Трое

Лань Сичень не мог сказать, как всё пришло к тому, к чему пришло. Хуайсан всегда вился около них с дагэ - шумный, неугомонный, требующий внимания. И сначала это было вполне естественно: активный ребёнок, у которого нет друзей-ровесников в ордене, играться хочется, а тут два таких интересных старших брата. Они с дагэ брали его с собой за пределы ордена, катали на мечах, угощали сладостями с рынка. Всё складывалось таким удачным образом, что Хуайсан стал почти полноценным членом их компании, а не просто ребёнком, которого приходилось брать с собой лишь из жалости. Сичень искренне наслаждался тем, что мог баловать младшего брата своего друга. Ему нравились дети, нравилось заботиться о ком-то, играть с кем-то, однако с Ванцзи, к сожалению, нельзя было играть так же, да и почти с самого детства тот не отличался эмоциональностью, никогда не называл брата гэгэ и не обнимал его. Так что Сичень был рад, что Хуайсан почти всегда был рядом с ними, и восполнял недостающие при контакте с младшим братом эмоции. Сначала один Минцзюэ противился этому, отмахивался от младшего брата, но Хуайсан был очень настойчив, как поток горного ручья, пробивающий себе путь сквозь камни, и со временем Минцзюэ привык. Но когда безобидная привязанность младшего к старшим переросла в нечто другое, привязанность другого характера - Сичень не понимал, хоть и часто думал об этом. - Да-а-а-агэ! - взвизгнул Хуайсан на высокой ноте, крепко обнимая сидящего перед ним Сиченя. Минцзюэ двигался быстро, властно, так как давно привык к жёсткому темпу. Потому что это нравилось Сиченю. Лань любил именной такой темп и обожал, когда крепкие руки сжимались на его бёдрах, когда горячее дыхание обжигало его шею, а член Минцзюэ входил глубоко в него, заполняя до самых краёв. Но Хуайсан... Хуайсан хоть и не был против подобного, очевидно, не выдерживал такого. Хоть он и стонал от удовольствия, умолял продолжать сам, но было заметно, что для него такое более выматывающее, чем тренировки с саблей. Сичень видел, как крупный, толстый член старшего брата исчезал в узком теле Хуайсана, и вновь выглядывал, вторя пищанию Хуайсана. Младший вздрагивал, стонал, его розовые губы были приоткрыты, а глаза закатывались от удовольствия. Данное зрелище заставляло собственное естество твердеть. Однако сейчас Хуайсан слишком громко стонал, слишком шумно дышал и, кажется, едва успевал это делать, и Сичень понимал, что должен сделать что-то, чтобы этот юноша не упал в обморок. - Дагэ, - он мягко кладёт ладонь на чужую руку, покоящуюся на его талии, заботливо поглаживает, пока мутный взгляд Минцзюэ не останавливается на нём. - А-сан сейчас лишится чувств. Помедленнее. Минцзюэ замер, а затем кивнул. Не выходя из брата, он наклонился к Ланю. Сичень встречает его губы своими и растворяется в глубоком влажном поцелуе, чувствуя, как от интимных касаний искры идут от плеч до самых кончиков пальцев. - Эй, я тоже хочу целоваться! Целоваться! - Хуайсан дернулся, разрывая поцелуй брата с Сиченем. Всё произошло настолько резко, что между их губами повисла нить слюны, на которую жадно теперь смотрел Хуайсан. После того, как нить разорвалась, Хуайсан начал переводить взгляд то на Минцзюэ, то на Сиченя, словно решая, кого он хочет поцеловать первым. - Ты! - Минцзюэ решает не заканчивать как-то своё предложение, вместо этого он хватает за затылок брата и тянет на себя. Хуайсан ойкает, а в следующий момент мычит, когда он сталкивается в тройном поцелуе с двумя старшими братьями. Сичень мягко смеётся в губы двоих, целуя то младшего, то старшего из братьев Не. Но Минцзюэ схватывает зубами губу и не даёт далеко отстраниться от себя. Хуайсан из-за неудобной позы не может прижаться тесно губами к старшим, но он, словно игривый кот, активно мажет языком по чужим губам, пытается хоть как-то укусить то одного, то другого, а затем гортанно стонет: Минцзюэ чуть снимает его со своего члена, но для того, чтобы Хуайсан был ещё ближе и чтобы они с Сиченем смогли бы... исследовать его рот своими языками, иногда сплетаясь внутри чужого рта. Хуайсан мычал, с трудом справляясь со своими чувствами. Языки двух братьев были мокрыми, скользкими, и вместе они все сплетались с довольно пошлыми звуками. Его рот был широко раскрыт, и с подбородка капала слюна. Уже от такой близости, когда они были прижаты друг к другу, можно было кончить, а тут ещё такие ласки. Хуайсан вновь дрожит и хватается пальцами за Сиченя, но теперь тот не собирается как-то помогать ему.

