guys my age

Еще один безумно затянувшийся рабочий день можно вычеркнуть из воображаемого календаря. Такой бесполезный день, когда все, что ты делаешь в офисе — составляешь бесконечные отчеты с красивыми разноцветными графиками и диаграммами, не забывая про таблицы Excel, что, откровенно говоря, давно стали главными героями, хоть и редких, но кошмаров. Все-таки это тот самый день, когда время тянется так будто пытаешься аккуратно съесть кусок пиццы с моцареллой — раздражающе медленно и до ужаса неуклюже. Очередной будничный день, перетекающий в вечер, в котором тебе остается четыре свободных часа до сна и разбирайся с этим, как хочешь. А именно: отвергай коллег, которым, видимо, абсолютно нечем заняться, раз после этой 11-часовой душниловки у них остаются и желание, и силы гулять и попойничать, чтобы на следующее утро, как и во все прошлые, бороться с похмельем. Может быть, это единственное их счастье — спускать пол своей зарплаты на посиделки с напарниками, которых они видят чаще и больше, чем свою собственную семью. Все его коллеги вполне обычные люди, но, как заведено, со своими проблемами, от которых они укрываются переработками, лишь бы не топать домой, и беспокойствами, что они прячут глубже, дабы не потерять образ успешного и функционального члена общества: не упасть в глазах таких же индивидуумов, чтобы не отделяться от общности. Все сотрудники в большей степени типичные представители общества: кто-то с супругом и не одним ребенком за плечами; кто-то старший ребенок, тянущий со дна младших и придерживающийся роли уважаемого главы семейства; кто-то радостный холостяк, не имеющий за душой ничего, кроме этой самой работы… Все являются обычными людьми, но все, несмотря на отсутствие мифической метки «особенный и недосягаемый», норовят обсудить и осудить любого. Особенно ближнего.  Не то, чтобы Сан-У даже как-то сильно боится подвергнуться перемыванию косточек в свое секундное отсутствие возле офисного кулера, но это явно неизбежно. Все так или иначе строят небылицы, чтобы раскрасить серые корпоративные коридоры. Чтобы было интереснее работать и была мотивация просыпаться и топать на "обожаемую" работу. Некоторые нарочно выдумывают себе симпатию обращенную к товарищу, чтобы те самые часы пролетали незаметнее. Многие просто имитируют бурную деятельность, потому что, скажем честно, все задания возможно переделать за пару часов, если не знать, что тебе еще около шести часов нужно проторчать в помещении. Какой смысл торопиться?  Сан-У, занимая должность инвестиционного менеджера, определенно, мечтает о деньке, когда ему удастся сымитировать бурную деятельность, а не заниматься ею воочию. Отчет на отчете, рапорт на рапорте, сделка на сделке — так и проходит большая часть жизни, к сожалению. В маленьком кабинетике с гудящим компьютером, что никто не заменит еще пару тройку лет, и собственным гудящим мозгом, которому уже ничем не помочь. Кажется, даже его зрение ухудшилось в несколько раз с тех пор, как он выпустился из Национального Университета. Ну что же, ходить ему очкариком может осталось и не долго. Того гляди, совсем ослепнет скоро.  Сан-У, действительно, хорош в своем деле, ведь не может быть иначе. Чтобы все упорство, которое он проявил при обучении, взяло и пропало в момент, когда он получил свою первую уважаемую должность? Да ни за что. Суицидальные наклонности и так прочно в нем укоренились, но если бы он облажался с позицией инвестиционного менеджера, то точно бы свел счеты с жизнью просто от глупой несправедливости. Не для этого он пахал как угорелый, шагая вверх по лестнице, уходящей из Ссанмун-дона.  Да, он хорош, однако это никаким образом не мешает остальным вполне обычным людям — коллегам — подвергать его авторитет сомнениям и насмешкам. Почему у Чо Сан-У на столе не стоит ни одна фотография семьи? Может быть, ему не везет в любви. Ха, скорее всего, он импотент и возбудить его могут только синие папки, которые он ни свет ни заря подает начальнику? Почему он такой заносчивый? Наверное, поэтому у него и нет жены. А не может ли быть так, что он заносчивый и надменный из-за того, что у него нет жены? Наверняка, он считает себя лучше других, постоянно поправляя свои старинные как песни бабкиной молодости очки. Вероятно, не ходит пить по вечерам, потому что в завязке уже. Или ходит алкашить в другие места? Потому что лучше нас? Потому что боится повести себя как свинья при посторонних? У начальника куча претензий к нему, как же. Так он заслуживает этого. Ни одного хорошего слова не услышишь от него: никогда не здоровается и не прощается.  То, сколько всего Сан-У узнает про себя в корпоративном пространстве от сотрудников, на которых ему глубоко плевать, поражает. Думается ему, что главное — это выполнять свой долг и получать соответственную оплату. Тем не менее, не получается без фальши и у него, ведь вышестоящему руководству непременно надо угождать, выдавливая лыбу словно тебе рассказывают, что ты выиграл лотерею и можешь забрать деньги прямо сейчас, а не слушаешь очередной выпендреж старого хрыча о новой машине из салона. Какая она блестящая, как в салоне до сих пор пахнет высококлассной кожей, какая она вся распрекрасная. Можно, конечно, абстрагироваться — размышлять о чем-то, что тебе дорого или приносит душевное удовлетворение, но слушать все равно приходится. Сан-У не считает важным завязывать крайне прочные отношения с напарниками, так как зачастую он имеет дело непосредственно со сделками, куда направляют его, нескольких работников, что выделяются результатами, и вышестоящее руководство. Сан-У не лучше остальных, но ни он не поймет их, ни они не примут его, как бы не хотелось. А ему и подавно не хочется. Особенно после бесконечного прохождения чужими по своей личности и всему, что к ней прилагается. Чего Сан-У, по правде, не терпится — так это, наконец, приехать домой к тому, кто, как бы нереально это не звучало, его ждет. К человеку, сочетающему в себе его лучшего друга, возлюбленного и с давних пор часть семьи. На удивление, и на улице Сан-У когда-то прошел праздник. Однако сейчас на улице дождь, капли которого мерзко приземляются на голову, на его классический костюм, а самое главное — на его очки, что он вынужден протирать каждое мгновение. Он ускоряет шаг, надеясь хоть чуть быстрее прибыть на станцию метро и, если не усесться, то по крайней мере удобно пристроиться к стенке и ехать полчаса, залипая в телефон или переписываясь с Ки-Хуном. Да и зачем ему приземлять свою пятую точку на сидение в общественном транспорте, если он и так почти половину дня проводит в кресле.  Уже вечер и Сеул светится красиво, в частности, если ты в нужном районе. Но и так, можно было бы замедлиться и романтично прогуляться с целью полюбоваться необычной инфраструктурой или роскошными посаженными вдоль дороги деревьями. Сан-У лишь скорее спускается под землю, попутно напрягая слух, чтобы услышать оповещение и понять, не отбывает ли прямо сейчас поезд. Некое подобие облегчения приятно разливается в голове по чашечкам, потому что пока он, не сбавляя темп и напор своей походки, уверено двигается вперед к вестибюлю станции и быстро прикладывает транспортную карту, он не слышит никакого объявления. Это значит, что, скорее всего, он успеет на ближайший прибывающий поезд и ему не придется ждать, даже если это несчастные пять минут — эти пять минут и делают его более несчастным. Не останавливаясь взглядом на указателях, он по памяти и приевшемуся маршруту двигается в сторону 4 линии, направляющейся в Тангогэ, попутно выражая благодарность себе за педантичность и собранность, которые не оставляли его в ситуации, когда после муторного дня ему необходимо было бы еще и пополнять транспортную карту, пропуская все поезда из-за наплыва таких же офисных планктонов, спешащих по домам. В своих раздумьях он ступает на эскалатор и сразу же поневоле вдыхает стертый запах пота и сырости, как будто он в шкафу с мокрой одеждой. Не один он такой умник, конечно же, улавливающий шлейфы уставших и промокших от дождя людей, но он не может не скривиться на долю секунды от вынужденности этого обстоятельства. Когда эскалатор все-таки привозит его на платформу, из колонок раздается объявление: «Через несколько мгновений прибудет поезд линии 4 в направлении Тангогэ. Пожалуйста, отойдите за жёлтую линию безопасности» Оповещение воспроизводится примерно за 30-40 секунд до прибытия поезда на платформу, что отлично для Сан-У, ведь он уже здесь и осталось буквально несколько шагов до платформенных раздвижных дверей, защищающих пассажиров от случайных падений и прерывающих планы желающих войти в бесконечную вечность. Когда поезд, наконец, останавливается и точно выравнивается по линии, двери открываются и Сан-У, сразу заприметив местечко в начале вагона, шустро примыкает к стенке и выдыхает напряжение через рот. До Ссанмун-дона, из которого он всю жизнь пытался сбежать, но, в конце концов, нашел спокойствие именно там, от района Мёндон ехать всего лишь 11 станций, что, на самом деле, не так уж и плохо. И правда, это всего около получаса пути и это является одной из причин, почему Сан-У держался, держится и не отпустит свою должность в этой компании, кто бы что не говорил. Работа нормальная, добираться уж очень легко по сравнению с другими условиями, при этом зарплата вполне приличная и без натяжки можно сказать, что она выше средней, что, безусловно, придает стимула мужчине. Так что дорога это меньшее, о чем он волнуется при таких исходных.  Он достает телефон, открывая мессенджер, и нажимает на чат с «Ки-Хун ❤️», ожидаемо замечая последний вчерашний разговор, в котором Ки-Хун просил его купить закуски по дороге домой, потому что сам задержался, развозя состоятельных людей по их запросам.

