Исключительно на случай твоей смерти

             Фукудзава лениво разлепляет глаза от лёгкой дремы, вглядываясь в ночную полутьму. Луна с улицы заглядывает в комнату как любопытный прохожий, а может даже вор, лучом фонарика, освещающий комнату.       Смотреть было на что где-то четверть часа назад, теперь они с Мори уставше-разомлевшие лежат в обнимку.       Мори сегодня льнёт к нему едва ли не отчаянно. Гладит, прижимается и даже сейчас измученно цепляет пальцами тело, обводит контуры шрамов. Фукудзава к его прикосновениям уже привык и даже расслабился.       Огай подхватывает его руку за запястье, подносит к полоске света идущей аккурат через кровать, и на свету переплетает их пальца.       Фукудзава ведёт носом к тёмной макушке и клюет в маковку. Мори чуть потряхивает рукой, распрямляя пальцы и выравнивая их ладони – почти одинаковые по размеру, но у Огая пальцы чуть тоньше и элегантнее, да и мозолей меньше. Они оба смотрят на сложенные ладони и думают о своём. В красных глазах блестит что-то неизведанное. У Фукудзавы слишком медленно ворочаются мысли, чтобы это заметить.       Они так и засыпают в объятьях, вновь переплетая пальцы рук.

***

      Утро Фукудзаву встречает лёгкой головной болью от вчерашних бокалов вина и прикосновениями холодных рук к торсу. Юкичи довольно вздыхает и Огай так дёргается от этого звука, будто его поймали на чём-то до ужаса неприличном, смотрит в сонные глаза растерянно, впрочем, рук от чужого тела не убирает.       – Что Вы делаете? – у Фукудзавы голос тих и скрепуч с утра, но всё равно полон заученной формальности.       Мори не отвечает, смотрит ещё секунду в глаза, а дальше их отводит и возвращается к своему занятию. Ведёт по прессу вниз, большими пальцами по тазовым костям, спускается по ногам ниже: бёдра, голени, лодыжки, щекочет пальцы; и возвращается обратно. В глаза всё ещё не смотрит – закрывает их даже, наизусть гладит каждый шрам на груди и руках.       Юкичи честно забывает, как дышать во время этой не-прелюдии. Что-то здесь не так.       Когда Огай дотрагивается до рубца на плече – его любимый, ведь ему он и палач, и лекарь – Юкичи цапает за руку, прижимает её к губам. Выходит почти трепетно. Мори наконец поднимает взгляд.       – Так что ты делаешь?..       – Стараюсь запомнить.       У Огая голос тоже хриплый, но как-то даже болезненно. Фукудзава невольно тянется ко лбу – холодный.       – Зачем?       Мори смотрит долго, потом отводит и свой взгляд, и чужие руки, садится рядом и признаётся стене напротив кровати:       – Чтобы я мог тебя воссоздать.       Фукудзава тоже подтягивается на руках, садится и думает.       За окном шуршат первые автомобили, в кровати нежатся лучи солнца. Секверен день, когда так погоже снаружи, и так гадко внутри.       – Трахаться тоже с ним будешь?       Огай вспыхивает возмущением, поворачиваясь всем телом, вот только быстро теряет запал и просто прилегает на чужое плечо.       – Нет, – улыбается сам себе, – нет, это... исключительно на случай твоей смерти.       Юкичи хмыкает почти развеселёно и старается передать крохи спокойствия, поглаживая острое плечо.       – Надеюсь хотя бы от твоей руки. Мори уже откровенно давится смешком.

***

      Маленькая ручка Элизы покоилась в его руке. Покоилась правда не совсем правильное слово – покоилась это про бездействие, а он пытался её то ли удержать, то ли отпустить. Элиза улыбалась:       – Ринтаро... Он помнил, как сказал своё настоящее имя маленькой светловолосой пациентке. Тогда будучи ещё студентом – девочка была его первым пациентом. Такая шутка: он был её старше, но ещё неимоверно молод, а она, будучи ребенком, была уже очень и очень стара.       Он заглядывал к ней в палату после занятий просто так, поболтать, а она не чаяла в докторе души – стрекотала на своём ребячьем и рисовала что-то для него. Странная из них была компания.       Ошибка тоже была странная. Глупая. Не врачебная. Ему все говорили, что он не виноват, просто иногда так бывает.       Последняя, какой он её запомнил – на прозекторском столе со стежками от вскрытия. Он был не виноват.       Ему казалось, что не доглядел. Не узнал, не услышал, не увидел.       Так он навсегда запомнил, чего может стоить даже малейшая невнимательность.       Если присмотреться к телу Элизы сейчас (разумеется, никто кроме него не может этого сделать), можно увидеть след от тянущегося через всё тело разреза.       Это – напоминание. Это – вечная вина.       Он уже давно не врач. Его (не)ошибка теперь стоит гораздо-гораздо дороже.       Поэтому-то ручка Элизы в его руке, вспыхивая в цвет способности, увеличивается в размерах. Пальцы грубеют, покрываясь мозолями. Красненькое платьице в зелёную юкату. Лазурь глаз в блеск стали. Блонд в пепел.       – Ринтаро... – уставше-хрипло, нежно, но по-взрослому.       Он сравнивает их ладони. Да, точно такие, какие и должны быть – его собственные руки чуть тоньше и изящнее, мозоли только на пальцах, которыми необходимо держать кисть для письма.       Мори улыбается. Его способность впечатлённой не выглядит. Фукудзава крайне редко улыбался.

***

      И пусть по организации ползут слухи, что отныне правая рука босса – бывший глава бывшего вооруженного детективного агентства. Пусть. Особо настойчивым всегда можно вырвать глаза, отрезать уши, обрубить языки. Пусть. Это ведь... исключительно на случай твоей смерти.