Ледяные грёзы

Сюэ Ян долго ворочался на жёстком полу, пытаясь уснуть. Дверь похоронного дома не закрывалась плотно, а при сильном ветре и вовсе постоянно качалась, то закрываясь, то открываясь и впуская с улицы ледяной ветер. Сено не согревало, одеяло уже давно прохудилось, а длинные конечности касались холодного пола. Сюэ Ян уверен, что в подобную ледяную ночь даочжан точно что-нибудь придумал бы, чтобы согреть их с А-Цин: нашёл бы тёплую одежду, набрал больше сена, починил дверь, расжег костёр - сделал бы что угодно, чтобы двое его спутников согрелись, и Сюэ Ян не мучился бы и не проклинал свою жизнь в сотый раз. Таков был его даочжан. Сюэ Ян не выдержал и резко поднялся. Он пододвинул к двери тяжёлую каменную плиту, наконец перекрыв путь холодному ветру. Теперь должно быть легче. И Ченмэй вновь готовится ко сну, прикрывает глаза, но даже сквозь плотно сомкнутые веки он все равно видит белые одежды. Сюэ Яну нечего скромничать: он прекрасно осознает, что в его жизни было много событий, когда ему давался выбор сделать либо хорошее, либо плохое, и каждый раз он делал выбор не в сторону лучшего варианта... или хотя бы более гуманного. Он не жалел никого и ничего, когда уничтожал клан Чан, не раскаивался в том, что когда-то отравил Цзычэня, хоть это и привело к слепоте его даочжана в дальнейшем. Его вина есть, но, с другой стороны, даочжан сам виноват, нечего таким добрым и жертвующим быть. Вот как после этого верный друг тебя отблагодарил, даочжан? Но были всё таки две вещи, о которых Сюэ Ян всё же сожалел. Во-первых, что, будучи предельно осторожным человеком, все равно подумал, что может доверять шлюхиному сыну Гуанъяо. Во-вторых, что наговорил в порыве эмоций ненужных вещей, из-за чего последний человек и на самом деле единственный человек, кто искренне заботился о нем, покончил с собой на его глазах, перерезав себе горло. А ведь могло бы быть всё по-другому. Ладно, Гуанъяо из жизни тяжело выдавить, но вот что если бы он не говорил тех страшных слов? Если бы не тронул Цзычэня? В конце концов, разве он не может предаться фантазиям? Ведь все могло быть по-другому. И он видит это "другое". Он живёт в похоронном доме рядом с даочжаном, разделяя совместный быт на троих (куда уж без Слепышки). Даочжан, как обычно, оставляет ему конфету, отправляясь на ночную охоту. Они вместе ходят на рынок, ремонтируют старый похоронный дом, и постепенно ветхое жилище превращается в уютный и всегда тёплый дом. Даочжан доверчиво сжимает его руку, когда Сюэ Ян помогает ему спуститься, подняться, когда забирает тяжёлую корзину с продуктами и несёт сам. Даочжан смеётся с его шуток, какими бы глупыми они не были. А-Цин, конечно, хмыкает и бормочет, что шутки совсем не смешные, а потом просит даочжана рассказать какую-нибудь историю. И даочжан рассказывает. Эту историю он рассказывал неделю назад, но никто не решится сказать это даочжану, вместо этого вслушиваясь в тихий успокаивающий голос. Он всегда успокаивает, убаюкивает. Сюэ Ян с А-Цин засыпают, не слыша, как даочжан, заслышав чужое сопение, мягко смеётся. Он осторожно подхватывает девочку на руки и переносит на постель. Сюэ Яна же он не хочет будить - просто накрывает своим одеялом и отдаёт свою подушку. Но ночью, когда даочжан уже спит непробудным сном, Сюэ Ян поднимается, опускается на колени около даочжана и осторожно прикасается губами к чужой прохладной щеке. Скоро уже он будет целовать его по-настоящему, не стесняясь, что вообще не свойственно для него. Когда пройдёт несколько таких, похожих друг на друга, но по-семейному уютных, спокойных дней, Сюэ Ян уже будет не красть поцелуи, пока любимый человек спит. Он уже в свете дня будет прижиматься ртом к чужому теплому рту, ловя своим не стон, но нежный смешок. Даочжан все же даос, со своими обетами, совсем девственный, чистый, поэтому смущается при подобных контактах. Но Сюэ Яну безумно нравится, что, стесняясь, даос почти не краснеет, но зато становится очень неловким и начинает чаще смеяться. В один момент он может целовать лицо своего спутника (уже любовника), а в другой - прижиматься к чужой груди, перебарывая собственное смущение. В груди Сюэ Яна - весна, солнце, согревающее, но не обжигающее больно. Сюэ Ян уже давно не думает о Гуанъяо, о великих орденах. Смысл его настоящей жизни хоть и не видит, но зато очень вкусно пахнет, красиво говорит и вкусно готовит. Смысл его жизни носит белые одеяния, носит всегда с собой Шуанхуа, а ещё часто вырезает из дерева разные фигурки, которые занимали своё место у постели А-цин. Смысл его жизни ложится к нему ночью, когда А-Цин засыпает и тихо рассказывает что-то интересное из той далёкой, незнакомой Сюэ Яну жизни, когда не было преступника Сюэ Яна, когда Синченю не пришлось столкнуться с Цзинь Гуаньшанем; о жизни, которая Сюэ Яна привлекает, ведь она связана с его даочжаном. Любовь совсем изнежила этого жестокого в прошлом босяка. Ну и что! Главное, что теперь он просыпается по утрам и сразу чувствует прилив сил, в его груди не тупая ненависть, причиняющая вред окружающим и себе. И это чувство, словно лёгкие очистились, позволяет ему наконец полноценно дышать. А потом приходит Сун Лань... Сюэ Ян не убивает его, и тот встречает старого друга. Конечно, он всё рассказывает: и об убийствах, совершенных Синченем из-за чужого обмана, и о том, кем на самом деле является его спутник. Сюэ Ян прячется, но видит, как повязка на глазах даочжана темнеет, пропитывается кровью. Сун Лань прижимает к себе верного друга, успокаивает. Они думают, что делать с ним, с Сюэ Яном. Отношение Синченя к тому образу, несколько фальшивому, но имеющему общее с врагом, поменялось. Наверняка, ему тяжело думать о наказании. А Сюэ Яну плохо, ведь ладно, он скорее всего умрёт, но вот даочжану вновь придётся делать тяжёлый выбор. Не сделает ли он с собой что-то плохое? Нет, конечно нет, рядом с ним Сун Лань, вот как он заботливо поглаживает Синченя по спине, что-то шепчет, улыбается широко. Так широко, что невольно хочется сломать все его зубы и сделать из них ожерелье. Нет! Это совсем не нравится Сюэ Яну! Это не то! Он хочет жизнь, где он остаётся жив, но Синчень не уходит от него вместе с Сун Ланем! Вот если бы Сюэ Ян не отравил Цзычэня, если бы список его преступлений был короче, если бы даочжан к нему быстро поменял отношение, узнав историю о бедном мальчике, хотевшем конфеты, но столкнувшемся с жестоким взрослым миром... Так много случайных переменных, игра с которыми может решить судьбу сразу двух-трёх людей, а то и целого клана. Уже на том этапе Сюэ Ян наделал делов и очень сложно принять решение при текущих обстоятельствах. Не познакомился бы с этой хитрой сукой Гуанъяо - не попал бы в Ланьлин Цзинь, и тогда, возможно, он и не встретился бы с Синченем. И вот тогда ещё была возможность выбрать светлую дорожку, но Гуанъяо бы не дал, в тот момент нет. В один момент Сюэ Ян думал даже винить его в том, что именно из-за него у него получилось полноценно столкнуться с Синченем только после резни в клане Чан. А после этого уже не имело смысла строить облик святого: после этого случая хорошее отношение к нему двух даочжанов было недоступно, и даже если бы он когда-то не решил отравить Цзычэня, не устраивать резню в храме Байсюэ, убийство целого клана ему бы не списалось. Уже тогда в глазах своего даочжана он был убийцей. Даочжан слишком праведный, принципиальный, у него не было шансов даже на мирный разговор с ним. Вновь в будущем пришлось бы притворяться, и вновь всё бы пришло к тому, что Сун Лань уводит Синченя, а Сюэ Ян остаётся один, презираемый всем заклинательским миром. Точно! Всё бы было хорошо, если бы Синчень просто забыл про резню в клане Чан! Ведь рассказывают же разные истории про травы, порошки, которые влияют на память, вычищая ненужные воспоминания. Возможно, Синчень забыл бы больше, чем история с кланом Чан и суд над Сюэ Яном, но так даже лучше. Было бы славно, если бы Сюэ Ян, обманом напоив даочжана подобным порошком, заставил бы того забыть и своего друга. Он бы был добрым, спрятал все свои шипы, постарался бы выскрести самое лучшее из своего сердца, чтобы очаровать даочжана. Он бы увёл его далеко, подальше от Великих орденов с их вечными хитросплетениями и интригами. Он бы сам нашёл уютное жилье и поддерживал бы даочжана во всём. Даочжан бы привязался к