Хорошо, любимый

Чуть постыдно глазело на него с экрана. Сан-У до сих пор не привык к тому, что в отношениях дозволено и поощряется выражение чувств, даже если в такой тривиальной форме, как ласковое прозвище. Не то, чтобы у него крутит живот и появляется рвотный позыв, когда он видит или становится инициатором телячьих нежностей — нет. Просто он никогда не думал, что так далеко зайдет и, что вообще в какой-то момент примет это в себе. Примет влечение к мужскому телу, допустит мысль об отношениях с мужчиной. Как бы он ни старался, ни длинные мягкие и профессионально уложенные волосы; ни плечи уже, словно они хрупче; ни миниатюрная талия, обычно вызывающая пристальное внимание; ни, в конце концов, женская грудь, какого бы размера или формы она ни была, не вызывали в нем ничего. Ни восторга, ни азарта — никаких эмоций. Скрывать это было достаточно легко, ведь во время обучения он и так зарывал себя в мир учебников будто книжный червь, что у него и не было времени заводить отношения или интрижки, свойственные студентам всех курсов. Молчать об этом на работе было еще легче — все отделы и так согласились на том, что на досуге он занимается телодвижениями лишь с теми самыми стандартными синими папками с кипой отчетов. Но все же, это его грызло изнутри. Траектория его жизни пошла явно не по плану общества и его собственной матери, для которой он уже не мог быть поводом для гордости. Сан-У думал, что она придет в ужас и отречется от такого выродка, каким он вырос.  Сан-У понял это все, когда спустя четыре года после поступления в университет, он не перестал думать о Ки-Хуне. Конечно, у него были и другие знакомые, в числе которых затесались даже несколько хороших подруг, что, опять же, не вызывали ничего, кроме уважения в Сан-У, — таких же "ботаников" их курса. У Сан-У была коммуникация: было столько новых и разных людей, в отличие от старого Ссанмун-дона, где, услышав чих или кашель, он смог бы отличить, что за сосед надвигается. И он общался, пытался выстроить полезные связи, исходя из своего расчетливого характера. Иногда ему, действительно, жаль, что он больше толком и не поддерживает связь с теми, с кем успел познакомиться в Национальном Университете. А, может быть, ему стоило чаще отрываться от книжек?  В любом случае, он предпринимал попытки мысленно убежать от образа Ки-Хуна, но это было тщетно. Тем более, что Ки-Хун был и является его самым лучшим другом, что смог пробраться сквозь заносчивость и стеснение еще в детском возрасте. Как он мог не думать о нем? Как он мог не думать, что тот, наверняка, развлекается и встречается с десятой подружкой? Он рассматривал и варианты, при которых Ки-Хун остепеняется и как он должен оказывать поддержку и радоваться за друга. Так, конечно, и случилось, когда спустя пару лет после его выпуска с университета, он получил приглашение на свадьбу Ки-Хуна и Ын-Джи, которая спустя год забеременела и родила Ка-Ён — яркую девочку, являющуюся центром вселенной Ки-Хуна.  Сан-У не плакал. Его никто не обидел и вину не на кого было скинуть. Если у него и было право злиться, то только на себя за то, что испытывает далеко не платонические чувства к уже женатому мужчине с ребенком, что некогда ходил с ним одной тропинкой в школу. Сан-У проглотил ситуацию молча, как и поступал со всеми относительными неудачами — старался прожевать, что с гордо стиснутыми челюстями было невозможно. В какой-то момент он даже нашел себя радующимся за Ки-Хуна, держа его дочь на своих руках с позволения новоиспеченных родителей. На его взгляд новорожденные мало чем отличались друг от друга, но сам факт того, что этот ребенок является буквально кровью и плотью его лучшего друга грел сердце так, как ничто другое. Он улыбался крохотной Ка-Ён, как умел, и горько завидовал Ын-Джи, зная, что никогда бы не смог дать простодушному Ки-Хуну того, что она была в состоянии. Он не ненавидел Ын-Джи, нет. Он имел честь наблюдать, как в начале Ки-Хун светился счастьем изнутри рядом с этой неимоверно милой девушкой и как его глаза блестели рядом с его маленькой семьей. Сан-У был искренне рад, что Ки-Хун любим кем-то, кто явно справляется лучше, чем он когда-либо бы смог даже в своих самых смелых мечтах. Сан-У же так и остался с подавленной, а, в конце концов, задавленной влюбленностью к мужчине, что в те года пах моторным маслом и потом целой бригады. Несмотря на это, офисный воротничок решил испытать судьбу и позволить себе побывать на нескольких самопровозглашенных свиданиях с другими мужчинами, что зачастую принимали вид совместной попойки за барной стойкой и необязательным сексом, заканчивающимся ничем для незнакомца и горечью вперемешку с ненавистью к себе для Сан-У. О каких отношениях мог видеть сны такой человек?  Так продолжалось до тех пор, пока он не узнал от матери, что Ки-Хун развелся с Ын-Джи, что выиграла большую часть опеки над Ка-Ён, вступила в отношения с респектабельным человеком, в отличие от Ки-Хуна, являющегося игроманом, и который хотя бы не пропустил рождение собственного ребенка из-за бунта на низкоквалифицированной работе. Сан-У не знал, что и думать, но проклял бы себя, если бы не оказал минимальную поддержку некогда близкому человеку. 

Вы:

Я уже еду, ты дома?

Вероятнее всего, Ки-Хун и правда дома, потому что обычно заканчивает работу раньше Сан-У, не соглашаясь шоферить в ночную смену по многим причинам, даже если это оплачивалось двойным тарифом и иногда хорошими чаевыми. Во-первых, Сан-У и сам негативно относится к такому режиму, ведь водить машину целый день, хоть и с остановками на обед и небольшой отдых, — банально небезопасно и негативно влияет на здоровье, которым ни один из них в 46 и 47 лет похвастаться не мог. Во-вторых, они вроде не бедствуют, чтобы соглашаться на переработку данного рода из отчаяния и безысходности: Ки-Хун, конечно, не может выпендриваться великой зарплатой шофера деловых шишек, но при всем при том, деньги, которые он получает, вовсе не мизерные, а их общий заработок и того считается высшим средним классом. В-третьих, Сан-У просто не хочется, чтобы его любимый человек изморял себя физической работой и в положенное для отдыха и семьи время заботился о том, куда очередному пупу земли нужно добраться на этот раз, а не расслаблялся вечером дома, смотря дурацкое телешоу или принимая ванну.  Это красное сердечко напротив имени возлюбленного все равно смущает, но Сан-У мгновенно перестает размышлять об этом, заметив три точки, означающие, что собеседник печатает. Ки Хун ❤️: Да, я дома Вибрация ознаменовывает последующие сообщения. Ки Хун ❤️: Хорошо, что едешь Я приготовил кимчи-чиге, так что я и кастрюля на пару ждем тебя

Вы:

Спасибо

Что делаешь?

Ки Хун ❤️: Говорил с Ка-Ён Она говорит, что сходит с ума из-за экзаменов Я сказал ей, что если у нее есть проблемы с математикой, то пусть обратится к тебе Типа вы сможете по видеозвонку позаниматься, если ты не против Надеюсь, ты не против, потому что она вроде как даже рассматривает такой вариант Говорит, что ей сложно воспринимать математику на английском  Ну из меня, конечно, не ученый  А вот из тебя — да Что скажешь, Сан-У?

Вы:

Конечно, я ей помогу, если она обратится

Мне жаль ее, я бы не хотел возвращаться во время, когда зубрил все подряд

Но и я не ученый

Просто предлагаю богатым вложить деньги как можно лучше и без лишних потерь

Ки-Хун ❤️: Но это же престижная работенка  От золотого ребенка Ссанмун-дона не ожидалось ничего другого Ты всегда был таким старательным мальчиком

Вы:

Ты никогда не перестанешь называть меня золотым ребенком Ссанмун-дона?

Ки-Хун ❤️: Не-а Ты что Мне кажется, Ссанмун-дон никогда не праздновал ничего, кроме твоего поступления в СНУ Мама ругала меня и говорила, почему я, водясь с такими умниками, не понабрался хороших вещей Сан-У такой хороший мальчик  Мой хороший мальчик Сан-У, не пялься в телефон, а закрой глаза и жди объявления остановки  Ты и так целый день пялишься в комп как зомби Такими темпами ослепнешь раньше меня, а я вообще-то старше «Мой хороший мальчик Сан-У». Боже. Сан-У давно уже не скромный мальчик, не заводящий друзей из-за стеснения, а перешедший порог золотого времени аджосси мужчина, да и не такой уж и хороший он, но такие, казалось бы, безобидно брошенные Ки-Хуном фразы, действительно, заставляют его щеки краснеть и сердце щемиться от похвалы и ласковых слов. Это так глупо. 

Вы:

Хорошо, любимый

Ки-Хун ❤️: Жду Интересно, радует ли такое прозвище и способ проявления внимания Ки-Хуна? Вынуждает ли его поджимать губы, дабы не расплыться в улыбке? Чувствует ли он себя любимым Сан-У?  Такие вопросы не без оснований часто врываются в мысли Сан-У, ведь он и сам в курсе своей зажатости и, по первому впечатлению, холодной натуры. Он не гордится собой, потому что также знает, что не далеко продвинулся в знаках любви и привязанности, никогда не бывая первым из них, кто берет за руку в парке или лишний раз не поправляя шапку Ки-Хуна на улице, боясь косых взглядов, обращенных на них. Однако он все же предпринимает попытки, так как жить еще почти 50 лет, чтобы раскрепощенно любить или дождаться изменения точки зрения общества у него может и не быть. Шутки с жизнью очень плохи — никогда не можешь быть уверен, проснешься ли ты завтра, не собьет ли тебя машина по пути к магазину или не упадет ли с крыши корпоративного здания ледяная глыба. Сан-У любит Ки-Хуна. Может быть, не так пылко и безудержно как молодежь способна во все времена, но его любовь сидит глубоко, томясь на медленном огне долгие годы. Он пронес эту сердечную привязанность через всю свою жизнь.  Сан-У любит мужчину, заявившего, что он ожидает его возвращения на пару с кастрюлей, и все, что с ним связано. Он любит Ка-Ён: всегда будет считать ее частью своей семьи и очень важным человеком, ради которого он будет биться, если есть необходимость; будет стараться, чтобы помочь ей во всем, чего она хочет достичь; будет рядом, чтобы в те моменты, когда ей нужны не ее родители, с которыми ей неловко или неудобно чем-то поделиться, она могла просто набрать его номер в любое время дня и ночи. Как не любить ее? Еще с самой первой их встречи он не мог поверить своим глазам, что держит этого замечательного ребенка. Сан-У в некотором роде даже Ын-Джи любит, конечно, исключительно целомудренной и дружеской любовью, хоть и знает, что она не в восторге от него. В любом случае, она делала счастливым Ки-Хуна и она мать Ка-Ён, что он не смеет не уважать. Ки-Хун и Ка-Ён видятся редко, но больше, чем когда та только переехала в Америку с матерью. Сан-У и подавно видится еще реже с Ка-Ён, но они несколько раз проводили ее летние каникулы вместе в Корее, когда та стала взрослее. Ын-Джи все равно не сильно прельщала идея отправлять дочь к отцу, особенно, когда он сошелся с мужчиной, чего она до сих пор не шибко понимает, хотя и стала толерантнее в этом вопросе из-за американского образа жизни. Однако Ки-Хун почти что умолял бывшую жену об этом, прекрасно понимая все ее опасения. Он бывал в Америке пару раз на короткий срок ради того, чтобы повидаться с дочерью, но сам путь туда и вся необходимая бюрократия оказались замудренными, а денежные траты колоссальными, учитывая то, что Ки-Хун вскоре после того, как начал получать стабильную заработную плату, стал отсылать ее треть, будучи искренне благодарным Ын-Джи за то, что она не обращалась в суды за невыплату алиментов в его переломный момент. Сан-У любит Ки-Хуна и поэтому закрывает глаза, как тот мягко скомандовал и дрейфует в мыслях, подмечая, что ему нужно больше раскрепоститься и по крайней мере укладывать ладонь на лопатки мужчины, когда они прогуливаются или целенаправленно идут в супермаркет. Когда-нибудь он сможет спокойно целовать его в общественном месте, но чтобы это было без негативных последствий для них обоих.

