Упущенное

      На Прагу только-только опустилась ночь, а она уже стояла на крыше, неловко поправляя недлинную юбку любимого трикотажного платья. На секунду вспомнился оставленный дома плащ и тёплый шарф — осень уже вступала в свои права и на высоте ощущался ледяной ветер — она невольно поежилась, с завистью наблюдая за расхаживающей вперёд-назад по крыше Селестиной — та надела один из своих безвкусных, зато очень тёплых свитеров и сейчас о холоде не думала. Начало встречи прошло скомкано, туманно. Честно говоря, девушка запомнила только внимательный и слишком уж откровенно ласкающий взгляд серебристых глаз, внимательно наблюдающих за её движениями.       Дальше — бессмысленно банальный разговор, пустой и немного скованный — они оба не хотят разговаривать. Яна не умеет в искренность — некому было научить — вместо слов у нее прикосновения, односмысленные взгляды и прямой намек на кончиках пальцев. Только вот ему девятнадцать — он её намеков не улавливает, только лишь смотрит, свято наивно уверенный в том, что нельзя — ни прикоснуться, ни приблизиться, ни поцеловать. А ему можно — она ему вообще всё готова позволить, потому что не может больше. Не может вынести назойливого голоса Алекса, не может вынести просьбы отца встать с очередным незнакомым мужчиной поближе, не может вынести вопросов матери и молчаливого сочувствия брата, потому что знает, что не готова к происходящему. Ей семнадцать — она школу всего три месяца назад закончила, а все вокруг уже просят слишком многого. А она лишь молчит и кивает, как эти игрушки-болванчики, которые их охранник-слэш-водитель зачем-то коллекционирует в бардачке черной машины. Яна отвечает на автомате, немного рассеянно — не задумывается, правду только что сказала или по привычке приукрасила, только думает всё не о том. Не о словах. Из-за тучи выходит острый серп луны, и девушка задумчиво ловит золотистый луч на кончики пальцев. Пропускает энергию через всю себя, позволяет ей прокатиться тёплой волной по оледеневшим венам и застыть тяжестью в крошечной золотой цепочке — под рукавом платья её и вовсе не видно.       Она смотрит ему в глаза. Серьёзно, долго — так, как может только она, — с очаровательной смесью намека и осуждения. Потому что он должен был сделать это давно — еще в присутствии других на бесконечных фисташках, еще при первой встрече в школе, ещё на плоской крыше. Яна на секунду задерживает дыхание и концентрирует двуликую магию во взгляде, заставляя оробеть, почувствовать и — наконец — унять дрожащие пальцы. Он в своей осторожной манере прижимает её к себе за талию, целуя в губы, и сердце снова начинает биться. Она прижимается ближе, хватается холодными ладонями-пальцами за горячую кожу и пытается согреться, плавится и растекается по стеклянному куполу, реагируя слишком эмоционально для безразличной ко всему. Лунный морок действует ровно пять секунд — она считает. Видит его пораженный взгляд в момент осознания, чувствует дрогнувшие пальцы, тем не менее не только не оттолкнувшие её, но и прижавшие немного ближе, и жмурит глаза — чтобы не увидеть разочарования или гнева — только потому что сама разочаровывается и злится слишком часто. Яна отстраняется первой. Неловко отводит взгляд и дотрагивается тыльной стороной ладони до горячей щеки, старается не отрывать взгляда от цветной панорамы города, затуманенной ночной темнотой.       — Ты могла просто попросить, — внезапно хрипло говорит юноша, пару раз кашляя и наблюдая за ее реакцией. Девушка сомневается одну ничтожную секунду, взвешивав все «за» и «против».        — Это было бы не так эффективно, — уголки губ дергаются в незаметной улыбке, и теперь она целует его первая. Смело, уверенно, напористо, нагло. Так, как умеет, без всякой магии и морока, оставляя яркий след красной помады на чужих губах и зарываясь пальцами в мягкие волосы.       Через ничтожные минуты вместо огней ночного города они оказываются в темноте небольшой комнаты с зашторенными окнами и скрипучим паркетом. В перерывах между ленивыми поцелуями Яна нехотя объясняет, что у ее семьи есть небольшая квартирка здесь, в Праге, и это ее комната — с двухместной кроватью, заправленной огромным тёмным пледом и дубовым письменным столом — абсолютно пустым, с одним лишь одиноким ночником на гладкой деревянной поверхности. Яна не стесняясь забирается на него, чтобы оказаться с Веней на одном уровне, чтобы смотреть на него не снизу вверх — как всегда, — но даже немного сверху вниз, упиваясь лестным обожанием в серых глазах.       