Семь дней в июне

      Лето 1900 года выдалось душным, даже в тени лип воздух в открытой галерее стоял густой, пропитанный запахом нагретой древесины и воска. Трубецкой редко пользовался этим переходом — узким, застланным выцветшим ковром, с потолком, низко нависающим над головой. Галерея на втором этаже восточного флигеля вела в сад окольным путём, но именно поэтому здесь почти не было слуг, а значит, и лишних взглядов.       В тот раз он решил проверить целостность деревянных орнаментов и, если нужно, отправить плотника для починки — поместье Трубецких было построено ещё задолго до его рождения, и следить за его сохранностью теперь приходилось постоянно — с появлением в этом доме княгини Аркадия постоянно преследовало желание что-то улучшать и приводить к былому виду.       Двигаясь в полумраке арочного проёма, сквозь резные ажурные стенки перегородок он внезапно заметил какое-то мимолётное движение. Затаив дыхание, князь положил руки на перила и подался вперёд.       Алиса лежала прямо на траве, под раскидистым дубом, в простой белой блузке и юбке. Солнечные блики скользили по её голым икрам и розовым пяткам, по стройным ногам, то вздымающимся в воздух, то сгибающимся в коленях, то скрещивающимся в лодыжках. Юбка из тёмно-синего батиста сползла, обнажив бледную кожу, и каждый раз, когда правая пятка касалась левой, в складках ткани вспыхивал солнечный зайчик. Распластавшись, подобно лягушке, перед ней лежала раскрытая книга.       Аркадий отшатнулся в тень галереи, чувствуя, как кровь приливает к вискам.       С самого начала лета княгиня предпочитала проводить дни в одиночестве, но он был уверен, что всё это время она отдыхала в своих комнатах или библиотеке. Осознание того, что он прикоснулся к какой-то особо интимной стороне жизни супруги, заставило щёки предательски вспыхнуть. Вот уже полгода как они женаты, но до сих пор Трубецкой ощущал, насколько чужими и незнакомыми людьми являются они друг для друга. Было бы нечестно сказать, что он не пытался сблизиться с Алисой, но все попытки из раза в раз натыкались точно на ледяную стену: Алиса упорно отрицала тот факт, что состоит в браке, и категорически отказывалась признавать любые его проявления. В том числе и платонические и дружеские отношения.       Она отчаянно отстаивала своё личное пространство и потому даже на расстоянии, без шанса быть обнаруженным и подвергнутым наказанию, Аркадий чувствовал, что должен покинуть это место.       Но ноги предательски не слушались.       Следующие дни слились в сплошную сладостную пытку.       Он приходил сюда ровно в полдень, крался, точно вор в ночи, когда Алиса, словно по расписанию, появлялась в саду с книгой и парой туфель в руках. Аркадий прятался в глубине галереи, где тень от крыши падала гуще, и украдкой наблюдал сверху.       Она закусывала нижнюю губу, когда читала что-то волнующее, и поправляла волосы, забранные в высокий небрежный пучок, — чтобы не мешались, но всегда выбивалась одна прядка, которую Алиса то и дело накручивала на палец, не отправляя заколкой к другим. Смеялась — тихо, еле-еле слышно, — и тогда в груди князя что-то сжималось до боли. Однажды она, упёршись носками в траву, выгнула спину, как кошка. Блузка задралась, обнажив поясницу с родинкой у позвоночника, и Аркадию пришлось прикусить собственный кулак, чтобы удержаться от стона.       Он ловил себя на мысли, что запоминает каждую её привычку, каждый жест, словно собирая разрозненные страницы в книгу, прочитать которую у него никогда не хватит ни знаний, ни усилий.       Брак их был формальностью, скреплённой подписью министра и холодным взглядом Алисы на венчании. Полгода они жили под одной крышей, но между ними оставались целые миры. Она говорила с ним вежливо, но отстранённо, будто он был не мужем, а случайным гостем.       А он…       Он любил её. Безнадёжно, по-детски искренне, без права на ответ. Рассчитывать на это было бесконечно глупо, но князь с затаённой надеждой всё-таки представлял, что когда-нибудь… Да, возможно, когда-нибудь они станут настоящей семьёй. Они бы ездили на юг и долго плавали в море, подставляя потом спины нещадно палящему солнцу и наблюдая за выпрыгивающими из воды дельфинами. Они отправились бы в Пятигорск, к местам лермонтовских историй, и рассуждали бы о вкусе минеральной воды, стоя в беседке с другими парами. Оставляя детей на старую княгиню и роту гувернанток, уезжали бы во Францию, к Алисиным любимым круассанам и красным беретам. И дети… Дети бы тоже могли быть.       Взявшие лучшее от родителей, красивые, умные, не лишённые искорки непоседства, любимые и обласканные родительским вниманием, у них бы были самые прекрасные дети. И чего уж там мелкие капризы, детям бы Аркадий позволил купить любые игрушки, книги и одежду, да хоть зверинец на территории усадьбы построить!       Вырвавшись из мечтаний, он снова находил плавно покачивающуюся в воздухе ногу Алисы — туда, сюда, туда, как маятник, — и с тяжелым вздохом упирался лбом в перегородку, впиваясь пальцами в резные деревянные орнаменты. Жаль, что на практике она даже выслушать его не хочет. И поэтому всё, что ему оставалось, — наблюдать, как натуралист за дивным, но опасным цветком, издалека, чтобы не повредить хрупких лепестков. И надеяться на то, что однажды найдётся достаточно сильное противоядие, чтобы прикоснуться к прекрасному без риска параниться о шипы.

***

      На седьмой день Алиса не пришла.       Аркадий простоял у арочного проёма до тех пор, пока тень дуба не вытянулась до самых розовых кустов. Он уже собирался уходить, повернулся — и увидел её в конце галереи, прислонившуюся к косяку.       — Не приходите больше на этот балкон, князь.       Голос Алисы был тихим, но чётким. Она стояла прямо напротив, сбоку на неё падали последние лучи солнца, очерчивая тонкий силуэт золотой каймой.       — Я… — голос предательски дрогнул. Ничего путного сказать не получалось, словно все возможные слова встали поперёк горла комом.       — Я очень не люблю, когда за мной шпионят.       Аркадий почувствовал, как кровь приливает к щекам, а сердце медленно сползает в пятки. Лицо неприятно защипало и он ощутил себя попавшимся на пакости мальчишкой, чего не испытывал уже очень много лет. Он хотел извиниться, найти оправдание, но язык будто прилип к нёбу.       — Если поклянётесь молчать в те часы, пока я поглощена чтением, — продолжала Алиса, медленно приближаясь, — то можете располагаться в саду. Всё равно я никогда не использую шезлонги по назначению.       Она остановилась в шаге от него. В её глазах — не гнев, не насмешка, а какое-то странное спокойствие, заставляющее сердце биться чаще.       Аркадий сглотнул.       — Я… не хотел вас беспокоить.       — Знаю.       Алиса повернулась к выходу, но на пороге оглянулась.       — Завтра в полдень будет слишком жарко. Я выйду к четырём.       И ушла, оставив его с внезапной надеждой, тёплой и тревожной, как первый луч солнца после долгой зимы.