***

Сан-У набирает пароль из шести цифр на кодовом замке их входной двери и слышит щелчок, с которым она поддается и открывается. Он заходит в прихожую, озаренную теплым светом потолочной LED-панели, и сразу же его нос улавливает аромат кислого супа, специй и теплого бульона, проникающий прямо во вкусовые рецепторы, что шустро нагоняют аппетит. Из гостиной он слышит какие-то переигранные восклицания и распознает их как нелепые комментарии ведущих к очередному милому провалу какого-то айдола в шоу, которые Ки-Хун ставит для чистой деградции и освобождения мозга от беспокойств. Но, разуваясь и оставляя свои классические и ранее нахохленные, но ныне грязноватые, черные туфли в идеальном положении, он улавливает изменение громкости — Ки-Хун несколько раз тыкает на кнопку уменьшения звука и шагает в сторону прихожей, как раз, когда Сан-У снимает свой пиджак и накидывает его на вешалку.  — Привет, — наконец, Ки-Хун одетый в некогда белую, но со временем разносившуюся и не избежавшую не отстирываемых пятен, футболку и домашние шорты в клеточку, появляется перед Сан-У. — Давай поужинаем? — не медля, предлагает Ки-Хун, видимо, сам еще не поевший и ожидавший его, чтобы разделить трапезу. — Я пару минут назад все расставил, оно не должно было остыть, — добавляет он, параллельно рассматривая намокшего от дождя Сан-У. — Хорошо, спасибо, но мне нужно сполоснуться, — расстегивая пуговицы на рукавах рубашки, он двигается в сторону ванной комнаты. — Можешь, пожалуйста, принести футболку и шорты? — он берет мужчину за руку, опуская взгляд туда, где его пальцы поглаживают костяшки Ки-Хуна, а после возвращаясь к лицу любимого. — Я реально быстро, — Сан-У поясняет, свободной рукой снимая очки и кладя их на полку, прибитую возле ванной.  — Я принесу, а когда ты начнешь зонтик носить? — недовольно бурчит Ки-Хун, зная, что мужчина напротив легко заболевает, и оборачивается, направляясь к комоду в спальне. — Или офисным работникам нужно быть крутыми 24 на 7? — из комнаты доносится громкая недо-жалоба. Сан-У тем временем запрыгивает в душ-кабину, сразу выставляя горячую температуру и после нескольких секунд ожидания нагрева поливает свое тело так словно из садовой лейки поливает грядку. С волосами он решает разобраться потом, да и сдались кому его волосы. Он не обязан делать идеально стилизованную укладку волос на работу, что большую часть времени представляет из себя рандеву с дряхлым компьютером. Чтобы спокойно поужинать пойдет и смыть с себя эту зябкую погоду и дождь, капавший на него всю дорогу до станции Мёндона и от станции Ссанмун-дона до их жилого дома.  И все же, сегодня он более сентиментален, чем привык быть. Может быть, Сан-У по-настоящему радуется, что, в отличие от его коллег, у него есть причины быстрее бежать домой. Есть поводы, которые он не может озвучить начальству, но из-за которых он старается меньше задерживаться. Есть доводы, которые он не может привести желающим развлекаться после работы в барах, но которые он в первую очередь вспоминает по истечению времени в кабинете. Он не видит смысла гонять балду и бессмысленно шататься от бара к бару, когда дома его ждет личная подростковая заветная мечта.  «Мой хороший мальчик Сан-У» до сих пор отбивается эхом в голове и заставляет горячую воду казаться прямо-таки кипятком. Пока капли стекают вниз по его спине, дверь ванной комнаты аккуратно открывается и на сухую раковину укладывается небольшая стопочка прошенных ранее вещей, а затем дверь в такой же осторожной манере закрывается и оставляет Сан-У наедине.  Это навеивает некоторые мысли. Не хотел бы Ки-Хун присоединиться к нему? Скорее всего, ужинать тот хочет больше, да и сам Сан-У проголодался, чего уж скрывать. Но это не мешает мужчине представлять, как обычно завязывается интим между ними и это оставляет его желать большего. Тем не менее, он все же выключает душ и с собранностью бездушного офисного работника наспех вытирается полотенцем, после чего одевается в заботливо принесенную одежду, выходя из комнаты и ступая прямиком на кухню, за столом которой сидит Ки-Хун и смотрит на выложенную еду. Он переводит внимание на Сан-У, явно воодушевляясь, но в то же время, глядя на него с небольшой обеспокоенностью. — Сан-У-я, а вдруг ты заболеешь? — приступая к еде, ласково спрашивает мужчина. — Я, конечно, позабочусь о тебе, но ты и так вечно уставший. Тебя повалит любая болячка в таком состоянии, — он продолжает, сетуя словно курочка наседка, не замечая мягкой улыбки Сан-У.  — Хён, не беспокойся обо мне, — он протягивает ладонь и ухватывается за запястье мужчины, останавливая поток тревожных предположений Ки-Хуна. — Как у тебя дела? Кто-то сегодня заставлял тебя ждать в машине, пока бросался деньгами в казино? — припоминая дурацкий случай с пассажиром, которого Ки-Хун бранил на чем свет стоит, Сан-У усмехается, видя как быстро мужчина становится готовым возмущаться по новой. — Нет, — в конце концов, говорит он, поддевая палочками  крупный кусок мяса из миски. — Но сегодня я опять спорил с охранником, — закатывая глаза, Ки-Хун дает завязку своему рассказу. Сан-У смотрит на него и честно пытается вникнуть в суть, но низковатый и слегка хриплый голос, звучащий то взволнованно, то с нотками юмора становится мелодией для его ушных раковин и перепонок. Для всего него в целом. Он всматривается в растрепанные волосы, концы которых всегда вьются. Он замечает блеск кожи и ему хочется потрогать его щеку, дотягиваясь через стол. Он наблюдает, как мышцы шеи немного напрягаются и расслабляются, как завораживающе кадык ходит вверх-вниз, пока тот продолжает говорить, словно насылает на Сан-У любовные чары. Он не может оторваться от пальцев Ки-Хуна, перебирающих металлические палочки для твердой еды, а потом берущие ложку для бульона. Сан-У осознает, что является далеко не самым привлекательным или сексуальным человеком на всем белом свете и ему, откровенно говоря, в основном все равно. Единственное, чего ему хочется — чтобы Ки-Хун так же жадно смотрел на него, как он упивается одним лишь его видом. Возможно, это один из таких вечеров, когда Сан-У просто надо это: надо увидеть домашнего Ки-Хуна в самой безвкусной и изжившей себя одежке и почувствовать трепет; остро необходимо запомнить каждый момент и движение, пока тот не подозревает, что отправляется в папку «Не хочу забывать никогда» в мозговом отделе младшего; важно дотронуться до него и получить такое же касание в ответ.  С ужасом, свойственным подросткам, Сан-У идентифицирует эти эмоции как возбуждение прямо за столом, пока хлебает суп и жует мясо. Пока Ки-Хун рассказывает о том, как охранник супер люксового отеля отказывался пропускать его на машине и какому-то чиновнику пришлось вызволиться из вестибюля, а потом еще и дотопать до его служебной машины. Пока из гостиной все еще доносятся гиперболизированные и повторяющиеся по пять раз со всех ракурсов комментарии ведущих. Пока на улице дождь не перестает лить и пока четыре часа, отведенные на жизнь после работы, не закончились.  Сан-У не сложно собраться по кусочкам — его желание не такое уж и не контролируемое, но оно ноет и просит обратить на себя внимание — предпринять какие-либо меры. Они прекращают трапезничать, когда в тарелках не остается ни одной крошки будто они достались тем, кто с голодного края. Их рутина давно выстроена и Сан-У собирает всю посуду, чтобы сразу помыть то, что возможно, а что дастся с трудностями — замочить, не оставляя на завтра то, что можно сделать сегодня. В какой-то степени это тривиальное занятие успокаивает, а также немного поднимает настроение, ведь он может отблагодарить Ки-Хуна помощью с уборкой, за, как всегда, вкусный ужин и его старания во время приготовления блюда. С возрастом драение перестало так бесить и стало очередным пунктиком, что просто нужно выполнить без задних размышлений и двигаться дальше. Вероятно, не у всех меняется восприятие на этот счет, но Сан-У все равно, если это значит, что он может быть полезным любимому человеку. Кому он бы еще захотел помогать или кого бы он еще старался осчастливить и снять заботы с плеч?  Ки-Хун подходит со спины, пока Сан-У натирает миску моющим средством в резиновых перчатках, и его руки скользят по мужской талии привычным образом. Они практически одного роста, из-за чего Ки-Хуну вообще не составляет труда постоянно что-то шептать на ухо Сан-У. — Ужин был вкусным? — тепло обдает кожу Сан-У, от чего ему становится немного щекотно, но он не отодвигается и не подает виду. — Да, конечно, — он отвечает, чуть поворачивая голову к Ки-Хуну, уложившемуся на его плечо. — Спасибо, — Сан-У произносит без какой-либо фальши, так как искренне признателен мужчине за любой вклад в их совместный быт. — У тебя всегда все вкусно получается, —  Сан-У не забывает о похвале, надеясь, что она имеет такую же ценность, как и всякое нежное слово от Ки-Хуна для него.  Руки Ки-Хуна, сцепленные в замок на талии мужчины, сползают, а раннее покоящаяся голова, отрывается, чтобы помассировать деревянные плечи Сан-У и убрать напряжение, даже если на долю, от, хоть и обычного, но такого же утомительного рабочего дня, скорее всего, проведенного сгорбившись за столом над кипой документов под светом флюоресцентной лампы. — Сан-У-я, мне кажется, тебе стоит меньше работать, — и снова издалека начинает Ки-Хун, не прекращая поглаживания и разминания. Он использует тот самый тон, применяемый, когда пытается уговорить Сан-У сделать что-то. В конкретном случае позаботиться о себе и своем самочувствии. — Я могу выйти в ночную смену, если дело в деньгах, — говорит Ки-Хун с такой легкостью, что Сан-У становится паршиво на душе.  — Хён, со мной правда все в порядке, — наконец, домывая последний столовый прибор и оставляя его на подставке для сушки, он снимает резиновые перчатки, кидая их на край раковины, и разворачивается, тем самым заставляя Ки-Хуна прекратить услуги бесплатного спа-салона. — К тому же, водить ночью опасно, — Сан-У сгребает тонкую талию мужчины напротив, облокачиваясь на столешницу позади. — От моей работы хотя бы не зависят жизни, — его губы расплываются в полуулыбке, подчеркивая риски профессии шофера, коей занят его возлюбленный. — Сан-У, чтобы водить машину не нужно много мозгов, — лишь хмыкает на лесть Ки-Хун, сверля его взглядом, вопрошающим «Ты серьезно?». — Давай, что мы тут встали, — выбираясь из подобия объятий, он идет в сторону зала, чтобы, наверняка, плюхнуться на диван. Сан-У, конечно, следует за ним, не имея занятий лучше. Да и если бы имелись, все равно бы приземлился рядом с Ки-Хуном на диване.