Трикотажное платье легко снять через голову, не мучаясь с бесконечными молниями-пуговицами. Её шелковая завязка для волос изумрудного цвета каким-то образом оказывается на его запястье, и девушка не обращает на это внимания, пока он не связывает ей запястья одним легким движением. В моменте это кажется слишком невинно смешно, потому что снять завязку для волос — слишком просто, нужно всего-то пальцами пошевелить, только она всё равно этого не делает.       Это всё кажется таким стыдным, смущающе сладким, что хочется закрыть глаза — и в то же время хочется продолжать мучать себя образами чужих сильных рук и чётких линий пресса. Яна никогда не думала о ком-то в таком плане — никогда не размышляла, как выглядит мужское тело под несколькими слоями одежды, а здесь не может перестать смотреть, запоминая бесстыдный образ, отпечатывающийся где-то на самом краешке её сознания, представлять, как он выглядит без хлопковой футболки, и никак не может заставить себя раздеть его. Утешается собственным воображением. Влажная нежность между ног стекает липкой смазкой по внутренней стороне бедра, размазывается по пальцам и бесцветно впитывается в темное белье, пока он бережно подхватывает ее под бёдра, легко бросая на мягкий матрас огромной кровати. Как будто она ничего и не весит.       Она смотрит почти умоляюще, хотя просить (а уж тем более умолять) о чем-то совершенно не привыкла. Руки безвольно хватаются за чужую шею, и Яна жмурит глаза, больше не умея выдержать чужой тяжелый взгляд, спускающийся красными пятнами стыда по шее к груди.       — Поцелуй меня уже, — шипит она скорее от пожирающего смущения, желания закрыться или наоборот развести ноги шире, позволив ему все то, о чем приличные девочки не должны даже думать. Строгое воспитания матери в момент мокрого поцелуя дает очевидный сбой.       Почему-то она даже не помнит, как оказывается на этой кровати прижатая к чёрным простыням весом чужого тела, — знает, что это было где-то между третьим и тринадцатым поцелуем, после того, как появляется первая складка на валяющемся на полу платье, но до того, как инстинктивный и обязательный в таких ситуациях стыд охватывает ее с головой, — остается только лишь безвольно наблюдать, да растерянно ловить ощущение влажного удовольствия где-то ниже пояса. Он не спешит, хотя времени у них в обрез. Расстегивает кружева лифчика, поцелуями успокаивая нарастающее смущение, проводит языком по длинному, шершавому шраму над правой ключицей, и сухими губами дотрагивается до мягких линий пресса, проступающих на впалом животе.        — Можно? — Горячие ладони ведут по её острым линиям-очертаниям все ниже. Она кивает несколько раз, дергано, неровно, немного отчаянно, и больше ничего не говорит, наблюдая за тем, как он медленно поддевает возбужденно дрожащими пальцами резинку её трусов. Приподнимает бёдра, и молится, чтобы он делал все быстрее, только бы больше не испытывать этого отвратительного ощущения обнаженности, беззащитности перед ним, отключая ту часть мозга, которая просит его не торопится, убеждая себя наслаждаться происходящим.       Она лежит перед ним голая, скинувшая последнюю оболочку, защищавшую от окружающей среды, обнажившая каждый изъян своего тела, каждый шрам и царапину, тонко прорезающую нежную кожу то тут, то там, каждый синяк, темнеющий ночным небом по разбавленной молочности персикового загара. Он полностью одет. Яна ощущает себя униженной, растерянной, слабой, готовой исполнить любое желание человека над ней только потому, что у него есть одежда, а у неё нет.       Становится жарко. Она пытается освободить вмиг похолодевшие на контрасте слабые пальцы, но он не позволяет. Вместо этого сам насмешливо уверенно подносит руку к влажному лону, медленно оглаживает горячее естество. Обводит клитор большим пальцем, несильно надавливая — она дрожит и кусает губы, потому что этого более чем достаточно, и этого мало, и этого слишком-слишком-слишком много и ей хочется убрать его руку, и снова прижать к себе, и… она инстинктивно пытается свести бёдра вместе. Его пальцы ощущаются грубее и больше её собственных, шершавее, и этот контакт грубой кожи с нежностью женской сути сводит её с ума.       — Это… хорошо? — Ей кажется, что он издевается. Потому что она вся в постыдной краске, спускающейся от щек по шее к голой груди, потому что липкое удовольствие течет по её бедрам более чем однозначно, потому что она еле дышит. Простое «хорошо» не может описать всего, что Яна чувствует, но приходится активно кивать за невозможностью выразить эмоции в словах.       