***

В какой момент Хуайсан из милого мальчика, что едва доходил им с дагэ до груди, превратился в развратного юношу, Сичень не знал. Но чувство вины возникало почти стабильно после каждого их соития. Лань думал, где они с дагэ могли сказать или сделать что-то не то, когда они испортили своего младшего брата. Общались они всегда как старшие с младшим, как с ребёнком. На улице они не позволяли себе с Минцзюэ даже случайно соприкасаться пальцами, при ребёнке - держаться за руки. Ладно уж, Хуайсан сам прекрасно себя развращал, покупая и читая весенние сборники. Такую литературу Хуайсан читал чаще трудов великих мыслителей, и вина одна Сиченя в том, что он позволял тогда уже подростку читать что-то подобное, позволял такое даже прятать в Облачных Глубинах во время обучения и не говорил ничего дагэ. Может, в этот момент что-то пошло не так? В любом случае всего они могли бы избежать, но Хуайсан был очень настойчивым. Хуайсан с трудом дождался дня, когда официально стал взрослым. Он ворвался в покои старшего брата прямо во время весенних игр брата с Сиченем и совсем без стеснения выпалил: - Я хочу с вами! Минцзюэ застыл. Сичень под ним застыл. Казалось, даже воздух в покоях сгустился, а весь лишний шум исчез. А Хуайсан стоял перед ними, спокойно глядя на то, как его дагэ берет своего друга, и улыбался самой невинной своей улыбкой. Лицо Минцзюэ в тот момент Сичень никогда не забудет: когда долгий первоначальный шок прошёл, Минцзюэ, подобно рыбе, открывал и закрывал рот, будто не находя слов. После он начал хмуриться, брови его изогнулись, но он молчал, будто бы сам не знал, что лучше сделать: настучать младшему брату по голове, чтобы подобная ересь побыстрее вылетела, закричать на него или прогнать прочь. Казалось, Минцзюэ никогда не был так близок к искажению ци как в тот момент. Хуайсан видел всё, но стоял, улыбался, и тогда Сичень решил хоть как-то потушить зарождающее уничтожающее пламя: - А-сан, не говори ерунды. Тебе лучше уйти и не смотреть на такое. - Но я хочу! - и сделал несколько шагов вперёд, ещё сохраняя дистанцию, но уже давая понять, что отступать он не намерен. Сичень был разговорчивым, он всегда знал, что нужно сказать, чтобы избежать конфликта, у него был богатый словарный запас, но этого запаса явно не хватало, чтобы найти правильный ответ на подобную фразу. Сичень не знал, что может оказаться в подобной ситуации, а соответственно, и того, что вообще можно сказать в этой ситуации. Тем не менее... Они успокоились и сдались. Всё закончилось тем, что они позволили Хуайсану быть третьим в их постели. И с тех пор... это иногда случалось. Они никогда не обсуждали, в каких отношениях, и Сиченю все время казалось и до сих пор кажется, что Хуайсан, кроме дружеской привязанности и братской любви, ничего не испытывает к ним и дело лишь в юношеском любопытстве. Таком сильном, что то начинает блокировать голос совести и здравый смысл. А судя по смелым действиям юноши любопытства в нем ещё очень-очень много.