***

Таким образом, он пребывает в странном состоянии. Они тупо залипают, смотря серию какого-то нового телешоу, которое Ки-Хуну попалось в рекомендациях, в тишине, потому что обоим так комфортно, что нет надобности ни в разговоре, ни в лишних движениях. Ну или одному Ки-Хуну слишком удобно, потому что Сан-У внутренне разрывается между чувством спокойного и домашнего удовлетворения и жажды чего-то большего. Он не знает, что или кого винить в проснувшемся влечении, да и не видит нужным искать виновных. Не то, чтобы его желание было чем-то ненормальным, они все-таки состоят в реальных отношениях с вполне реальным сексом разного формата. Однако они не могут похвастаться невероятно бурной постельной жизнью, даже если то, что есть между ними и так устраивает обе стороны. Они не особо молоды, не заряжены бескрайней энергией — чаще всего оба уставшие и вымотанные. Это, конечно, не означает, что они ничего не чувствуют друг к другу или не мыслят и фантазируют друг о друге, но они оба довольно уравновешены в интимном плане.  Спустя года Сан-У уже давно перестали тревожить какие-то установки в голове о сексе между мужчинами и вместо того, чтобы мучать себя некой неправильностью, считая ее поводом для само ненависти, он научился наслаждаться близостью. Не с теми, кого видал в барах на одну ночь, а с близким человеком. Думая об этом, у Сан-У и не было ярко выраженного желания, пока он не вступил в полноценные отношения со своим лучшим другом детства. Физиология, безусловно, вещь интересная, но Сан-У, наверное, никогда поистине не хотел никого и эмоционально, и физически, кроме Ки-Хуна. Те разы с незнакомцами только подкрепляли теорию, хоть он и не стал бы отметать полученный опыт. Тем не менее, до того, как он в свои тридцатые года открыл в себе сексуальность, он обходился с возбуждением довольно легко. Может быть, потому что оно не возникало из настоящего притяжения к кому-то, а из всеми известного студенческого стресса, который нужно было просто снять и шагать вперед на пары. Секс с Ки-Хуном отличный. Особенно благодаря тому, что он происходит из истинной любви и страсти соединения тел и сознаний. В какой-то мере их секс напоминает Сан-У, что он все еще живой человек, а не каждодневно вращающаяся шестеренка компании. Касания повсюду даруют рассекреченное знание о том, что его так же любят и ценят, а поцелуи заставляют ликовать от того, что он дожил до этих лет, не сотворив непоправимого с собой.  Они могут делиться своими потребностями, но, как правило, не обсуждают их сверх детально. Сан-У в курсе, что Ки-Хун тоже удовлетворен их постельной жизнью и не может подвергать это сомнениям, каждый раз наблюдая за его охваченным похотью лицом. Сан-У кажется, что двум взрослым людям самую малость неловко вести дискуссии и совещаться о том, как бы трахнуть друг друга, поэтому обычно он позволяет своему телу отвечать за себя.  Иногда ему любопытно, действительно ли Ки-Хун привык заниматься любовью с мужчиной после нескольких лет брака с женщиной? Да и вообще после опыта исключительно с женщинами? Скучает ли он по женскому телу или находит тело Сан-У более привлекательным? Понятное дело, Ки-Хун явно бисексуален, потому что его тяга к мужчине, что прямо сейчас перебирает пряди его волос пальцами, не шуточная.  Сан-У всего-навсего не знает, как правильно подступиться к разговору, ведь почти всегда все происходит органично и как по велению магнита они обоюдно притягиваются. Стоит ли завуалированно озвучить свою нужду? Или лучше сказать все прямо и категорично? Ки-Хун не из тех, кто в ужасе закроет уши и отодвинется, да и Сан-У слишком лень стесняться возбуждения, когда имеет возможность довольно открыто его выразить и получить позитивную реакцию. И все же. «Давай займемся сексом?» звучит странно, будто это слова Ки-Хуна, пятиклассника, предлагающего сгонять за закусками вместо уроков. «Тебе не хочется?» — вообще не к месту: не хочется чего? Продолжать лежать и смотреть телевизор? «Как насчет потрахушек?»… Сан-У становится противно от такого клишированного порносюжета.  И все же. — Ки-Хун-а, — Сан-У подает голос, сам еще не до конца придумав, что же ему выпалить, чтобы поставить в известность возлюбленного. — Да? — он лениво поворачивает голову, дабы взглянуть на мужчину, нарушившего тишину. — Может, мы… — вопреки тому, что его глаза все равно непроизвольно напрягаются, пялясь в широко диагональную плазму, он ощущает ослабление фокуса, оттого и разморенность. Очевидно, это из-за умиротворенной обстановки дома и Ки-Хуна, безмятежно устроившего свою вьющуюся шевелюру на его грудной клетке. — Поцелуемся? — мысленно перебирая несколько вариантов, он постыдно останавливается на самом банальном.  Ки-Хун тотчас подтягивается ближе и накрывает чуть набухшие из-за раздумчивых поджиманий и прикусываний губы Сан-У своими, запуская ладонь в уже высохшие волосы. Через несколько мгновений Сан-У податливо открывает рот, чтобы Ки-Хун смог проворно юркнуть внутрь. Они оба чувствуют вкус ужина, душевно приготовленного Ки-Хуном и с наслаждением съеденного ими обоими, но это меньшее из того, что волнует, как правило, дотошного и скрупулезного мужчину. Ки-Хун ощущается так близко, посасывая горячий язык Сан-У и щекоча его подбородок щетиной, что не поддается бритве, как не скосить все сено, вырывая корни. В эти моменты глаза, ожидаемо, запахнуты, но он не может перестать шариться руками по спине возлюбленного, будто видя прямо перед собой спасательный жилет и шлюпку, за которые цепляется как за последний шанс на укрытие от догоняющей волны вожделения, грозящуюся обрушиться на него все больше с каждой секундой. Тем не менее, им обоим, к сожалению, необходимо дышать и делать это беспрерывно, а не замереть и оставаться в этом моменте, встречая относительно раннюю смерть.  — Зачем вообще спрашивать? — отстраняется Ки-Хун и вопрошает после глубокого вдоха, насыщающего его легкие кислородом. — Ты же не думаешь, что я когда-нибудь откажу? — он выжидающе глядит на Сан-У в неком замешательстве, все еще упираясь кончиками пальцев в скальп мужчины.  — А что еще мне сказать, если я, — Сан-У мешкается, стопорясь на полпути к тому, чтобы откровенно признаться в самой обыкновенной нужде, и не придумывает ничего достойнее, чем выпучить глаза, веря, что это как-то подскажет то, что он по глупости не может сформулировать. — Как ты себе представляешь начало такой беседы? — он поджимает губы и тянется ладонью огладить щеку Ки-Хуна. — Кажется, я понял, — сразу же отвечает возлюбленный на радость Сан-У, думающему, что, наконец, мысленная эпопея о том, как наиболее поэтично преподнести себя, завершена. Однако Ки-Хун сидит молча, не собираясь продолжать какую-либо ласку, и готовится выдать что-то потрясное, судя по тому, как загорается его взгляд. — Но Сан-У, — все же произносит он тембром чуть ниже, какой использует при явном намерении соблазнить и пленить весь интерес мужчины. — Такой старательный мальчик не может даже сказать, чего хочет? — Сан-У не в шоке от очевидного поддразнивания, ведь он успел наслушаться за всю жизнь игривых подтруниваний лучшего друга. Ки-Хун всегда был мальчишкой, которому очень нравилось подзадоривать людей вокруг. И он вырос в мужчину, который использует все свое обаяние и остроумие в обольстительных речах, зачастую добиваясь, чего задумывает. Сан-У, скорее, до сих пор изумляется, как легко тому удается подцепить что-то потаенное в его коробочке секретов и в самом лучшем смысле надавить на то самое, что прячется в потемках его души. — Ты — все, чего я хочу, — Ки-Хун решает добить морально лежачего возлюбленного, наверняка, имея представление о том, какой эффект слова возымеют над ним. — Мне нужно услышать это от тебя, — его свободная ладонь обводит обнаженное колено, открывающеся ниже ткани шорт.  Может быть, Ки-Хун как-то чувствует внутренние упадки и приступы самокритики Сан-У и выбирает озарять его дни своей похвалой с нежными словами вроде «мой мальчик». С первого впечатления кажется, что Ки-Хун способен выпалить все что угодно, но Сан-У прекрасно осознает, что его возлюбленный подмечает для себя перемены настроения и, определенно, предпринимает попытки стабилизировать или улучшить самочувствие Сан-У. Хоть и нет острого требования вести долгие душевные разговоры, потому что все давно было сказано, для 46 летнего Сан-У, не умеющего идеально выстраивать коммуникацию, помимо выученных корпоративных фраз, созданных для роботизированных офисных планктонов, слова имеют немалый вес. Не то, чтобы Ки-Хун является великим болтуном, но он всегда точно подбирает выражения, способные и успокоить, и подбодрить, и даже разозлить. А особенно распалить.  Иногда Сан-У стыдно, что такие мелочи отправляют импульсы возбуждения прямо в мозг, потому что станет ли нормальный взрослый изнывать от желания, услышав что-то подобное? Сан-У станет, так как он всегда и был мальчиком Ки-Хуна, а слышать это в который раз удовлетворяет чувство собственничества.  — Ты мне нужен, — признается он, схожим образом перемещая руку на чужое колено и сжимая его. Ки-Хун заметно одухотворяется, слыша, хоть и скромное, но свидетельство сексуальной жажды Сан-У. Его непременно опаляет чем-то дурманящим, когда его мужчина мало того, что хочет, так еще и тянется к нему. — Я и мое тело на пару скучаем по тебе, — в итоге, он отсылает к самому началу вечера, завязавшемуся с будничных сообщений о приготовленной еде, игривых колкостей и о разговоре с Ка-Ён.  — Хорошо, — в ответ лишь шепчет Ки-Хун и поднимается с дивана, найдя пульт на месте, где он раннее нежился, чтобы выключить передачу и убрать последнее отвлечение от последующего куда более увлекательного, по его мнению, занятия. — Пошли в спальню, — указывая в сторону комнаты, он будто приглашает пройти в обитель, из которого обратно дороги нет. Но Сан-У, конечно, следует по его велению и проходит к кровати, усаживаясь на ее край, пока остановившийся напротив мужчина предвкушающе рассматривает его без объяснений. Сан-У нравится этот взор, что воображает вещи, которые с ним так или иначе собираются сделать. Вероятно, он и сам излучает похожую ауру, ведь горячий зуд по всему его телу дает о себе знать еще с того самого момента, как он покинул душевую. Он ничего не делает, но даже сидеть в напряжении, кардинально отличающемся от того, что ежедневно настигает, стоит только перейти границу между улицей и бизнес-центром, вынуждает его постыдно ерзать. — Разденься для меня, — Ки-Хун просит и опускается на пол, садясь на пятки, будто для лучшего обозрения потихоньку обнажающегося мужчины, ведь Сан-У так и поступает, хоть под таким испепеляющим взглядом немного неловко представать голышом.  