Смазка течет по бедру к коленке, а он лишь бесстыдно проводит языком по мокрому следу, не прерывая зрительного контакта между ними. Нервы на пределе. Кажется, что ещё одно прикосновение, и она кончит, запрокидывая голову назад и прокусывая губу до крови, а он только тянется вверх, медленно лаская и упиваясь её беззащитностью, готовностью повернуться спиной и подставить двуликую линию под кинжал без капли сожаления только если он позволит ей кончить.       Она видит, что у него стоит, но может лишь бессмысленно дышать, раздетая и слабая, больше уверенная в теории плоскости земли, чем в собственном рассудке. Наконец избавляется от завязки, связывающей запястья вместе. Поднимает тяжелую руку и поддевает его футболку, проводя по низу живота и разводя ноги немного шире, давая ему больше места между ними. Осмелев. Почувствовав свою власть над ним.       — Раздевайся, — не просит, приказывает. Голос немного дрожит от пьянящего ощущения власти, заключенного на кончиках нервных окончаний, напряженных до предела.       Он повинуется. Медленно стягивает хлопковую футболку через голову, обнажая ярко выступающие мышцы, и Яна замирает. Это намного лучше воображения, у неё перед глазами все плывет, и все что она может — это смотреть и бесконечно дотрагиваться до твердых мышц пресса, плавиться под чужими руками и закатывать-закрывать глаза. Когда их взгляды наконец снова соприкасаются, они не могут оторваться. Целоваться с открытыми глазами — странно и непривычно, но когда ощущения выкручены на полную можно только так. Он снимает джинсы и остается в одном белье, сохраняя то небольшое преимущество в виде банальных боксеров от Calvin Klein, пока Яна не ведёт пальцами от груди ниже, к самой резинке, не осмеливаясь раздеть его до конца, стереть границу.       Кажется, когда голая кожа соприкасается, что-то должно взорваться, но ничего не происходит. Яна дышит слишком шумно, и смотрит широко раскрытыми глазами, не осмеливаясь отвести взгляд от чужого лица хоть немного ниже и пытаясь запомнить, выгравировать на коре мозга каждую веснушки-родинку на бархате раскрасневшихся щек. Красные пятна стыда перетекают в персиковую бледность загорелой кожи. Должно быть больно, но она чувствует нечто противоположное — теплое, приятное, растекающееся истомой по всему телу. Чувствует себя нужной, использованной и грязной, но нужной, ощущая внутри горячее, пульсирующее, растягивающее возбуждение, принадлежащее уже не ей одной, но им обоим, разделенное между ними и поэтому такое особенное, совершенное. Он медленно качает бедрами вырывая из неё судорожный полувсхлип-полустон.       Движения тела кажутся совершенно естественным, звук соприкосновения разносится по тишине полутемной комнаты застывающими на стенах картинками-тенями, и ей остается лишь подаваться ему навстречу и дышать чрезмерно громко, только потому что она не привыкла стонать. Он целует её ключицы-груди-ребра, кусает и оставляет желанные, запретные следы, пока она отчаянно ненамеренно царапает его спину в попытках хоть немного убежать от собственного наслаждения, удержаться за реальность. Мысли взрываются. Их миллиард, они кишат в сознании ничего не значащим роем из сотен полосатых желто-черных пчел, их слишком много, но Яна не может понять ни слова: все они такие смазанные и расплывчатые, что на фоне яркого удовольствия, накатывающего волнами, становятся совершенно бессмысленными. В какой-то момент они ловят темп слишком быстрый, синхронизирующийся с как будто бы нарастающим шумом на улице и гулом в ушах, и она больше не может думать ни о чем, кроме него — и ловит себя на том, что эти мысли, эти пошлые чувства и эмоционально резкие движения, затрагивающие внутри неё нечто в смысле совсем не физическом (хотя и это тоже), это всё зачем-то слишком остро задевает ее восприятие мира вокруг, это всё заставляет её сжиматься и хотеть больше, сильнее, быстрее. Капельки пота перемешиваются со слезами удовольствия, щекотными полосками стекающими вниз и размазывающими каждую эмоцию по лицу, обличая её насквозь.       Внезапно, голова пустая. Логического мышления не существует, мыслей и суждений в любом другом виде нет, и эта пустота разливается оргазмом по всему телу, проходясь импульсом удовольствия по кончикам лопнувших нервов, ещё секунду назад напряженных до предела, но не выдерживающие давления. Она чувствует, что он хочет отпустить её, освободить от чувства горячей заполненности, и хватает за плечи острыми пальцами: «Только попробуй». Он глухо стонет в ее губы.       