***

- Дагэ, - оторвавшись от поцелуя, шепчет Хуайсан в губы брата. - Продолжай дальше. И Хуайсан тут же давится стоном, когда член брата вновь входит до конца, раскрывая стенки сфинктера. Брат уже близок к разрядке, как и Хуайсан, поэтому берет быстро, входя глубоко, так, что член давит на органы. Хуайсан плачет от сильных чувств и хватается за шею Сиченя, который утешающе гладит его по мягким щекам. Кровать нещадно скрипит, Хуайсан пищит. Тем не менее, ему хочется проделать ещё одну шалость: рукой он скользит по своей груди, обходя горошины сосков, спускается к низу живота и давит. И тут же стонет: он может почувствовать крупную головку, которая ударяется в стенки кишки. Член брата может его пронзить насквозь, и эта странная мысль наоборот странным образом возбуждает. Всё происходит быстро: Хуайсан в один момент достаточно сильно впивается зубами в плечо Сиченя, отчего тот шипит, выгибается дугой, и следом дагэ замирает. По животу Сиченя стекает густая белесая жидкость. Хуайсан чувствует, как внутри него самого появляется тепло. Он утешающе, словно извиняясь, прижимается губами к укусу на плече Сиченя. На секунду всё замерло. - Сичень-гэ, теперь твоя очередь! - Тебе было мало? - Минцзюэ хмуро поднял бровь, вновь надевая личину старшего брата. Младший брат повернулся на чужих коленях и не без нахальства посмотрел на Минцзюэ. - А что такого? Я тоже хочу гэгэ! Я.. а-ах! Сичень, конечно, рад бы был послушать, чем закончится милая перепалка братьев, но он уже достаточно долго терпит. У самого между ног горит от того, что никто не может удовлетворить как следует и его, поэтому взял дело в свои руки: он вошёл в Хуайсана плавно, но без предупреждения, заставив младшего выгнуться дугой. Его темп, в отличие от темпа дагэ, спокойный, заставляющий не давиться стонами, а постепенно погружаться в сладкую негу. Хуайсан успокаивается. Сичень ощущает, как перестаёт дрожать чужое тело, а дыхание перестаёт быть таким лихорадочным. Сам Хуайсан, несмотря на большой размер дагэ, внутри остался таким же узким, так что Сичень не мог сдерживать редких стонов. Сичень видит, как дагэ встаёт с кровати и уходит, на секунду он теряется из его поля зрения. Лань вздрагивает, когда ощущает со спины тёплое дыхание. Дагэ, несмотря на обычную жёсткость, строгость, с ним всегда был заботливым. Сичень, на самом деле, может гордиться собой, ведь именно он научил дагэ быть ласковым, возбуждать не только проникновением и глубокими поцелуями, но и мягкими, почти поверхностными касаниями. Сичень сам начинает дрожать и покрывается мурашками, когда на грудь ложатся большие тёплые ладони, пальцы играют с сосками, а тёплое дыхание становится ближе, пока дагэ вовсе не поворачивает его голову к себе, крепко целуя. Сичень отдаёт всего себя поцелую и сквозь него ощущает, как одна рука Минцзюэ плавно скользит вниз по спине, останавливаясь на ягодице. Приходится остановить движения, когда толстый палец касается сфинктера и резко погружается по две фаланги. Свободно, беспрепятственно. - Ты растянут, - около уха звучит низкий шёпот Минцзюэ. - Я не хотел, чтобы мы отвлекались, - отвечает Сичень и громко стонет, когда теперь в него погружаются сразу 4 пальца. Но он был готов, и 4 пальца тоже проходят нормально, хоть и с небольшим давлением. - Всё точно будет хорошо? - Да, дагэ, войди в меня! - и рот Сиченя тут же открывается в немом крике, когда его просьба выполняется. Теперь они двигались вместе - Сичень в Хуайсане, Минцзюэ в Сичене. Но темп дагэ отличается от темпа Сиченя: под натиском чужих непрекращающихся глубоких толчков, бёдра Сиченя двигаются сами по себе, из-за чего кажется, что Хуайсан просто скользит на чужом члене. Это было очень хорошо. Ещё недавно Сичень не без усмешки видел, как дрожал от толчков дагэ Хуайсан, но теперь сам он готов был растаять, лечь грудью на кровать и позволить старшему брату делать всё самому. Он сам не замечает, как почти