Сан-У довольно быстро снимает с себя футболку, что Ки-Хун раннее с заботой выбрал и принес, дабы он смог переодеться, выворачивая ее правильной стороной и кидая на самопровозглашенный стул для одежды. В этот момент чужая рука обвивается вокруг его щиколотки, не скрытой ничем, и приподнимает ее, подталкивая к тому, чтобы выпрямить ногу. Без всякого анонса Ки-Хун притягивает мужскую лодыжку к своему лицу и оставляет первый поцелуй. Сан-У, не до конца оголившийся из-за шорт с трусами, выбирает хранить молчание, но про себя жалеет, что не мылся дольше, если вдруг все источает неприятный запах. Ки-Хуну напротив, все очень приходится по нраву, раз он стремительно двигается вперед губами, не оставляя и коленную чашечку без ласки, а после из соображений удобства становится и на собственные колени, дотягиваясь до теплых бедер и приступая к стягиванию слоя нижней одежды.  — Такой красивый для меня, — возмущая тишину, заявляет мужчина, что все же стаскивает ткань вниз по ногам Сан-У, приподнявшегося на мгновение, и смотрит в упор, теперь скользя ладонями по плотным мясистым ляжкам.  Сан-У остается в своих базовых боксерах и любое касание ближе к его желанию делает ситуацию только хуже для спрятанного, но центрирующего внимание на себе, полувставшего члена. Каждое поглаживание Ки-Хуна отзывается в нем болью от неутоленности и восторженностью от происходящего. Мужчина, стоящий на коленях, самовольно разводит ноги Сан-У, пристраиваясь вплотную и склоняясь над его откровением. Он открывает рот и пробно лижет его член через ткань трусов, создающую трение в самый раз, чем вызывает сбитый вздох сверху. Видимо, Ки-Хуна удовлетворяет такая реакция, раз он прямо-таки присасывается к грязному от слюней и вытекающей смазки хлопку, поигрывая языком. Видеть Ки-Хуна между своих ног хорошо в любой день недели, но сегодня особенно. Тем не менее, Сан-У, опуская взгляд вниз, все равно, к сожалению, не может рассмотреть и трети беспорядка, что устраивает горячий рот возлюбленного. Однако и без титанических усилий представляется, что мужчина увлеченно сосет и прохаживается языком раз за разом прямо по его члену без дополнительных барьеров. Болезненное натяжение, растущее с каждой секундой, подталкивает елозить и ворочаться, словно Сан-У сможет целиком залезть в рот Ки-Хуна, сжимающего его задницу, но не разрешающего себе оторваться от занятия.  — Ки-Хун-а, — он не сильно учтиво хватается за шелковистые волосы на затылке любимого человека, как бы намекая сконцентрироваться на нем, пока сам Сан-У не сосредоточился на погоне за дрожью и рывком внутри. — Я сделаю все, что ты захочешь, — произносит мужчина с глазами, готовыми содрать с возлюбленного теплую и живую кожу, натянутую лучше всяких высококачественных струн, с плавными изгибами и чуть шершавым рельефом. Его влажные и разошедшиеся губы, раннее выпускающие наружу звуки причмокивания, наплевав на все приличия, блестели как мокрое мясо после укуса.  Сан-У морально и сладостно, и тягуче томно, когда он наблюдает за вырисовавшейся картиной перед собой. Пятнадцатилетний Сан-У в нем кричит от счастья и испуга, а его 46 летняя, физически присутствующая, версия не может вымолвить ни слова, пытаясь сохранять адекватный дыхательный ритм, чтобы случайно не выдать что-то заслуживающее последующего стеснения. Ки-Хун глядит на него так, будто ожидает каких-то точных указаний, но и сам начинает сдаваться желанию, когда, подчинившись порыву, просто стягивает последнюю тряпку, разделяющую его осязание и тело Сан-У, дабы погрязнуть в этом нечто еще глубже.  — Стой, — просит Сан-У и мужчина на коленях в тот же момент растерянно замирает, устанавливая зрительный контакт в попытке выяснить, что происходит. Наверное, ему кажется, что он перешел некую границу своими действиями или происходящее не входило в планы возлюбленного. Однако прямо сейчас причина заключается в том, что только Сан-У предстает обнаженным, смущенно размышляя о том, когда же Ки-Хун последует его примеру. — Разденься, — он начинает сводить бедра вместе, заставляя Ки-Хуна, раннее прижатого по обоим их сторонам, отодвинуться и огорошенно переварить смысл услышанного. Ки-Хун все равно почему-то не торопится избавиться от одежды, хотя она явно доставляет ему некоторые неудобства, судя по отчетливой выпуклости под шортами, поэтому Сан-У не медлит сделать кое-что интересное, заманчиво предвкушая отклик. Он тянет перед  своей стопы и с силой надавливает, почти что наступая, на член Ки-Хуна, скрывшийся под слоем домашней одежды, слегка ощущая тепло от прикосновения, чем выуживает из мужчины хрипловатый, вырванный дыханием стон. — Раздевайся, — Сан-У не убирает ступню, наоборот, продолжая сжимать и двигать пальцами ног, пока Ки-Хун снимает с себя ту страшную футболку, что скоро превратится в коридорную тряпку, и дышит с замиранием. — Я думал, — он пытается что-то объяснить, но останавливается на полуслове, дозревая до другого варианта. — Скажи, что ты сделаешь со мной сегодня, — вопрошает теперь уже полуголый мужчина, обхватывая руками юркую лодыжку Сан-У и получая смешок. Что он сделает с ним? Тут немного иная ситуация. — Раз ты так хочешь, — он заговорчески шепчет, корпусом подаваясь чуть ближе к сидящему. — То я тебе скажу, что ты сделаешь со мной сегодня, — Сан-У протягивает ладонь Ки-Хуну с кровати, как бы предлагая встать и тот, согласившись с жестом, снова возвышается над ни разу не изменившим позу за этот период возлюбленным. Ткань шорт и белья упала к ступням Сан-У, мгновение назад исследующим чужое исподнее. Сан-У впервые за вечер так широко улыбается и в эту лучезарность он вкладывает спектр эмоций: от разливающемуся по его нагому телу трепета из-за разгорающегося голода до мучительной нежности, щемящей сердце, от того, что Ки-Хун не только готов, так еще и рьяно желает участвовать в чем-либо предложенном Сан-У, даже если это иногда вводит в заблуждение. Он готов ждать и понимать. Это то, что в самом уязвимом состоянии может заставить Сан-У пустить скупую мужскую слезу, но сейчас это подстегает его говорить непристойные вещи. — Ты повернешь меня, позаботишься обо мне, как и обещал, а потом трахнешь меня так будто нам по 20 лет, — когда уже нет смысла скрывать грязные фантазии и зарываться головой в песок, он сознается одним махом, приплетая заверение Ки-Хуна о том, как он будет готовить ему согревающие бульоны, если тот сляжет с болезнью, будто приравнивает это к уходу. Хотя, в какой-то мере то, что они делают друг с другом и есть уход. — Сможешь, любимый? — сейчас очередь Сан-У поражать и подтрунивать, поэтому Ки-Хуну остается так же двусмысленно улыбнуться и обхватить плечи мужчины. — 20 лет, — словно доставая что-то из воспоминаний, Ки-Хун нагибается к его уху и шепчет с хрипотцой, ласкающей нервы Сан-У и призывающей мурашки вниз позвоночника. — Если бы я только знал, — его ладони медленно, но верно и с нажимом, ползут вниз по рельефным лопаткам к пояснице. — Я бы позволил тебе трахать меня, сколько ты бы захотел, — руки спускаются еще ниже к началу ямочки между ягодицами и он ведет уже одним пальцем по мягкой и упругой коже, разглаживая ее. — И сам бы трахал тебя, такого юного и розовощекого, каждый удобный момент, — наконец, Ки-Хун плавно возвращается к его лицу и, не дожидаясь ни возбужденного вздоха, ни сносного ответа, вовлекает возлюбленного в тягучий поцелуй, похожий больше на вылизывание ртов друг друга, параллельно подтягивая Сан-У вверх, чтобы они оба оказались в равном положении. — А теперь встань или ляг, как ты хочешь, — как будто со стебом, но, на самом деле, с вполне искренним подчинением любому желанию, он указывает на кровать, на которой простыни еще не успели сильно пострадать от безумного вихря, во что это все превратится. Сан-У на долю секунды теряется от скованности, ведь Ки-Хун говорит это так, будто самая главная мечта Сан-У — это стоять на четвереньках перед возлюбленным с выпяченным задом, но он быстро отметает все ядовитые мысли, понимая, что, во-первых, так и есть и на правду, как правило, не обижаются, а, во-вторых, Ки-Хун не заинтересован в осуждении, хоть Сан-У раскорячится в не воображаемой разуму позе.  Он с наполовину деланным и наполовину приобретенным спокойствием залазит на кровать, сразу двигаясь ближе к изголовью, чтобы прильнуть щекой к подушке, вкусно пахнущей кондиционером для белья; вжаться часто вздымающейся грудью в матрас, что они выбирали в мебельном магазине вместе; и изогнуться, выставляя бедра назад и разводя ноги под неотрывным взглядом мужчины. Сан-У уверен, что взор Ки-Хуна пристальный, потому что не слышит ровным счетом ничего еще пару мгновений, пока тот, наконец, не отзывается.  — Ты начал — я продолжу, — проговаривает Ки-Хун с интонацией, наполненной довольством и выражающей готовность ко всяким уловкам и искушениям, будто Сан-У применил запретный ход или вырвал припрятанную карту из под рукава. — Полежи пока, — бросает он, напоследок гладя поясницу мужчины еще раз, прежде чем удалиться, скорее всего, к комоду с вещами, среди которых валяются презервативы и бутылочки с тюбиками смазки. — Презерватив? — Ки-Хун вырывает ожидающего из витаний в облаках, интересуясь сегодняшним раскладом, на что в ответ поступает лишь отрицательное мычание, не сопровождающееся ничем более.  Так что Ки-Хун хватает довольно-таки дорогой лубрикант на водной основе, который придется не раз доливать, но ему все равно по многим причинам. Потому что он не вызывает раздражения; потому что Сан-У расхваливал этот бренд; потому что ему не жалко денег, если это обеспечит комфорт; потому что они оба имеют право хоть обмазаться им с ног до головы и никто не скажет ни слова, разве что кошелек из кармана разочаровано вздохнет. Он направляется к лежащему Сан-У, до сих пор не в силах поверить просьбу, но не из-за того, что Ки-Хун ханжа — вовсе не из-за этого. Из них двоих частое упоминание молодости приходится на долю Ки-Хуна, ведь у него имеется в арсенале куча эпизодов, достойных описания. Это, конечно, не значит, что вся жизнь Сан-У категорично серая и скучная, но он гораздо реже зарекается о чем-то, что было в прошлом. Его просьба навеивает впечатление того, что Сан-У как минимум единожды размышлял над тем, что могло бы быть кардинально раньше и сколько времени они упустили. В любом случае, Ки-Хун чистосердечно счастлив, что все сложилось так, как сложилось, и ни на что бы не променял все произошедшее. Однако сейчас он откладывает явно необходимую рефлексию на потом, зная, что его партнер отчаянно нуждается в нем, а его собственная потребность в Сан-У настолько сильна, что кажется безграничной. Если Сан-У хочет так, как Ки-Хун бы сделал, будь ему прямо здесь и сейчас 21 год, ведь он старше покорно раскинувшегося, то он получит. Он должен получить невыносимо яркое переживание и бурный секс, которые заслуживает. Ведь он такой хороший и старательный только для него. Только для него Сан-У раздвинет свои красивые ноги и впустит его в свою душу, со всех сторон огражденную баррикадами. Ки-Хун мечтает быть и надеется, что является тем, кто делает жизнь Сан-У достойной, чтобы тот видел смысл влачить собственное существование. Чтобы тот не переставал улыбаться уголками губ в своей привычной манере, недоверчиво щурить глаза на его тупой сарказм, и точно так же стонать от удовольствия, которое он непременно доставит ему любым способом.  