Она дрожит. На губах застывает приторный вкус слабости, размазывающийся капельками соленого пота по лбу и медленно стекающий по подбородку к шее. Тёмные волосы липнут и щекочутся, от осторожной укладки и следа не осталось. Когда он нехотя отстраняется, тяжело дыша и пусто смотря в потолок, Яна ощущает горячие следы удовлетворения, спермой облизывающие её бёдра и неосознанно подносит пальцы к белой субстанции. Облизывает их. Морщится, и снова безвольно опускает руку на простынь, бессмысленно наблюдая за причудливой тенью на потолке и множеством отблесков фар проезжающих по улице машин. Веня целует её в висок.       — Я приму таблетку, — успокаивает скорее себя, чем его, разглядывая белые следы почему-то более отчетливые на внутренней части правого бедра. Считает от тысячи до ста через семь, пытаясь прийти в себя. Устало переворачивается на бок, подставляя лицо под ленивые поцелуи и прикрывает глаза. Девятьсот семьдесят девять. Девятьсот семьдесят два. Девятьсот шестьдесят пять.       Приподнимает голову от подушки только досчитав до восьмисот восьмидесяти восьми. Заставляет себя подняться на ноги. Коленки дрожат. Она вся потная. Над левой ключицей расцветает засос, и она замечает следы зубов на своих ребрах, только чужие горячие прикосновения все равно горят ярче и сильнее фантомной боли от этих незначительных меток. Яна достает из скрытого кармана платья салфетки и вытирает ими бёдра, сгорая от стыда и неправильности происходящего. Застегивает лифчик. Кладёт три сложенные пополам салфетки в трусы, с отвращением отмечая липко-вязкую субстанцию, продолжающую вытекать из неё, и наконец кое-как напяливает платье, в один миг вдруг ставшее неприятным к телу, слишком обтягивающим и сковывающим. Внезапно, нагота кажется приятнее и естественнее этих тряпок. Он одевается намного быстрее, хотя и заторможенно, как-то совершенно растерянно и озадаченно наблюдая за ней и её дерганными движениями.       — Ты сотрешь мне память? — Как-то горько уточняет Веня, уже привычно укладывая тёплые ладони на её талию. Она отводит взгляд. То, что он предлагает — единственное правильное решение, и она это понимает, как никто иной. Ей бы сейчас поймать в ладонь пучок лунного света, пропустить через всю себя, да сконцентрировать в глазах, в словах, во внушении, только это до очевидного невозможно. Неправильно.       — Нет, — Яна обхватывает руками его шею, ведя дорожку поцелуев от подбородка до шеи и оставляя на ней засос. Просто на всякий случай. Отстраняется, любуясь на собственную работу, проводит по следу ногтями, ловит чужую улыбку на собственные губы. — Но ты никому не скажешь, правда? Это будет наш маленький секрет.       — Конечно, — сама мысль о том, чтобы иметь общий с ней секрет возбуждает. Веня ведёт ладонь ниже, проводя по голому бедру и ощущая на кончиках пальцев горячую влагу.       Ветер касается разгоряченного тела, и Яна ежится от холода. Алекс смотрит на неё с проницательным интересом, многозначительно щурится и усмехается, провожая взглядом руку астра, тянущуюся от её талии к серебряному браслету. Мальчишечьи перепалки пролетают мимо её сознания. Переживая болезненную трансформацию, она не может перестать думать о его руках, взглядах, губах, и не слышит ничего из того, что ей шепчет Селестина, раздосадованная и недовольная. Не оборачивается. Обернуться для неё означает предать саму себя, предать свое происхождение и ту крошечную частичку чести, которую не успела расплескать слезами смущения и удовольствия по простыням — или так ей хочется думать. Обернуться — значит никогда больше не суметь взлететь. Обернуться — навеки остаться в этой комнате головокружительно голой или на крыше-куполе с блестящей энергией на кончиках пальцев. Обернуться — сдаться в его объятия. Она не оборачивается.       Оказываясь в родной комнате, она первым делом запирается под горячим душем, чтобы смыть грязь: его взгляды, его прикосновения, его следы, его запах и его суть с беспомощно слабого тела. Белая ночнушка спадает почти до пола и закрывает поврежденную кожу. Селест пытается с ней поговорить, что-то спрашивает и бесконечно много жалуется на Тима. Яна не слушает. У развилки, перед которой она оказалась, слишком много дорог, и она не знает какую выбрать, поэтому ложится спать с одной назойливой мыслью — поскорее все забыть.       На утро её тошнит от собственной слабости и голой пустоты в голове. Она все помнит.