полностью ложится на Хуайсана, прижимая того к кровати. Тот видимо не против. И Минцзюэ трахает их обоих. Кровать стонала, тела слились в горячем танце, конечности сплелись, а стоны смешались. Хуайсан лежал под ними, уткнувшись лицом в одеяло, и только громкое мычание напоминало о том, что тот ещё жив. Сичень гладил его по мокрой от пота спине, склонялся над ним, когда член дагэ входил особенно глубоко. От удовольствия у Сиченя едва не закатились глаза. Он откинулся назад, спиной на крепкую грудь и протянул к себе любимого для поцелуя. - Я больше... я не... могу. Они кончили почти одновременно: Хуайсан с долгим стоном, Сичень с приглушенным из-за прикушенной губы мычанием, а Минцзюэ с тихим рычанием. Некоторое время они пытаются перевести дыхание. Сичень с Минцзюэ садятся на постели, подогнув под себя ноги, и Сиченю приходится упорно игнорировать вытекающую из его задницы жидкость. Они аккуратно переворачивают Хуайсана на спину и замечают, что тот уже сладко спит. - Этот бесстыдник... - только и говорит Минцзюэ. Однако Сичень понимает, что тот хотел бы сказать очень многое, потратить время в несколько палочек благовоний, чтобы просто выложить свои чувства, эмоции. Сичень мягко смеётся и осторожно кладёт ладонь на чужую крепкую грудь, поглаживая. На самом деле, этот серьёзный мужчина не привык говорить о своих чувствах, часто скрывает всё в себе, и Лань чувствует некоторую ответственность, чтобы не заставлять сильные эмоции накапливаться в чужом теле, отравляя ци. - Тебя устраивает то, что происходит между нами троими? Минцзюэ вздыхает: - Не знаю. Как бы нам ни было хорошо... Всё равно Хуайсан прежде всего мой диди. Я не должен позволять ему манипулировать нами, но и себе трогать его там, где не должна касаться рука родного человека. А ты? Тебе это нравится? - Я не знаю, - так же честно отвечает Сичень. Хуайсан ему не брат по крови, да и нет каких-то родственных уз, что будто бы облегчает его ношу и делает вполне себе приличным обстоятельством. Но он уже взрослый, он так же, как и Минцзюэ, должен понимать последствия подобной связи. Если уж это когда-нибудь и прекратится, Хуань все равно уже будет крепко привязан, а значит, Хуайсан всегда сможет вить из него верёвки и дальше, делая для себя послабление жалобами на тяжёлую судьбу. Да и сам Хуайсан может привязаться, и в будущем из-за этого сильно страдать. Даже если это прекратится, трудно будет вернуться к тому, что было раньше. Но, если быть откровеннее, Сичень всё равно уже привязался к этому шкодливому, иногда хнычущему юноше с его лёгким характером, тягой к творчеству; привязался к перепалке братьев, которая никогда не приходила к драке, но часто доводила до едва сдерживаемого смеха её свидетелей. Даже к Хуайсану в постели Сичень привык, ведь Хуайсан такой ласковый, а ещё и активный, и они с дагэ быстрее доходят до конца, чем когда они проводят время вдвоём. Но вот что это за чувство? Можно ли говорить о чём-то ином, помимо привязанности? У Сиченя в своём личном своде правил чёрным по белому написано, что нельзя ложиться в постель к другому без чувств. Минцзюэ он любит, Минцзюэ он отдал однажды свою ленту (чтобы не довести дядю до удара раньше времени, пришлось взять другую), и она всегда находится у Минцзюэ в рукаве. Сичень знает, что и он любим, иначе не было бы этих долгих разговоров, тёплых взглядов и тихих признаний, не было бы и весенних игр, ведь и у дагэ есть принципы. Сичень выныривает из своих мыслей и переводит взгляд на дагэ. Тот мягко поглаживал по голове брата, словно щенка, который долго баловался и только сейчас смог уснуть. Сичень видит это тепло, невидимое, но вполне ощущаемое в глазах старшего, когда тот смотрит на брата. Он не может не улыбнуться, испытывая схожие чувства. С тихим смехом Сичень утягивает Минцзюэ в объятия, и оба быстро засыпают, нежась в объятиях друг друга. Сичень знает: когда-нибудь они точно примут правильное решение.