Следовательно, Ки-Хун открывает крышку флакона, выдавливая столько, сколько он считает нужным, на свою ладонь и бросает смазку рядом с ногой Сан-У, не закрывая из-за скорой надобности. Прежде чем использовать вязкую жидкость на мужчине, Ки-Хун на пару мгновений становится примитивным держателем, чтобы лубрикант хоть чуть-чуть нагрелся до комнатной температуры, а после растопыривает пальцы и максимально раскрывает сухую ладонь, макая в липкость. Затем он одной рукой накрывает твердый член все еще молчащего, но полного огня Сан-У, судя ощутимому весу, обмазывая субстанцией, а другой обильно смазывает ложбинку между ягодиц, попеременно оттягивая круглые, мясистые части. Сам Сан-У преданно возлегает, ничего не оспаривая или критикуя, а только лишь глубоко дышит, потихоньку отпуская любое напряжение и контроль над ситуацией. Проворные пальцы Ки-Хуна ласкают его сразу в двух местах — окольцовывая и неторопливо двигаясь вверх-вниз по его давно стоячему достоинству, являющемуся причиной потери его гордости, и аккуратно играясь с его входом без особого давления, но разрабатывая его, чтобы появилась возможность протолкнуть внутрь как минимум одну фалангу. Сан-У не новичок в данном вопросе, и, безусловно, мог бы сам заняться подготовкой, но, по когда-то брошенным словам Ки-Хуна, это все не имело бы никакого смысла. Это не настаивание или склонение к чему-то, так как никто из них не фарфоровый и при отсутствии сие желания или при появлении не предполагаемой боли, они несомненно сообщают друг другу о происходящем. Просто Ки-Хун всегда так увлекается этим процессом, упоминая, что это, действительно, потрясающе, когда он может приложить усилия, и наблюдать, как любимому человеку постепенно становится настолько хорошо, что стоны льются рекой. По большей части это прелюдия и для него, ведь без видимого и отчетливо звучащего удовольствия Сан-У он и сам теряет интерес к занятию, определяемому их любовью. Ему приятно лежать и думать о том, как он все-таки обожает такого чуткого и внимательного Ки-Хуна, даже несмотря на то, что проникновение пальцем сопровождается жжением, оттого и небольшим дискомфортом, что, увы, неизбежно. Тем не менее, Ки-Хун, как и всегда, проделывает отличную и деликатную работу, вводя один палец полностью и в очень медленном темпе двигая им плавными поступательными движениями, пока другая его рука все еще поглаживает член, стараясь все исполнять в одном ритме, дабы Сан-У удалось максимально расслабиться и раскрыться.  — Ты как? — когда проходит пара минут и первый палец оказывается беспрепятственно затянутым, Ки-Хун спрашивает тихо, но слегка взволнованно, интересуясь состоянием любимого человека. — Нормально, — Сан-У отвечает своим очаровательным голосом и поворачивает голову в противоположную сторону, от чего у изголовья кровати раздается шорох. — Можешь дальше, — он словно успокаивает мужчину, в чьей полной власти прямо сейчас находится, и уговаривает действовать дальше, ведь, несмотря на то, что улетать в фантазии, пока его так усердно разминают — очень распаляюще, было бы жаль закончить все, так и не начав. Однако, каково удивление Сан-У, когда Ки-Хун убирает ладонь спереди в неизвестном направлении до тех пор, пока она с нажимом не приземляется на ягодицу, оттягивая ее в сторону, а помимо пальца он ощущает нечто более мокрое, чем смазка. Он резко вздыхает от осознания, замирая от неожиданности. — Зачем? — выдыхает он с приглушенным и робким стоном, не получающимся сдержать, пока язык Ки-Хуна активно снова и снова проходится по его входу и даже ниже, как будто пытаясь достать до мошонки. От понимания того, что сегодня рот Ки-Хуна побывал практически везде на его теле, Сан-У накрывает волна жара и он не знает, что ему делать: остановить вылизывание, словно он какая-то конфета, потому что поначалу рассчитывал на другое, или еще больше податься бедрами назад от того, как это приятно.  — Это поможет тебе, — временно отходя от дела, разъясняет Ки-Хун будто Сан-У не в курсе, что это не только разнежит его, но и, скорее всего, доведет до оргазма довольно быстро. Уговор ведь был другим, но он смутно вспоминает опять-таки брошеную возлюбленным фразу что-то вроде того, что двое могут играть в эту игру. — Если хочешь, — все еще будучи погруженным пальцем в Сан-У, он приподнимается, чтобы склониться над лопатками мужчины и оставить несколько обжигающих поцелуев. — Можешь сесть мне на лицо, — действительно, Сан-У сам начал все, наивно полагая, что его нескромная просьба оставит Ки-Хуна ошарашенным до конца вечера, но он все время забывает, как легко возлюбленный придумывает ответки каждый раз хлеще другого.  Ки-Хун возвращается обратно, выдавливая еще больше смазки, определенно, стекающей на простынь на пару с его слюнями. Ему все равно. Он слишком возбужден и глубоко погряз и в прямом, и в переносном смысле, чтобы жалеть постельное белье, комплекты которого они могут покупать хоть ежедневно, было бы время. Он растопыривает, а затем соединяет пальцы отчасти занятой руки, согревая жидкость, чтобы попробовать ввести фалангу среднего пальца. Сан-У ничего не отвечает, но в этом и весь замысел — пускай оценит предложение. Сан-У находится на мысленном перепутье. Не то, чтобы до какого-то времени он в принципе понимал привлекательность данного занятия, рассуждая о том, как это не гигиенично и, должно быть, ощущается странно, как принимающему ласки, так и исполняющему сие действия. Сан-У не смотрит порно или что-то вроде эротических фильмов, однако даже такой человек, как он, проводил собственные исследования, хоть уже и во взрослом возрасте, чтобы изучить секс между мужчинами, не исключая, а, скорее, прибегая больше к научным статьям или форумам в интернете, чем к вышеозвученному. С десяток видео, специально выбранными для наблюдения за разными активностями, он, конечно, видел, однако отдавал себе отчет в том, что это никак не может даже походить на пособие или руководство, смахивая на студийное безумие. Тем не менее, досматривая каждый видеоролик, он все больше убеждался в том, что его привлекают мужчины, даже делающие, откровенно говоря, дикие вещи на камеру, по мере как, ожидаемо, больше возбуждался от происходящего на экране. И материалы с риммингом не обошли его стороной, несмотря на период времени, в который это все происходило. Это было нестандартно для восприятия, но стоны актеров, гипернаигранные или нет, навеивали на размышления о том, реально ли удовольствие от таких игр. Ни с одним из нескольких мужчин, с которыми у него были свидания ускоренной версии, заканчивающиеся в постели и непринужденным сексом, Сан-У не делал ничего подобного и никому не позволял проделывать с собой то же самое. Если быть честным, то сексуальная жизнь Сан-У до вступления в одни единственные серьезные отношения была плоха, ведь ни его спутники на ночь, ни он в погоне за удовольствием по-настоящему не заботились о чужом самочувствии. Часто было больно, но достаточно терпимо, чтобы не обращать на это должного внимания и просто продолжать. Сан-У больше, чем уверен, что и двум парням, решившим отдаться ему было не очень-то и комфортно. Казалось, что так все и должно быть. Тем не менее, когда они с Ки-Хуном сошлись, Сан-У практически не искал и не требовал физической близости, возможно, веря в то, что интимная часть отношений не прельщает Ки-Хуну, всю жизнь встречавшемуся с женщинами и ласкавшему исключительно их. Они сошлись спустя примерно год после того, как стали сожительствовать по инициативе Сан-У, в тот момент переехавшего обратно в Ссанмун-дон, из которого отчаянно бежал всю молодость. Арендный срок его старой квартиры в другом районе, что был ему не совсем по карману, подошел к концу и он решил не продлевать договор. Разузнав о ситуации когда-то лучшего друга, Сан-У буквально выволок Ки-Хуна на встречу во всеми любимое местное кафе и предложил ему пожить у себя, пока тот не встанет на ноги, чтобы не позориться и шататься по улицам родного края. Ки-Хун, будучи на моральном дне, просто согласился, считая, что такой умный человек, как его младшенький, не будет говорить попросту. По мнению Ки-Хуна, его, имеющее место быть, замешательство было логичным, ведь зачем золотому ребенку тащить жизнь неудачника на своих плечах? Опять же, в конце концов, он просто согласился, не зная, что через год будет смотреть на мужчину, выходящего из комнаты в официальном костюме, в совсем не дружеском ключе. Ки-Хуну, год спящему на диване в гостиной, не было страшно от влечения к мужчине: такие вещи его не особо волновали. Ужас вселяло то, что это был его лучший друг, которого он чуть ли не за руку водил в школу. Шаг влево, шаг вправо — и многолетняя дружба окончена.  Спустя кучу попойек, неловких разговоров и признания Сан-У в давнишней симпатии, дела приняли другой оборот. Сан-У все равно не заводил тему о близости, даже ночуя уже в одной кровати. Ему было нормально с таким раскладом и он не особо мучился от невозможности коснуться мужчину. Он считал, что этого было достаточно и, если бы все осталось так, как было тогда, он бы и глазом не повел. Но все изменилось, когда Ки-Хун в один из дней просто спросил, не могут ли они «сделать «это»» и чтобы Сан-У был тем, кто познакомит его со всем необходимым. Этот человек… Ему просто стало любопытно, как все ощущается, и он совершенно просто попросил Сан-У практически выебать его, и только поэтому прогресс пошел.  Тогда все прошло относительно нормально и Ки-Хуну понравилось, несмотря на то, что это, действительно, было ново и поначалу неудобно. Он быстро перестал испытывать любой стыд, когда увидел, как Сан-У, вечно собранному зануде, страшно сделать что-то не то и как будто навсегда испоганить их отношения этим. Такой человек уж точно в последнюю очередь думал о том, чтобы насмехаться над обнаженным Ки-Хуном, передающим контроль в его руки. После этого пройденного этапа эксперименты невозможно было остановить и к сегодняшнему моменту все, что можно было вообразить, успешно выполнилось по многу раз с обоих сторон, в том числе и римминг. Когда-то брезгающий Сан-У умер, выслушивая нескончаемый поток стонов от Ки-Хуна, не умеющего держать рот на замке в постели, и с того раза ему уже не казалось это чем-то отвратительным. Он мог сделать для Ки-Хуна все, что тот бы пожелал, используя все свои части тела, но принимать ласку до сих пор бывает сложно и неловко, хоть она его и сводит с ума.  Пока мыслительный процесс в голове Сан-У не утихает, Ки-Хун может похвастаться результатом в виде плавного, более свободного движения уже двумя пальцами внутри мужчины, который, сам того не замечая, надрывно дышит. Ки-Хун знает, что у Сан-У есть не совсем проблемы, а некие установки насчет собственного наслаждения, поэтому опускается и обратно зарывается лицом в беспорядок, возобновляя поддразнивания языком, чтобы выбить всю самокритику из сознания возлюбленного, переключая фокус на его тело и какое упоение оно будет чувствовать, если еще нет. Ки-Хун слишком наслаждается этим для того, кто сам находится на грани того, чтобы обкончаться. — На лицо не сяду, — наконец, отвечает мужчина, чье тело то напрягается, словно струна на грани разрыва, то обмякает и становится податливым, как глина. — Это хорошо, но ты обещал другое, — он приводит аргумент, с которым, конечно, сложно поспорить, но и они не за столом переговоров, что заставляет Ки-Хуна усмехнуться.  — Хорошо? — к несчастью, он не может говорить с занятым ртом и это означает, что ему приходится в который раз оторваться от задницы Сан-У. — Если тебе хорошо, отпусти все мысли, а не сдерживайся, — он гладит его таз влажной ладонью в попытке на эмоциональном уровне передать то, что поддерживает любое решение возлюбленного и сделает все, чтобы тому было славно. — Оставь все мне, — третий палец, покрытый вязкой жидкостью, танцует вокруг входа, пока Ки-Хун доливает лубрикант отчасти из-за того, что он быстро высыхает, но по большему счету из-за того, что Ки-Хун вылакал всю смазку сладковатого вкуса. — Тебе хорошо? — снова спрашивает Ки-Хун, ощущая, как теперь, задействованная почти полностью кисть, после удачного погружения, обхватывается тугими и пульсирующими мышцами. Ки-Хун медленно продвигается глубже, в конечном счете, аккуратно осязая простату, и пробно трогает ее кончиками пальцев, на что слышит первый полноценный стон наслаждения, вырвавшийся из грудной клетки Сан-У.  — Хорошо, — он восторженно мычит, прежде чем вспомнить о вопросе и отозваться, пока мужчина сзади продолжает осторожными движениями надавливать на уязвимое место. Член Сан-У неожиданно снова окольцовывает теплая ладонь и он не может не дернуться от интенсивности стимуляции со всех сторон. — Нет, — Сан-У начинает смеяться от перевозбуждения и не знает, куда себя деть, находясь в полном подчинении Ки-Хуну и его коварным ходам. — Вставляй быстрее, — Сан-У ноет, опуская свою руку вниз, чтобы остановить чужую, умело сжимающую его член. Ки-Хун лишь сильнее трет железу внутри любимого и слышит стон, превосходящий предыдущий по громкости. — Тогда у меня предложение, — освобождая истекающий член мужчины, он притягивает бедра Сан-У ближе к себе и опирается подбородком на ягодице. — Если бы мне было 20 лет, то я бы точно делал это, смотря на твое лицо, — Ки-Хун визуализирует гипотетическое событие, представляя, как потная челка молодого Сан-У растрепывается в такт его движениям. — Повернешься? — он все-таки озвучивает мысль, отсылая их в самое начало игры и намекая на прекрасное продолжение, и постепенно вытягивает пальцы наружу с характерным звуком на выходе.  Сан-У молча выставляет локти по обеим сторонам своего торса и переворачивается на спину, впервые наблюдая за возлюбленным с момента, как он залез на кровать, что местами мокрая, а где-то пятна уже подсыхают. Взгляд Сан-У расфокусированный, его шея потная и грязные от дождя волосы стали более сальными от того, как ему жарко и все равно Ки-Хун, сидящий на коленях, быстро устраивается между разведенными ногами, подтягиваясь вперед и проезжаясь своим членом, к которому он вообще не прикасался за все время, по желанию Сан-У, чтобы увлечь мужчину в омут страстного поцелуя. Ки-Хун трется об Сан-У, имитируя толчки и ища хоть какого-то облегчения, пока они оба мычат, отчего чувствуют проходящую вибрацию вовремя посасывания языков друг друга.  — Я готов, — Сан-У отстраняется и его разбитый взор посылает огненный удар похоти прямо в мозг Ки-Хуна, вынужденного переместиться к изголовью, чтобы схватить подушку и подложить ее под поясницу мужчины, а после отпрянуть назад за бутылочкой лубриканта, но его резко останавливают, когда он почти прикасается к своему члену. Сан-У безмолвно садится, выхватывая открытую бутылочку, и выдавливает жидкость на свою ладонь, после чего обхватывает Ки-Хуна, основательно смазывая маневрами снизу вверх и не обделяя напряженную головку. — Давай, — мужчина болезненно сжимает его, выглядя возмущенно нетерпеливым, после чего отпускает и падает обратно спиной на матрас. Ки-Хун, решивший, что не стоит сильнее расстраивать возлюбленного, поступает, как ему велено — пристраивается у входа Сан-У, водя своим членом по нему, словно нежит, прежде чем начать пробовать толкнуться внутрь. Сан-У пытается максимально расслабить все мышцы в своем теле и будто растечься по кровати, чтобы быть способным быстрее почувствовать Ки-Хуна внутри, входящего головкой и растягивающего его. Тем самым он провоцирует жгучее ощущение, от чего Сан-У втягивает воздух в легкие и задерживает дыхание, пока мужчина медленно заполняет его все больше и глубже с каждой секундой. Сан-У щипает кожу на своем животе, концентрируясь на тяжелых вздохах Ки-Хуна, чтобы отвлечься от дискомфорта, когда тот отрывает взгляд от места их соприкосновения, чтобы посмотреть на выжидающее лицо партнера.  — Больно? — он спрашивает, поглаживая его бока в успокаивающей манере, и еле-еле двигает своим тазом вперед, проникая дальше, несмотря на то, как в Сан-У узко, что ему приходится приложить силы, дабы не зажмуриться от ощущения жара внутри.  — Нормально, — отвечает Сан-У, пытающийся вновь дышать по обычному, и настойчиво ждет, когда Ки-Хун продвинется до конца. Когда это все-таки происходит, они оба замирают и лишь очень громкий стон Ки-Хуна вытесняет любой шум, подавляя типичную боль от растяжения. Стараясь не совершать резких движений, Ки-Хун склоняется над грудью Сан-У, все еще привыкающего к заполненности, и припадает к возбужденному соску, обводя его своим языком и изредка прикусывая зубами. Сан-У принимается скользить ладонью по спине мужчины, особенно давя на поясничный прогиб, как бы прижимая к себе, чтобы почувствовать трение кожи об кожу. Постепенно, не без усилий возлюбленного, неудобство отпускает и он без каких-либо страданий просто ощущает наполненность, которая не приносит раздражения, но и оставляет желать большего из-за непосредственной близости к чувствительному месту.  — Все, — объявляет Сан-У, даже сам немного подаваясь вперед и пытаясь насадиться на член Ки-Хуна. Это постепенно становится приятным и мужчина томится в ожидании прекрасной животной долбежки, хотя и сам осознает, что это не продлится долго из-за нарастающего оргазма.  Ки-Хун, все еще полулежа на возлюбленном, пробно выходит, чтобы снова загнать член внутри и слышит подавленный стон удовольствия, какие от Сан-У он получает регулярно вне зависимости от положения тел и дел. Он начинает неторопливо толкаться, каждый раз проезжаясь головкой по простате Сан-У, отчего тот достаточно быстро превращается в месиво, покрытое испариной и отдающее жаром. Они оба тянутся ко ртам друг друга и вскоре не могут распознать, где вырывается свой стон, а какой является чужим, когда Ки-Хун наращивает темп и с хорошей скоростью и практикой двигается внутри любимого, жалобно хныкающего ему в десна. — Тебе нравится? — с придыханием и затуманенным голосом интересуется Ки-Хун прямо в лицо Сан-У, что теперь упирается пятками в спину между его широко раскрытыми ногами. — Если ты скулишь от этого, — он входит особенно глубоко, наваливаясь на мужчину и почти сдавливая несчастную железу в самом теплом нутре, словно прижимая к стенке, и вытягивает из Сан-У звонкий возглас. — То ты бы кричал в 20 лет, нетронутый до этого никем, — Ки-Хун низко тянет слова, ни на секунду не сбавляя темп и лишь добивая такими фразочками остатки самообладания в них обоих, что сродни попытке морально и физически уничтожить Сан-У, челка которого и в 46 лет трясется в такт в самом лучшем виде. — Я бы сделал все правильно, — наконец, слезая с Сан-У, что даже не удосуживается вербально поделиться мыслями на ранее сказанное, Ки-Хун снова садится, обхватывая его под коленями, придвигая ближе и ускоряясь в движении. — Я был молод и мог любить тебя сутки напролет, — он поворачивается к внутренней части бедра мужчины и не то, чтобы целует, а больше прикусывает и лижет, на что Сан-У только успевает все звучнее охать. — Я бы приехал к тебе общагу и разложил тебя на столе с учебниками, — его рука в который раз за вечер накрывает полностью мокрый и скользкий член Сан-У, у которого закрыты лишь глаза, в отличие от других частей тела, добровольно раскрывшимися перед партнером. — Тебе надо было это сделать, — тоном, будто он на грани истерики отвечает Сан-У, толкаясь на встречу такому же постанывающему Ки-Хуну. — Сутки напролет звучат отлично, — мужчина находит в себе силы добавить, ведь связывать слова в логичные предложения составляет большого труда в его крайне неустойчивом положении во всех понятиях. Он чувствует предоргазменную волну возбуждения так сильно, что ему становится невыносимо больно и горло предательски выпускает все жалкие звуки удовольствия, ничем не уступающие тем актерам из порно, что он когда-то смотрел. Сан-У знает, что Ки-Хун так же на пределе из-за не подводящего пульсирующего ощущения внутри, словно он стал больше и шире, что может означать только одно. — Хён, кончи внутрь меня, — версия занудного офисного работника Сан-У где-то издалека пытается достучаться до него, не сдерживающегося и стонущего в полную грудь, пока его рот произносит вульгарную фразу. — Ты мне так нужен, Ки-Хун-а, — мужчина не знает, но своими бессвязными и горячечными речами таким же образом ставит возлюбленного на колени, прямо как на него действует все, исходящее от сердца и желания.  — Я люблю тебя, — Ки-Хун безжалостно надрачивает и так страдальчески скулящему Сан-У, словно пытается выкачать из него всю сперму, что вот-вот плеснет из изнуренного терпением члена. — Ты единственный, кого я хочу, — он тараторит, не переставая чрезмерно стимулировать любимого, из-за чего тот с протяжным низким стоном взрывается от наслаждения, щедро поливая кулак Ки-Хуна теплой и вязкой семенной жидкостью. Пока отсчет его собственного оргазма идет на мгновения, он зачерпывает пальцем семя Сан-У и толкается им в его раскрытый от удовольствия рот, мгновенно ощущая, как губы вокруг него смыкаются и язык обсасывает вместившиеся фаланги.  От того, насколько яро он вбивался в задницу  возлюбленного, Ки-Хун не может остановиться толкаться внутрь, подстегиваемый плаксивым мычанием Сан-У, даже когда выпускает струю спермы. Он понемногу перестает биться в оргазме, чувствуя как удары сердца отдаются в ушах и пульсацией в его члене. Когда он, наконец, прекращает задыхаться и останавливается в движениях, то переводит взгляд на блестящего от многих жидкостей Сан-У, чувствуя нахлынувшую и бьющуюся отовсюду нежную любовь — каждая частичка Ки-Хуна принадлежит этому мужчины, как он может не обожать его и не восхищаться им? Ки-Хун снова обрушивается на Сан-У, словно неминуемо догоняющий прибой, обнимая его плечи, и находит укромное местечко в сгибе его шеи, щекоча дыханием и прядями сбившихся волос. Сан-У стискивает зад неподвижного Ки-Хуна своими ляжками, от чего обмякающий член входит глубже через смесь спермы и сока, что его простата излила в избытке. — Я тоже люблю тебя, — Сан-У вспоминает, что так ничего и не ответил на признание Ки-Хуна, в тот момент преследующего экстаз, и решает, что лучше ответить позже, чем проигнорировать лавину откровенностей. Если так подумать, по его мнению, для среднестатистических мужчин они довольно часто повторяют слова любви и подтверждают ее, никогда не пропуская эмоциональные излияния мимо ушей, поэтому чуть смущающийся от того, как сильно захлестнуло его и как долго, по ощущениям, он валяется в послеоргазменной неге, будто обмякшее сокровище, быстро исправляет ситуацию. — Ты справился, любимый, — Сан-У посмеивается и хмыкает с улыбкой, намекая на успешное выполнение своей просьбы, которая появилась в его голове совершенно случайно, когда он размышлял о университетских годах и что было бы, если бы они с Ки-Хуном вступили в отношения еще тогда.  