил руки на коленях и отвёл взгляд от Шуры куда-то в пол. Он не понимал что могло такого случиться, чтобы его сильный и властный Санкт-Петербург пал настолько низко. - Я уже читал исторические книги и документацию по тому что происходило, но именно своей жизни я практически не помню. Закончил он свою речь, а у Думского всё внутри перевернулось. На глаза Михаила навернулись слёзы. Он ничего не помнил, ничего не знал и по тому не мог даже нормально поддержать свою любовь. - Ты... Ты плачешь? Только сейчас Миша заметил как по щеке побежали прохладные, кристальные слёзы. Худая рука Шуры прошлась по ней, смазывая влагу, будто проверяя не кажется ли ему. Перед ним вновь сидел его милый бывший наставник и сердечный друг. Вот только сам Шурочка не был сейчас похож на Сашеньку Романова, даже на "Невского" он еле тянул. Он то помнит всё что пережил он. Всё что пережили все в государстве. Но, Господи, почему то, смотря в эти вновь чистые и голубые, словно ясное небо, глаза, сердце вновь забилось в груди.