нему и когда-нибудь... когда-нибудь он влюбился бы в него. Иного исхода Сюэ Ян не видит. В холодной ночи Сюэ Ян краснеет, представляя прижимающегося к нему даочжана. Непривыкшее к какой-либо искренней ласке юношеское сердце трепещет, когда Сюэ Ян представляет и даже фантомно ощущает прикосновение щеки даочжана к своей щеке. Для такого даочжана он не заклятый враг, а сердечный друг, более близкий, чем Сун Лань. Сяо Синчень в этом мире зрячий, его прекрасные светлые голубые глаза ясно видят того, кто находится перед ним, но он не бежит, не злится - лишь прижимается ближе. Сюэ Ян бы отдал все, что у него скопилось за всю его жалкую жизнь, чтобы увидеть выражение лица Сун Ланя, увидевшего милующуюся парочку, состоящую из его праведного, слишком справедливого и светлого, чтобы быть простым человеком, друга и отребья вроде Сюэ Яна. Ах, а если бы его даочжан попросил своего друга в этот момент исчезнуть. Зная упрямого даочжана Суна, Сюэ Ян был уверен, что тот не уйдёт, может, просто скроется, но будет следить. Так даже лучше. Прямо на его глазах Сюэ Ян бы взял своего даочжана. Он бы вгрызался в его шею, как голодное животное, метил бы кровавыми отметинами светлую кожу, заставлял бы рыдать от удовольствия, а потом с видом жаждущего путника после недели в пустыне испивал бы эти слезы. Синчень бы кричал, царапался, плакал, а он бы... Нет-нет, даочжан не заслужил такого животного секса. Он заслуживал именно того, что называют занятием любовью. Сюэ Ян бы целовал его, касался мягко, обнимал, тискал, интересовался бы самочувствием. По природе в нем совсем нет жалости, а уж сюсюкаться с кем-то он не умел, но ради даочжана он бы старался. Сун Лань бы видел, что стонет его друг от удовольствия, что плачет от переизбытка чувств, что крепко сжимает в объятиях и сохраняет образ лишь одного человека... и не своего друга. Он бы ушёл, а Сюэ Ян остался. И в этот раз не один. Но это все сон. Сюэ Ян подскакивает, осматривается. Тёмный туманный город И, гнетущая тишина вокруг. Открытый гроб, и человек в белом в нём. И, к сожалению, именно это не является сном. Такие мечты, где даочжан жив, только и могут существовать в голове Сюэ Яна. Здесь же, в этой жестокой реальности, даочжан ему больше не сможет ни улыбнуться, ни сказать, какое он ничтожество. Сюэ Ян помнил, как после смерти даочжана он неделями выслеживал главу клана Чан, чтобы в один момент жестоко убить его. Это была уже месть не за себя, не за свой потерянный палец, а за Синченя, над которым глава Чан, сам того не осознавая, посмеялся, сначала попросив помощи, а затем отказавшись, оставив Синченя как дурака настаивать на справедливости, когда почти все были уже против него. Цзинь Гуаньшаню пришлось заплатить дорого, но Сюэ Яну уже на тот момент было противно, как большие деньги помогли человеку забыть о гибели своих близких. Вот если бы тогда он добрался до главы Чан и закончил дело, вот тогда точно было бы всё иначе. У даочжанов была бы возможность дальше расследовать дело и, в конце концов, они бы собрали множество доказательств и причастности Сюэ Яна к убийству клана, и его следованию Тёмному пути. Тогда бы Гуаньшаню нечем было крыть и, боясь того, что некоторые секреты секты будут вытащены наружу, он добровольно отдал бы Ченмэя под суд. А уж там мало вариантов, как может пойти его судьба: убийца, настоящий психопат, лишённый сострадания, так ещё отступник, каких после смерти Старейшины Илин, нужно было, по мнению других заклинателей, кончать без всякого голосования. Сюэ Ян не удивился бы, если бы его палачом оказался сам Чифэн-Цзунь, с самого начала следствия обещавший снять его голову с плеч. Но перед казнью Сюэ Ян бы выдал главе Не все секреты Гуанъяо, чтобы сын шлюхи даже после его смерти не смог бы спокойно вздохнуть. Его бы казнили, и он в последний момент жизни проклинал бы Сяо Синченя, всем сердцем ненавидя эту напускную святость, стремление к идеалу, не зная, на самом деле, как красива улыбка даочжана, какие нежные и прохладные у него руки, какой он на самом деле заботливый, как от него приятно пахнет и какой у него приятный голос. Лучше бы Синчень навсегда остался для него врагом номер 1.