Сложно было не представлять что-то развратное, думая о таком развитии событий, так как в молодости Ки-Хун был еще тем ловеласом и жарким охотником за сердцами, хоть и с неловкой прической. Нельзя сказать, что Ки-Хун в 47 лет утратил манящую привлекательность или лишился былой прелести — вовсе нет. По мере того, как он взрослел, его черты, хоть и становились четче и мужественнее, его фигура никак не изменялась, даже когда он был сотрудником автомобильного завода. При том, что его плечи широкие, а руки крепкие, его талия всегда была тоньше, чем предполагалось для мужчины, грудь пухловатой, но не обвисшей, а бедра полными и плавно очерченными. Может быть, кому-то это казалось или до сих пор кажется странноватым, но девушки в то время сходили с ума от него, не имеющего шесть кубиков и комплекцию бодибилдера. Тащился по нему и Сан-У, но его каменное лицо не выражало ничего и не отражало никаких подростковых переживаний. Ки-Хун просто взрослел, как и Сан-У, не особо меняясь, но когда-то подстригся по-другому и с тех пор не предает вечно чуть отросшие волосы, вьющиеся на концах. В 47 лет Ки-Хун, конечно, имеет и морщины, и углубленные носогубные складки, и чуть более выраженные скулы из-за потери веса, но Сан-У видит перед собой только светящиеся глаза, блестящую и смуглую кожу с теплым золотисто-оливковым оттенком и ровные губы с мягким изгибом. Когда они вспоминали прошлое, Ки-Хун раз за разом утверждал, что никогда и не подумал бы, что нравится своему лучшему другу, потому что абсолютно никаких предпосылок не видел. В какой-то степени он чувствовал себя виноватым и потому, что их пути окончательно сплелись только к 50 годам, и потому, что не может заставить себя пожалеть об этом, ведь у него бы не было дочери. Ки-Хун любил Ын-Джи искренне, как и всех, кем когда-либо дорожил в своей жизни, но он был, безусловно, не тем, кто был ей нужен. Скорее всего, весь позитив в их отношениях заключается в Ка-Ён, для которой Ки-Хун часто так же не был идеальным отцом. Однако, встретив Сан-У вновь, он словно открыл в себе второе дыхание и смог собрать себя по кусочкам с колоссальной поддержкой Сан-У.  Он смотрел на младшенького и задумывался о том, когда же тот стал таким достойным и заботливым мужчиной, одетым с иголочки и выглядящим так, будто сошел с обложек журналов. Когда он выровнялся с ним по росту, когда его тело стало таким подтянутым и спортивным с выраженными плечами и грудными мышцами? Смотря в потолок в его гостиной, он все чаще находил себя, думающим об очертаниях пресса на слегка вогнутом животе, который он мельком видел, когда Сан-У подправлял домашнюю футболку или выходил из душа обернутым в полотенце; о том, как натягиваются его классические черные брюки по линии ягодиц, когда тот наклоняется завязать лакированные туфли. Ки-Хун не ужаснулся своим мыслям из-за того, что Сан-У — мужчина, а опять же, из-за того, что этот мужчина являлся его другом детства и имел такую щедрость с добротой по отношению к Ки-Хуну, чтобы приютить его на очень долгий срок. Ки-Хун думал, что последнее, что ему надо было — это заявить о влечении к нему, чтобы полностью разрушить свою жизнь. Сан-У не страдал от нахождения с ним в одном помещении из-за чувств, потому что давно запретил себе смотреть на друга в таком ключе, так как это было неуважительно и он глубоко закопал в себе эту симпатию. Ки-Хун же мучился от невозможности коснуться Сан-У и получить прикосновение в ответ, потому что был безнадежно уверен в том, что такая строгая к себе личность, как Сан-У, никогда не поймет чего-то подобного.  Ки-Хун видел много красивых женщин и мужчин к тому моменту, как впервые остался ночевать в квартире младшего, и насильно не воздерживался от теплых чувств к кому-либо, но не позволял себе проявления эмоций по отношению к мужчинам, потому что также был осведомлен обстановкой вокруг и осуждением общества. Друзьям и знакомым это было бы непонятно, ведь он ухлестывал за каждой юбкой, но никто из них не знал, что он также подолгу засматривался на широкие спины и длинные жилистые ноги не от зависти. Смотря на Сан-У, ему становилось стыдно от происходящего в голове, ведь он когда-то был мальчиком, с которым Ки-Хун делился снеками и которого подбивал на бунтарство. Это был мальчик, чья мама часто гостевала у них и их оставляли на одном матрасе, на котором они проводили часы за обсуждением дурацких вещей, что он сейчас не вспомнит.  Тем не менее, Сан-У уже не был мальчиком. Сан-У стал очаровательным и сексуальным мужчиной, от вида которого Ки-Хуну становилось тесно в штанах. Сан-У выглядел прекрасно, а вел себя как внимательный супруг, каким Ки-Хун никогда не был для Ын-Джи и чего он сразу не понял. Ему было невыносимо ужасно на душе от того, что он думает так про Сан-У, когда тот заваривал ему кофе по его вкусу и аккуратно подносил кружку на подставку возле Ки-Хуна, заранее предусмотрительно поставленную. Когда тот предлагал посмотреть какой-то фильм, чтобы дать мозгам отдохнуть ненадолго, и накрывал засыпающего Ки-Хуна большим пледом, что тот использовал как одеяло, ведь в квартире не было так уж холодно. Когда тот безмолвно клал в корзину в супермаркете продукты, особо нравящиеся мужчине. Сложно было не думать, что они уже тогда состояли в неких отношениях, и Ки-Хун так же заботливо делал все возможное, чтобы скрасить будни Сан-У. Он основательно готовил его любимые блюда после работы, не жалея времени и сил. Он разобрался в лексиконе менеджера по инвестициям, чтобы лучше понимать, как прошел его рабочий день и быть способным ответить что-то внятное. Он приглашал его выпить соджу в выходные, чтобы просто развеяться и прогуляться. Его укрепляющаяся с каждым днем любовь к этому человеку тесно шла с желанием, от которого он пытался отгородиться как мог. Так все продолжалось до одного вечера, когда Сан-У вытащил пыльную коробку с фотографиями и спросил, не хочет ли Ки-Хун просмотреть мини-галерею с ним. В этом был смысл, потому что Ки-Хун присутствовал на половине из снимков, так как их матери обожали ставить их рядом на каждое событие и щелкать по затвору старенькой камеры. Ки-Хун сразу же согласился, ведь ему тоже было любопытно освежить память и посмеяться с былых времен.  Где-то в самом начале просмотра привязалось несколько бутылок соджу и шелест бумаги прерывали фразы вроде «А помнишь?», «Посмотри на свое лицо» и более частое «Смотри». Они, будучи на веселе, спорили у кого лицо выглядело глупее и пробирались дальше, пока Сан-У не нашел фотографию, сделанную в день отъезда в общежитие. На ней был изображен он с бесстрастной физиономией, во взгляде которого можно было прочитать горечь, если приглядеться ближе, а рядом с ним Ки-Хун, уложивший свою руку на плечо Сан-У и улыбающийся уголками губ. Сан-У молча держал это фото достаточно долго, чтобы Ки-Хун это заметил и придвинулся ближе, чтобы заглянуть.  — Я помню этот день, — проговорил он тогда с долей ностальгии в голосе. — Ты был расстроенным, что уезжаешь от мамы, — вспомнил Ки-Хун, удивившись тому, как давно это было.  — Не только, — лишь ответил Сан-У, не сводя глаз с фотографии. — Я скучал, — он прошептал не так храбро, как ему думалось, но алкоголь все же развязал его язык. — У тебя, кроме меня, не было друзей, — усмехнулся мужчина, пихнув его локтем в бок и пьяным мозгом не поняв, в каком направлении идет разговор. — По мне скучал что ли? — решил он поддразнить сгорбившегося Сан-У, ожидая, что тот отмахнется.  — Да, — на удивление, ответил Сан-У, опустив бумагу обратно в вихрь фото различных форм и размеров. — Ты мне нравился, — он повернулся и заглянул прямо в глаза Ки-Хуна, поняв, что больше нет смысла этого скрывать. Думалось ему в тот момент, что если Ки-Хуну покажется это отвратительным, то скатертью ему дорога, так как это он на правах гостя в доме. Если он решит проигнорировать это, то, может быть, это к лучшему.  — Я-то что ли? — ошарашенно выпалил он, отдернувшись. — Золотому ребенку Ссанмун-дона? — словно не в силах поверить в услышанное, повторил мужчина.  — Да, — Сан-У заметно поник и подтвердил, что слух его не обманул. — Ну что, теперь считаешь золотого ребенка мерзким? — злобно спросил он, не изменив позу и просто наблюдав за ситуацией. — Нет, — тихо ответил Ки-Хун, подвигаясь обратно и не зная, как отреагировать правильнее. Услышать, что его уже окрепшая любовь не то, что взаимна, а что он даже потерял столько времени, сжирая себя всякими мыслями — было очень странно. Ему было далеко не 15, но он все равно пребывал в восторге, хоть и был озадаченным. Каким образом это таилось от него? Неужели все, что он считал щедростью, было любовью?  В тот момент Ки-Хун сделал еще один глоток рисовой водки и резко притянул Сан-У, впечатываясь своими горькими губами в его. Поцелуй не продлился долго, но разговоры после этого были, конечно, продолжительными. В тот день, однако, они со странной непринужденностью легли спать каждый на свое место и уже утром Сан-У услышал шедевральный монолог мужчины.  Пока Сан-У размышляет об их долгом пути к тому, чем они сейчас являются и в каком состоянии находятся, Ки-Хун выпутывается из объятий и с осторожностью вытаскивает свое расслабленное достоинство, чтобы не делать хуже возлюбленному долгим пребыванием внутри. Он понимает, что после увлекательного произошедшего, последнее, что хочется Сан-У — это сползать с кровати, чтобы плестись в душ, но Ки-Хун беспокоится о его здоровье и полон решимости вымыть любимого с головы до пят. По этой причине он встает на дрожащих от перенапряжения ногах и протягивает Сан-У руки, дабы тот ухватился и стек с кровати. Все еще раскинувшийся мужчина лишь мычит от недовольства, но, в конце концов, повинуется и оказывается ступнями на теплом полу, однако его собственное тело совсем не держит его, из-за чего Ки-Хун заботливо обвивает одной рукой его талию и они вместе шагают в ванную комнату. — Я знаю, мой хороший мальчик, — Ки-Хун проговаривает это так, будто Сан-У — ребенок, которого не могут уговорить что-то сделать, и он расплачется, если проигнорировать его желания. Сан-У и правда может расплакаться, но не из-за пренебрежения, а из-за эмоционального пика, что он испытывает через каждую фразочку Ки-Хуна. — Но тебе может стать плохо из-за этого, — возлюбленный продолжает объяснять все преимущества душа сразу после секса, что, конечно, понятны взрослому мужчине, но от этого лень никуда не уходит. — Ты всегда делаешь то же самое, вот и я вымою тебя и сделаю массаж, когда вернемся, — он гладит его бок, когда они заходят в комнату, словно ласка никогда не заканчивается. — А потом… Сан-У даже не вникает в то, что Ки-Хун пытается ему рассказать, думая о том, как же он счастлив и мечтая, чтобы этот момент длился вечно.